Институт Инновационного Проектирования | Роберт Шекли Координаты чудес
 
Гл
Пс
Кс
 
Изобретателями не рождаются, ими становятся
МЕНЮ
 
   
ВХОД
 
Пароль
ОПРОС
 
 
    Слышали ли Вы о ТРИЗ?

    Хотел бы изучить.:
    Нет, не слышал.:
    ТРИЗ умер...:
    Я изучаю ТРИЗ.:
    Я изучил, изучаю и применяю ТРИЗ для решения задач.:

 
ПОИСК
 
 



 


Все системы оплаты на сайте








ИННОВАЦИОННОЕ ОБРАЗОВАНИЕ
сертификация инноваторов
инновационные технологии
БИБЛИОТЕКА ИЗОБРЕТАТЕЛЯ
Это интересно
ПРОДУКЦИЯ
 

 


Инновационное
обучение

Об авторе

Отзывы
участников

Программа
обучения

Вопрос
Ю.Саламатову

Поступить на обучение

Общественное
объединение



Молодому инноватору

FAQ
 

Сертификация
специалистов

Примеры заданий

Заявка на
сертификацию

Аттестационная
комиссия

Список
аттестованных
инноваторов

Инновационное
проектирование

О компании

Клиенты

Образцы проектов

Заявка
на проект

Семинары

Экспертиза проектов

   

Книги и статьи Ю.Саламатова

Теория Решения Изобретательских Задач

Развитие Творческого Воображения

ТРИЗ в нетехнических областях

Инновации 
в жизни науке и технике

Книги по теории творчества

Архивариус РТВ-ТРИЗ-ФСА

Научная Фантастика
 
 
Статьи о патентовани
   

Наука и Техника

Политика

Экономика

Изобретательские блоги 

Юмор 
 
Полигон задач

ТРИЗ в виртуальном мире
медиатехнологий
       

Книги для
инноваторов

CD/DVD видеокурсы для инноваторов

Програмное обеспечение
инноваторов

Покупка
товаров

Отзывы о
товарах
           

Роберт Шекли Координаты чудес

 

«Ax, я закидывал свою сеть в их моря, желая наловить хороших рыб, но постоянно вытаскивал я голову какого-нибудь старого бога.»
Ф.Ницше «Так говорил Заратустра»
ЧАСТЬ I
ОТБЫТИЕ
Глава 1
День был на редкость бестолковый. Придя в контору, Том Кармоди чуточку пофлиртовал с мисс Гиббон, позволил себе возразить самому мистеру Уэйнбоку и добрых пятнадцать минут обсуждал с Блэкуэллом шансы футбольной команды «Гиганты». В конце же дня он яростно заспорил с мистером Зейдлицем — яростно, но совершенно не разбираясь в сути дела — об истощении природных ресурсов страны и беспощадном натиске разрушительных факторов, таких как совместное обучение, армейская инженерная служба, туристы, огненные муравьи, а также издатели дешевого чтива. Все они (так он утверждал) в той или иной степени ответственны за порчу ландшафта и за уничтожение последних милых уголков нетронутой природы.
— Ну-ну, Том, — сказал язвительный Зейдлитц. — Неужели это и в самом деле вас беспокоит?
И впрямь…
А мисс Гиббон, привлекательная, с аккуратненьким подбородочком, вдруг сказала:
— О, мистер Кармоди, я считаю, что вы не должны говорить такое.
Что он говорил такого и почему не должен был говорить — Кармоди так и не мог припомнить. И грех остался на его совести, неосознанный и неотпущенный.
А его начальник, пухленький и мягкий мистер Уэйнбок, неожиданно сказал:
— Послушайте, Том, а ведь в ваших словах, кажется, что-то есть. Я об этом подумаю.
Кармоди, однако, уже сам понял, что ничего особенного в его словах не было и думать об этом не стоило.
Высокий насмешливый Джордж Блэкуэлл, который умел говорить, не двигая верхней губой, и тот сказал:
— Думаю, вы правы, Кармоди, честное слово! Если они переведут Босса со свободной защиты на край, мы увидим настоящий пас А Кармоди, после дальнейших размышлений, пришел к выводу что это ничего не изменит.
Кармоди был спокойным человеком, с юмором преимущественно меланхолическим. Его лицо как нельзя лучше соответствовало характеру. Рост и мнение о себе — чуть выше среднего. Убеждения его были шатки, зато намерения — всегда самые лучшие. Пожалуй, у него была склонность к унынию. Впрочем, оно легко сменялось вспышками возбуждения, то есть он был циклотимиком. Рослые остроглазые мужчины с предками-ирландцами, как правило, циклотимики, особенно после тридцати.
Он прилично играл в бридж, хотя и недооценивал свое мастерство. Считал себя атеистом, но больше по инерции, чем по убеждению.
Его воплощения, с которыми он ознакомился в Зале Кармы, были сплошь героическими. Родился он под знаком Девы при управлении Сатурна, находившегося в Доме Солнца. Уже одно это говорило о его незаурядности. Но человек остается человеком: предсказуем и непостижим одновременно. Шаблонное чудо!
Кармоди покинул контору в 5.45 и сел в метро. Там его толкали и мяли другие страдальцы. Умом он сочувствовал им, но боками остро ненавидел.
Он вышел на 96-й улице и прошел несколько кварталов пешком до своей квартиры на Вест-Энд-авеню. Швейцар весело приветствовал его, лифтер одарил дружеским кивком. Кармоди отпер дверь, вошел внутрь и лег на кушетку. Жена его проводила отпуск в Майами, поэтому он мог безнаказанно возложить ноги на мраморный столик.
Мгновение спустя раздался удар грома, и в комнате полыхнула молния. Непонятно зачем схватившись за горло, Кармоди приподнялся. Гром громыхал несколько секунд, затем вострубили трубы. Кармоди поспешно убрал ноги с мраморного столика. Трубы смолкли, их сменили бравурные звуки волынки. Снова вспыхнула молния, и в ее сиянии возник человек.
Человек, одетый в золотистый плащ и оранжевые брюки в обтяжку, был среднего роста, коренаст и светловолос. Лицо как лицо, но без ушей. Он сделал два шага вперед, остановился, сунул руку в пустоту и выдернул оттуда свиток, изрядно порвав его при этом. Откашлявшись (звук напоминал бренчание испорченного шарикоподшипника), он сказал:
— Приветствия!
Кармоди не ответил: от неожиданности он онемел.
— Мы приходить, — сказал пришелец, — как неожиданный ответчик невыразимой жажды. Ваших. Другие люди? Нет, не так!
Буду это?
Пришелец ждал ответа. Кармоди доказал себе только ему одному известными способами, что все это происходит именно с ним и на самом деле. И спросил, как и полагается, когда все происходит на самом деле:
— Бога ради, что это значит?
Улыбаясь, пришелец сказал:
— Это для вас, Кар-Мо-Ди. Из сточной канавы «того, что есть» вам досталась малая, но замечательная порция «того, что может быть». Веселье, нет? Уточняю: ваше имя ведет к остальному. Случайность реабилитирована снова. Розоворукая Неопределенность хохочет во весь рот, а дряхлое Постоянство снова заперто в Пещере Неизбежности. Разве это не причина для? А почему вы не?
Кармоди встал, совершенно успокоившись. Неведомое перестанет быть страшным, когда оно становится назойливым. (Посланец, разумеется, это знал.) — Кто вы? — спросил Кармоди.
Пришелец понял вопрос, и его улыбка погасла. Он пробормотал себе под нос: «Туманно мыслящие извилины! Опять неверно обработали меня! Я мог уклониться, вплоть до смертельного исхода даже! Неужели они не могут прицелиться без ошибки? Ничего, я переработаюсь, переделаюсь, приспособлюсь…» Он прижал пальцы к голове и погрузил их вглубь сантиметров на пять. Пальцы затрепетали, будто он играл на крошечном пианино. И тотчас пришелец превратился в коротышку, лысого, в измятом костюме, с набитым портфелем, зонтиком, тростью, журналом и газетой.
— Так правильно? — спросил он. И сам себе ответил: — Да, вижу. В самом деле, я должен извиниться за неряшливую работу нашего Центра Уподобления. Только на прошлой неделе я появился на Сигме IV в виде гигантской летучей мыши с Уведомлением в пасти. И тут же увидел, что мой адресат из породы водяных лилий. А двумя месяцами раньше (я употребляю местные эквиваленты времени) при миссии на Фагму Старого Мира эти дураки из Уподобления оформили меня в виде четырех дев, тогда как правильная форма, очевидно…
— Я не понимаю ни единого слова, — прервал его Кармоди. — Будьте добры, объясните, что это все значит.
— Конечно, конечно, — сказал пришелец. — Но позвольте мне проверить местные термины. — Он закрыл глаза, потом открыл снова. — Странно, очень странно, — пробормотал он. — Из ваших слов, фигурально говоря, не складывается склад для моей продукции. Но кто я, чтобы осуждать? Неточности могут быть эстетически приняты. Все это дело вкуса.
— Что это значит? — переспросил Кармоди грозным басом.
— Это Интергалактическая Лотерея, конечно. И вы, сэр, выиграли главный приз, конечно. Изложенное соответствует моей внешности, разве нет?
— Нет, не соответствует, — сказал Кармоди. — И я не знаю, о чем вы толкуете.
Сомнение скользнуло по лицу чужестранца и тут же исчезло, словно его резинкой стерли.
— Вы не знаете? Ну, конечно! Вы, полагаю, потеряли надежду на выигрыш. И постарались забыть, чтобы избежать волнений. Какое несчастье, что я пришел во время вашей умственной спячки! Но никакого вреда вам не причинят, уверяю вас. Документы у вас под рукой? Боюсь, что нет. Тогда я объясню. Вы, мистер Кармоди, выиграли приза Интергалактической Лотерее. Селектор Случайностей для Части IV, Класса 32 Жизненных форм вытянул ваш номер. Приз (очень красивый приз, уверяю вас) ожидает вас в Галактическом Центре.
Тут Кармоди обнаружил, что рассуждает примерно так:
«Либо я спятил, либо не спятил. Если спятил, значит это бред, и тогда я должен обратиться к психиатру. Но в этом случае я оказываюсь в идиотском положении, ибо во имя смутных доводов рассудка пытаюсь отрицать то, что вижу и слышу. При этом в голове получается такая каша, которая только усугубляет помешательство; в конце концов моей несчастной жене придется положить меня в больницу.
С другой стороны, если я сочту этот бред реальностью, я тоже окажусь в больнице.
Если же я не сошел с ума и все происходит на самом деле, то это удивительная, единственная в своем роде случайность, приключение высшей марки. Очевидно (если это происходит на самом деле), во Вселенной есть существа, превосходящие людей по разуму. И эти существа устраивают лотереи, где имена выбираются по жребию. (Они имеют на это полное право. Не понимаю, почему лотерея не совместима с высшим разумом.) И, наконец, в этой предполагаемой лотерее выпало мое имя. Это большая честь: возможно, и Землю включили в лотерею впервые. В этой игре приз выиграл я. Такой приз может принести мне богатство, или почет, или женщин, или знания — словом, что-нибудь стоящее.
Учитывая все это, мне выгоднее поверить, что я не сошел с ума, пойти с этим джентльменом и получить приз. Если я ошибаюсь, я очнусь в больнице. Тогда я извинюсь перед врачами, признаю свои заблуждения и, возможно, выйду на свободу».
Вот так Кармоди рассуждал и к такому заключению пришел. Вывод не удивительный. Очень мало людей (за исключением безумных) предпочтут гипотезу безумия гипотезе сенсационной новинки.
Конечно в рассуждениях Кармоди были некоторые погрешности.
В дальнейшем они должны были довести его до беды. Но здесь можно сказать одно: хорошо еще, что Кармоди вообще рассуждал в таких обстоятельствах.
— Я плохо понимаю, что тут к чему, — сказал он Посланцу. — Есть какие-нибудь условия у моего Приза? Надо сделать что-нибудь или оплатить?
— Никаких условий, — сказал Посланец. — По крайней мере ничего достойного упоминания. Чистый Приз. Какой же Приз, если с условиями? Если вы принимаете его, вы должны отправиться со мной в Галактический Центр (а это путешествие само по себе стоит того, чтобы его совершить). Там вам вручат Приз. Затем, если захотите, вы сможете взять его с собой. Если вам понадобится помощь, чтобы вернуться, мы окажем вам всяческое содействие. Вот и все об этом.
— Меня это устраивает, — произнес Кармоди тоном Наполеона, одобрявшего диспозицию маршала Нея под Ватерлоо. — Как мы попадем туда?
— Вот так, — сказал Посланец. И потащил Кармоди в уборную, а оттуда — через трещину — в пространственно-временной континуум. все остальное было не труднее. За несколько секунд субъективного времени Кармоди и Посланец преодолели изрядное расстояние и оказались в Галактическом Центре.
Глава 2
Путешествие было кратким, заняв не более одного мгновения плюс микросекунду в квадрате, и бессобытийным, поскольку никаких фактов нельзя вместить в такой тонюсенький ломтик длительности. Поэтому после перехода, о котором нечего было сказать, Кармоди увидел вокруг себя широкие площади и диковинные строения Галактического Центра.
Он просто стоял спокойно и смотрел. Принял к сведению, между прочим, что над головой у него три тусклых карликовых солнца. Заметил деревья, которые бормотали невнятные угрозы зеленоперым птицам. Заметил и другие вещи, которые не сумел запомнить из-за недостатка земных аналогий.
— Ой-ой! — вымолвил он наконец.
— Простите, не понял, — переспросил Посланец.
— Я сказал «ой-ой».
— О! А мне послышалось «ой».
— Нет, я сказал «ой-ой».
— Теперь понятно, — сказал Посланец слегка раздраженно. — Ну и как вам наш Галактический Центр?
— Впечатляет, — признал Кармоди.
— И я так считаю, — небрежно заметил Посланец. — С таким расчетом его и строили. Правда на мой взгляд, он почти ничем не отличается от любого другого Галактического Центра. Архитектура, как видите (вы, наверное, примерно этого и ожидали), неоциклопическая, типичный административный стиль, лишенный каких-либо эстетических принципов. Внешний вид должен производить впечатление на избирателей.
— Что-то есть в этих плавающих в небе лестницах, — заметил Кармоди.
— Сценично, — согласился Посланец.
— И эти громадные здания…
— Да, конструктор удачно применил сочетание вывертывающихся кривых с исчезающими точками, — сказал Посланец тоном знатока. — А также использовал искривление времени, чтобы внушить благоговение. Довольно мило, по-моему. Кстати, вам, наверное, будет интересно узнать, что оформление вон той группы зданий целиком содрано на вашей планете — с выставки «Дженерал Моторс». Оно было признано выдающимся образчиком примитивного квазимодернизма: причудливость и изнеженность — его основные черты. А эти вспыхивающие огни перед Плавающим Мультинебоскребом — чистейшее галактическое барокко, функциональности в них никакой.
Кармоди никак не удавалось охватить все эти сооружения одним взглядом. Ему казалось, что, пока он смотрит на одно, другие меняют форму.
Он щурился и напрягал зрение, но здания продолжали таять и меняться. («Периферическая трансмутация, — пояснил Посланец. — Здешние обитатели прямо-таки ни перед чем не останавливаются».) — Ну а где же я получу мой Приз? — спросил Кармоди.
— Сюда, направо, — сказал Посланец и повел его между двумя башенными фантазиями к маленькому прямоугольному домику, спрятавшемуся за перевернутым фонтаном.
— Делом мы занимаемся здесь, — продолжал Посланец. — Последние исследования показали, что прямолинейная форма действует успокаивающе на синапсы многих организмов. И я горжусь этим зданием. Дело в том, что прямоугольник изобрел я.
— Черта с два, — сказал Кармоди. — Мы знаем прямоугольники испокон веков. И кто же, по вашему мнению, принес вам самый первый? — язвительно спросил Посланец.
— Мне кажется, что тут нечего изобретать.
— Как это нечего? — переспросил Посланец. — Это показывает, как мало вы знаете. Вы принимаете сложность за творческое самовыражение.
Знаете ли вы, что природа никогда не создавала правильный прямоугольник? Квадрат — очевидная вещь, это ясно. И тому, кто не вникал в суть проблемы, может показаться, что прямоугольник вырастает из квадрата естественно. Нет и нет! На самом деле эволюционное развитие квадрата приводит к кругу.
Глаза Посланца затуманились. Спокойным и отрешенным голосом он сказал:
— Я всегда чувствовал, что возможно иное развитие идеи квадрата. Я рассматривал его так и сяк. Эта сводящая с ума тождественность ставила меня в тупик. Равные стороны, равные углы.
Некоторое время я экспериментировал с углами. Так появился первый параллелограмм, но я не считаю его большим достижением. Я изучал квадрат. Правильность приятна, но не сверх меры. Как же изменить это изнуряющее мозг однообразие, сохранив все же явственную периодичность? И однажды решение пришло ко мне! В какой-то внезапной вспышке озарения я понял, что нужно сделать.
Менять длину параллельных сторон — вот и все, что требовалось. Так просто и так трудно! Дрожа, я попробовал. И когда это получилось, признаюсь, я сделался просто одержимым. Целыми днями и неделями я конструировал прямоугольники разного размера, разного вида, все правильные и все различные. Поистине я был рогом изобилия прямоугольников. То были потрясающие дни.
— Представляю себе, — сказал Кармоди. — Ну а позже, когда ваша работа была признана?
— Это тоже было потрясающе. Но прошли столетия, прежде чем мои прямоугольники начали принимать всерьез. «Это забавно, — говорили мне, — но когда новизна отойдет, что у вас останется? Останется несовершенный квадрат, больше ничего». Я страдал от непонимания. Но в конце концов мои взгляды победили. На сегодняшний день в Галактике имеется более 70 биллионов прямоугольных структур. И каждая из них ведет происхождение от моего первоначального прямоугольника.
— Ну и ну! — вздохнул Кармоди.
— Так или иначе, но мы на месте, — сказал Посланец. — Идите туда, направо. Сообщите требуемые данные и получите Приз.
— Спасибо, — сказал Кармоди.
Он вошел в комнату. В мгновение ока стальные ленты охватили его руки, ноги, талию и шею. Высокая мрачная личность с ястребиным носом и шрамом на левой щеке уставилась на Кармоди со странным выражением: убийственное веселье сочеталось в нем с елейной печалью.
Глава 3
— Эй, в чем дело? — крикнул Кармоди.
— Итак', - изрекла мрачная личность, — опять преступник сам бежит на плаху. Смотри на меня, Кармоди! Я твой палач. Ты заплатишь сейчас за свои преступления против человечества и грехи против себя самого. И позволь добавить, что это лишь предварительное наказание, которое не будет зачтено при вынесении окончательного приговора.
Палач вытащил из рукава нож. Кармоди проглотил комок, застрявший в горле, и снова обрел членораздельную речь.
— Стойте! — закричал он. — Я здесь не для казни.
— Знаю, знаю! — успокаивающе сказал палач, глядя вдоль лезвия на яремную вену Кармоди. — Что еще ты скажешь?
— Но это правда, — выкрикнул Кармоди. — Я думал, что получу Приз.
— Что? — переспросил палач.
— Приз, будьте вы прокляты. Приз! Спросите Посланца. Он привел меня получать Приз.
Палач пристально поглядел на него и отвернулся с видом невинной овечки. Он щелкнул выключателем на приборной доске.
Стальные ленты превратились в серпантин, черное одеяние палача — в белый костюм клерка. Нож стал авторучкой. На месте шрама появился жировичок.
— Все в порядке, — сказал без тени сожаления бывший палач. — Я же предупреждал их, что не следует объединять Департамент Мелких Преступлений и Бюро Лотерей. Но нет, меня не слушают. Им на руку, если бы я убил вас. Вот смеху-то было бы, правда?
— Мне было бы не до смеху, — сказал Кармоди дрожа.
— Ладно, нет смысла плакать из-за непролитой крови, — сказал Клерк. — Если бы мы принимали во внимание все обстоятельства, то вскоре исчерпали бы обстоятельства, необходимые чтобы все принимать во внимание… Да, о чем это я? Впрочем, неважно. Предложение правильно, даже если слова не верны. Ваш Приз где-то здесь.
Он нажал кнопку на своем пульте. В комнате тут же материализовалась массивная конторка, которая на миг повисла в воздухе на высоте двух футов от пола, а затем с грохотом упала. Клерк начал открывать ящики, вытаскивая бумаги, сэндвичи, листики копирки, регистрационные карточки и огрызки карандашей.
— Приз должен быть где-то здесь, — сказал он с оттенком отчаяния. Нажал на другую кнопку. Конторка исчезла вместе с пультом.
— Проклятье, нервы ни к черту, — воскликнул Клерк. Он сунул руку в воздух, что-то там нашел и нажал. Очевидно это была не та кнопка, поскольку на сей раз с предсмертным стоном исчез сам Клерк. Кармоди остался в одиночестве.
Он ожидал, беззвучно напевая про себя. Клерк возник снова; выглядел он не хуже, чем до своего неудачного эксперимента, если не считать синяка на лбу и некоторой грусти в глазах. Под мышкой он держал небольшой пакет в яркой обертке.
— Прошу прощения за задержку, — сказал он. — Ничего не получается сразу и как следует.
— Вам пришлось обежать всю Галактику? — пошутил Кармоди, намекая на общеизвестную сказку.
— Почему вы вообразили, что мы бегаем? — нахмурился Клерк. — Мы только вручаем.
— Знаю, — сказал Кармоди. — Но я полагал, что здесь, в Галактическом Центре…
— Вы, провинциалы, все одинаковы, — устало сказал Клерк. — Вы переполнены беспочвенными мечтами о порядке и совершенстве, которые не что иное, как идеализированные проекции вашей собственной неполноценности. Пора бы вам знать, что жизнь — это большая помойка и что всякий порядок имеет тенденцию нарушаться, а не наоборот; чем выше разум, тем больше сложностей он подмечает. Может вы слыхали о теореме Холджи: порядок есть самая примитивная и произвольная группировка объектов в хаосе Вселенной. И если разум и сила существа приближаются к максимуму, то его коэффициент контроля (выражаемый через произведение разума и силы и обозначаемый символом Инь) стремится к нулю, поскольку число объектов, подлежащих осмыслению и контролю, увеличивается в геометрической прогрессии, катастрофически опережая Понимание, растущее всего лишь в арифметической прогрессии.
— Я никогда не думал об этом, — вежливо сказал Кармоди. Но ему уже начала надоедать бойкость гражданских служащих Галактического Центра. На все у них был ответ, а по существу они просто не работали как следует, сваливая свои промахи на космические законы.
— Ну да, все это верно, — продолжал Клерк. — Ваша точка зрения (я позволил себе прочесть ваши мысли) хорошо обоснована. Как и все другие организмы мы используем разум, чтобы выявлять несоответствия. Но дело в том, что вещи всегда оказываются чуточку сложнее наших представлений о них. Справедливо и то, что мы не стремимся охватить их во всей полноте — делаем свое дело машинально и невнимательно, а иной раз даже ошибаемся. Важные документы лежат не на месте, машины барахлят, целые планетные системы выпадают из поля зрения. Но это легко объяснимо: как и всякие существа, наделенные свободой воли, мы подвержены влиянию эмоций. А что вы хотите? Кто-то же должен контролировать Галактику, иначе все полетит к чертям. Ведь галактики — это зеркальные отражения их обитателей: пока все и вся не способны управлять самими собой, необходим определенный внешний контроль. И кто же сделает это, если не мы?
— Разве вы не можете для этого построить машины? — спросил Кармоди.
— Машины!
— презрительно воскликнул Клерк. — У нас их хватает, причем довольно сложных. Но даже «лучшие из них похожи на ученых идиотов. Они хороши лишь для утомительно прямолинейных задач, вроде сооружения звезд или разрушения планет. Но поручите им что-нибудь трудное, например, утешать вдову, и они просто разлетятся на куски от натуги. Поверите ли, крупнейший компьютер нашего сектора, который запросто обустроит целую планету, не способен поджарить яичницу или сочинить мелодию, а в этике он разбирается хуже новорожденного волчонка. И вы хотите, чтобы такая штука командовала вашей жизнью?
— Конечно, нет, — сказал Кармоди. — Но неужели никто не смог построить машину, умеющую рассуждать и творить?
— Кто-то смог. — Клерк пожал плечами. — Но она была сконструирована так, чтобы учиться на собственном опыте, а это означает, что на пути к истине она обязательно совершает ошибки. Ее выпускают в различных вариантах, отличающихся формой и размерами. Очевидные недостатки этой модели, как оказалось, являются продолжением ее достоинств. Пока никому не удалось усовершенствовать базовую конструкцию, хотя пытались многие. Это оригинальное устройство называется «разумной жизнью».
Клерк улыбнулся самодовольной улыбкой творца афоризма. Кармоди захотелось щелкнуть его по курносому носику, вздернутому, как у мопса. Но он сдержался.
— Если вы закончили лекцию, — сказал он, — я хотел бы получить Приз.
— Как вам угодно, — сказал Клерк. — Если, конечно, вы уверены, что хотите получить его.
— А есть какие-нибудь причины, чтобы не хотеть?
— Конкретной причины нет, — сказал Клерк. — Есть только общее правило: если у вас появляется какая-то новинка, это всегда чревато последствиями.
— Я попытаю счастья, — улыбнулся Кармоди. Пусть будет Приз.
— Ну, хорошо, — сказал Клерк. Он вытащил из маленького заднего кармана большой блокнот и сотворил карандаш. — Итак, сначала мы должны заполнить карточку. Ваше имя Кар-Мо-Ди, вы с планеты 73С, системы ВВ454С252 Левого Квадранта Местной Галактической системы из LK по CD, и вы выбраны по жребию примерно из двух биллионов претендентов. Правильно?
— Вам это лучше известно, — сказал Кармоди.
— Так… минуточку… — пробормотал Клерк, быстро листая страницы. — Я пропущу описание, поскольку вы берете Приз на свой страх и риск.
— Конечно, пропускайте, — согласился Кармоди.
— И затем есть еще раздел об Определении Съедобности, параграф о Взаимном Несоответствии Понятий между вами и Бюро Лотерей Галактического Центра, параграф о Безответственной Этике и, конечно, Определитель Предельных Сроков Наследования. Но все это стандартные правила; полагаю, вас они не смущают?
— Конечно, с какой стати? — сказал Кармоди, чувствуя, что голова у него идет кругом. Ему не терпелось посмотреть, как выглядит Приз Галактического Центра. И он страшно хотел, чтобы закончилась волокита.
— Очень хорошо, — сказал Клерк. — Теперь подпишитесь вот тут под текстом на мыслечувствительной полоске, и делу конец.
Не совсем понимая, что от него требуется, Кармоди подумал: «Да, я принимаю Приз на всех установленных для сего условиях». Низ странички порозовел.
— Спасибо, — сказал Клерк. Контракт самолично засвидетельствовал согласие. Примите поздравления, Кармоди, и вот ваш Приз.
Он вручил коробку в веселенькой обертке. Кармоди пробормотал благодарность и нетерпеливо принялся ее разворачивать. Но не успел из-за внезапного грубого вторжения. В комнату ворвался безволосый коротышка в сверкающей одежде.
— Ха!
— закричал он. — Я застал вас на месте преступления, клянусь клутенами! Вы что, на самом деле надеетесь удрать с ним?
Коротышка кинулся к Призу, но Кармоди поднял коробку над головой.
— Что вам нужно? — закричал он.
— Нужно?
Мне нужен Приз, что еще? Я Кармоди!
— Нет, вы не Кармоди, — сказал Кармоди. — Это я Кармоди.
Маленький человек остановился и поглядел на него с удивлением.
— Вы претендуете на то, что вы — Кармоди?
— Я не претендую. Я и есть Кармоди.
— Кармоди с планеты 73С?
— Я не знаю, что такое 73С, — сказал Кармоди. — Мы называем свою планету Землей.
Коротенький Кармоди уставился на него. Ярость на его лице сменилась сомнением.
— Земля? — переспросил он. — Не уверен, что слышал о такой. Она член Члзерианской Лиги?
— Нет, насколько мне известно.
— Может быть, она входит в Ассоциацию Независимых Планетовладельцев? Или в Звездный Кооператив Скеготайн? Или она принадлежит к Объединенному Планет-профсоюзу? Нет? А ваша планета вообще член какой-нибудь надзвездной организации?
— Думаю, что нет.
— Так я и знал, — воскликнул маленький Кармоди и обернулся к Клерку. — Посмотрите на него, идиот! Посмотрите на это существо, которому вы вручили мой Приз. Посмотрите на эти тупые свинячьи глазки, на его челюсти, на роговые отростки на концах его пальцев!
— Стойте! — прервал Кармоди. — Вы не имеете права оскорблять меня.
— Вижу, вижу, — согласился Клерк. — Действительно, не рассмотрел раньше. Никак не ожидал, что…
— Почему, черт побери? — закричал космический Кармоди. — Ведь любой сразу же сказал бы вам, что это существо не из 32-го класса жизненных форм. Факт налицо: этот тип даже близко не лежал возле 32-го класса. Он даже не дошел до галактического статуса! Вы — круглый идиот, вы вручили мой Приз какому-то ничтожеству, почти животному!
Глава 4
— Земля! Земля! — рассуждал коротенький Кармоди. — Теперь я припоминаю такое название. Недавно появилось сообщение об изолированных мирах и особенностях их развития. Земля упоминается там, как планета, населенная маниакально сверхпродуктивными видами жизни. Манипуляция веществом в самом отсталом варианте. Пытаются выжить за счет реаккумуляции собственных отбросов. Короче, нездоровое место. Думаю, что ее не включили во Всегалактический План из-за хронической Вселенской несовместимости. В будущем ее реконструируют и превратят в заповедник для нарциссов. Все стало ясно, что произошла трагическая ошибка. Обвинили в невнимательности Посланца — он не отрицал очевидного. Клерк же, напротив, стойко отстаивал свою невиновность, ссылаясь на уважительные причины, которые, впрочем, никто не уважил.
А Лотерейный Компьютер, который-то главным образом и напутал, один из всех, вместо того, чтобы извиняться и оправдываться, не только признал ошибку, но даже явно гордился ею.
— Я изготовлен, — объявил Компьютер, — с минимальными допусками. Я рассчитан на выполнение сложных и точных операций, допускающих не более одной ошибки на пять биллионов действий.
— Ну и что с того? — спросил Клерк.
— Вывод ясен: я запрограммирован на ошибку, и я выполнил то, на что запрограммирован. Вы должны запомнить джентльмены, что для машины ошибка имеет этическое значение, да-да, исключительно этическое. Идеальная машина невозможна, и любая попытка создать такую машину была бы богохульством. Во все живое, даже в ограниченно живую машину, обязательно встроена ошибка. Это один из несколько признаков, отличающих жизнь от детерминизма неживой материи. Сложные машины, вроде меня, занимают промежуточное положение между живым и неживым. Если бы мы никогда не ошибались, то были бы… э-э… неуместными, отвратительными и… и бессмертными. Джентльмены, я смею утверждать, что погрешность — это наша форма служения тому, кто совершеннее нас, но не позволяет себе видимого совершенства. Если бы ошибка не была предусмотрена Верховным Программистом, то мы ошибались бы спонтанно, демонстрируя тем самым, что нам, как и живым существам, достались какие-то крохи свободы воли.
Все склонили головы, ибо Лотерейный Компьютер говорил о священных вещах. Галактический Кармоди смахнул слезу и сказал:
— Не могу возразить, хотя и не согласен. Право быть неправым — основное в космосе. Машина поступила высоконравственно.
— Спасибо, — скромно сказал Компьютер. — Я стараюсь.
— Но остальные, — продолжал Кармод, — просто дурака валяли.
— Это наше неотъемлемое право, — напомнил ему Посланец. — Делая глупости при выполнении своих обязанностей, мы тем самым поклоняемся Святой Ошибке. Это заслуживает смирения, а не презрения.
— Будьте так добры, избавьте меня от вашей сладкоречивой религиозности, — сказал Кармод. — А ты, — продолжал он, поворачиваясь к земному Кармоди, — ты слышал, что тут говорили? Уловил суть своим первобытным умишком?
— Я понял, — кратко ответил Кармоди.
— Теперь ты знаешь, что этот Приз принадлежит мне, он мой по праву. Итак, сэр, я вынужден вас просить и я вас прошу передать его мне.
Кармоди был уже склонен к тому, чтобы согласиться. Он устал от своего приключения и не чувствовал непреодолимого желания отстаивать Приз. Ему хотелось домой, хотелось сесть и обдумать все, что случилось, часок соснуть, выпить чашечку кофе, выкурить сигарету.
Конечно, приятно было бы и Приз удержать, но, кажется, игра не стоила свеч. И Кармоди был готов уже передать коробку, как вдруг услышал приглушенный шепот:
— Не делай этого!
Кармоди быстро огляделся и понял, что голос исходит из коробки в веселенькой обертке. Говорил сам Приз.
— Ну-ну, давай же, — настаивал Кармод. — Не тяни. У меня неотложные дела.
— К черту его и его дела, — прошептал Приз. — Я твой Приз. Нет никаких оснований отдавать меня.
Пожалуй, теперь все выглядело в ином свете. Кармоди уже готов был отдать Приз, ему не хотелось ввязываться в хлопоты в чуждом неведомом мире. И он уже протянул было руку, когда Кармод опять раскрыл рот:
— Отдай его сию же минуту, ты, слизняк бесформенный! — закричал он. — Давай быстренько и изобрази извинение на своей примитивной физиономии, а не то я вышибу из тебя это упрямство!
Кармоди сжал челюсти и отдернул руку. Слишком долго его тут оскорбляли. Он не мог уступить, хотя бы из самоуважения.
— Пошел к черту, — сказал он, невольно повторяя слова Приза.
Космический Кармод понял, что выбрал неверную тактику. Он позволил себе большую роскошь: гнев и насмешки, если даешь им выход за пределами своей уединенной звукоизолированной пещеры, обычно обходятся слишком дорого. Вот и сейчас, поиграв словами, он упустил свой шанс на выигрыш. Чувства завели его слишком далеко — приходилось идти на попятную.
— Прошу простить мой воинственный тон, — сказал он. — Моя раса склонна к самовыражению, принимающему порой разрушительные формы. В том, что вы принадлежите к низшим существам, вашей вины нет. Я не хотел оскорбить вас.
— Ладно, все в порядке, — сказал Кармоди вежливо.
— И вы отдадите мой Приз?
— Нет, не отдам.
— Но, дорогой сэр, это же мой Приз. Его выиграл я, и по всей справедливости…
— Приз не ваш, — заявил Кармоди. — Мое имя было выбрано законными властями, а именно Лотерейным Компьютером. Полномочный Посланец принес мне извещение, и Клерк, официальное лицо, вручил мне этот Приз. Итак, все ответственные распорядители, а также и сам Приз, считают меня законным получателем.
— Ну, детка, ты и сказанул, — шепнул Приз.
— Но, дорогой сэр! Вы же сами слышали, Компьютер признал свою ошибку! И по вашей собственной логике…
— Это утверждение нужно сформулировать иначе, — сказал Кармоди. — Компьютер вовсе не признал ошибку ошибкой, сиречь актом беспечности и недосмотра. — Он признался в ошибке, которая совершена умышленно и благоговейно. Означенная ошибка, по его собственному утверждению, была предусмотрена, тщательно запланирована и скрупулезно рассчитана во имя эстетических и религиозных идеалов, внушающих всяческое уважение.
— Да этот тип спорит не хуже самого Борка, — пробурчал Кар-мод. — Тот, кто не знает его, как следует, может даже подумать, что это истинный разум, а не тупое механическое копирование заученных образцов. Однако, я воспользуюсь этим же оружием, и писклявый тенор его отговорок потонет в мощном басе неопровержимой логики!
Кармод повернулся к Кармоди и заявил:
— Допустим, что машина ошиблась преднамеренно, на чем и основана ваша аргументация. Но вы приняли приз и тем самым поставили в этом деле точку. Удерживать приз дальше — значить превращать оплошность в законную награду, а двойное благочестие, как известно, становится богохульством.
— Ха!
— воскликнул Кармоди, увлеченный духом спора. — Чтобы доказать свою правоту, вы рассматриваете ошибку не во всей ее полноте, а как некий мгновенный акт. Очевидно, что это не так. Ошибка существует только в своих последствиях — лишь они и придают ей значение. Не увековеченная ошибка вообще не может считаться ошибкой. Поправимая и безрезультатная ошибка — это самый что ни на есть верный признак поверхностного благочестия. По-моему, так лучше вообще ее не совершать, чем подменять ханжеским лицемерием! А еще я вот что скажу: для меня не такая уж потеря отдать этот Приз, потому, что я даже не знаю его ценности. Но это огромная потеря для благочестивой машины, этого скрупулезно законопослушного Компьютера, который, проходя сквозь бесконечный ряд пяти биллионов правильных действий, терпеливо ожидал возможности проявить свое Богом данное несовершенство.
— Слушайте!
Слушайте! — вскричал Приз. — Браво! Ура! Хорошо сказано! Совершенно правильно и неопровержимо!
Кармоди скрестил руки на груди, глядя на смущенного противника. Он был очень горд собой. Не так уж плохо для человека с Земли, попавшего в Галактический Центр без всякой подготовки! Встречающиеся там высшие жизненные формы совсем не обязательно должны быть разумнее людей. По галактическим меркам разум ценится не выше, чем длинные когти или крепкие копыта. А инопланетные существа и впрямь обладают множеством способностей — и на словах, и на деле. Некоторые, например, могли заговорить руку человека, внушить, что она оторвалась. Оказываясь лицом к лицу с обладателями таких талантов, люди Земли испытывали глубокую неполноценность, бессилие, несоразмерность и никчемность. А поскольку эти ощущения подтверждаются в Галактике на каждом шагу, возникшая психическая травма постоянно усиливается. Результатом чаще всего является психомоторное торможение и прекращение всякой активности за исключением чисто рефлекторных процессов. Такое развитие событий можно предотвратить, только изменив всю природу Вселенной, что, конечно, не очень практично. Таким образом, посредством своей безрассудной контратаки Кармоди избежал страшной опасности, нависшей над его рассудком.
— Ты складно говоришь, — неохотно признал Кармод. — Но Приз будет моим.
— Не будет!
Глаза чужака зловеще сверкнули. Клерк и Посланец тут же разбежались по углам, а Компьютер, пробормотав: «Неумышленная ошибка ненаказуема», быстро выкатился из комнаты. Кармоди не отступил, поскольку отступать ему было некуда. Приз прошептал: «Смотри в оба», и сжался в кубик со стороной не более дюйма.
Из ушей Кармода раздался гул, над головой вспыхнул фиолетовый нимб. Он поднял руки, и с кончиков его пальцев полетели капли расплавленного свинца. Он угрожающе шагнул вперед, и Кармоди невольно зажмурился.
И ничего не произошло. Кармоди открыл глаза.
За это мгновение Кармод, очевидно, передумал и разоружился. На его губах играла вежливая улыбка.
— По зрелом размышлении, — сказал он лукаво, — я решил отказаться от своих прав. То, что предвидишь, осуществляется не сразу, особенно в такой неорганизованной Галактике, как наша. Мы можем встретиться, а можем и не встретиться, Кармоди. Не знаю, что для вас лучше. Прощайте, Кармоди, счастливого вам пути.
С этим, зловеще прозвучавшим пожеланием Кармод исчез. Кармоди нашел его манеры странными, но весьма впечатляющими.

ЧАСТЬ II
КУДА?
Глава 5
— Ну и ладно, — сказал Приз. — Будь, что будет. Надеюсь, мы в последний раз видели этого урода. Пошли к тебе домой, Кармоди!
— Прекрасная мысль, — охотно согласился Кармоди. — Посланец, я хочу домой!
— Вполне естественное желание, — сказал Посланец. И вполне реалистичное. Я сказал бы даже, что вам следует отправиться домой — и как можно скорее.
— Ну так и отправьте меня.
Посланец покачал головой.
— Это не мое дело. Я обязан был только доставить вас сюда.
— Чье же это дело?
— Ваше собственное, Кармоди, — сказал Клерк.
Кармоди почувствовал, что тонет. Он начал понимать, почему Кармод так легко отступился.
— Послушайте, — взмолился он, — мне совестно затруднять вас, но я действительно нуждаюсь в помощи.
— Хорошо, — сказал Посланец. — Давайте координаты вашего дома, и я доставлю вас.
— Координаты? Понятия не имею о координатах. Моя планета называется Землей.
— Пусть Земля, пусть Зеленый Сыр, безразлично. Если хотите, чтобы я вам помог, нужны координаты.
— Но вы же там были! Вы же прибыли на Землю и оттуда доставили меня…
— Вам это только показалось, — терпеливо пояснил Посланец. — На самом деле я отправился в точку, координаты которой дал мне Клерк, а он получил их от Лотерейного Компьютера. В той точке были вы, и я привел вас сюда.
— А вы можете доставить меня назад по тем же координатам?
— Могу, и с величайшей легкостью, но вы там ничего не найдете. Галактика, знаете ли, не статична. В ней все движется — и каждый предмет со своей скоростью и по своему пути.
— А вычислить по этим координатам теперешнее положение Земли вы можете? — спросил Кармоди.
— Я не могу даже сложить столбика цифр, — гордо сказал Посланец. — Мои таланты лежат в другой области.
Кармоди повернулся к Клерку:
— Тогда, может быть, вы? Или Лотерейный Компьютер?
— Я тоже не силен в сложении, — отмахнулся Клерк.
— А я складываю великолепно, — объявил Компьютер, снова вкатываясь в комнату. — Номой функции ограничены отбором выигравших в Лотерее и определением их местонахождения в пределах допустимой ошибки. Ваше местонахождение я установил (сейчас вы здесь). Следовательно интересная теоретическая работа по определению текущих координат вашей планеты мне запрещена.
— Может сделаете одолжение? — взмолился Кармоди.
— На одолжения не запрограммирован, — ответил Компьютер. — Найти вашу планету для меня так же невозможно, как поджарить яичницу или разделить Новую на три равные части.
— Но хоть кто-нибудь мне поможет?
— Не отчаивайтесь, — сказал Клерк. — Есть «Служба Помощи Путникам», она все организует в единый миг. Я сам вас туда доставлю. Дайте им координаты вашего дома, и они все сделают.
— Но я их не знаю!
Все опешили, на какое-то время лишившись дара речи. Первым пришел в себя Посланец:
— Кто же может знать ваш адрес, если вы и сами-то его не знаете? Эта Галактика, может, и не бесконечна, но все-таки она достаточно велика. Существо, не знающее своего Местожительства, не должно выходить из дома.
— Тогда я этого не знал, — сказал Кармоди.
— Вы могли спросить.
— Мне и в голову не приходило… Слушайте вы должны мне помочь. Неужели так трудно выяснить, куда передвинулась моя планета?
— Это невероятно трудно, — сказал Клерк. — «Куда» — только одна из трех необходимых координат.
— А какие же две другие?
— Еще нам нужно знать «Когда» и «Которая». Мы называем их «Три К» Местожительства.
— Какая разница, называйте хоть Зеленым Сыром, — внезапно взорвался Кармоди. — Как находят дорогу домой другие существа?
— Они используют свой наследственный инстинкт гнезда, — сказал Посланец. — Между прочим, вы уверены, что у вас его нет?
— Не знаю, — ответил Кармоди.
— Откуда у него инстинкт гнезда? — вставил Приз негодующе. — Парень ведь никогда не покидал родной планеты! У него такой инстинкт просто не мог развиться.
— Справедливо. — Клерк устало вытер лицо. — Вот что получается, когда имеешь дел с низшими формами жизни. Будь проклята эта машина и ее благочестивые ошибки!
— Только одна на пять биллионов, — сказал Компьютер. — Честное слово, я не требую слишком многого.
— Никто вас не обвиняет, — вздохнул Клерк. — Собственно говоря, никто никого не винит. Но нам нужно решить, что с ним делать. — Большая ответственность! — вздохнул Посланец.
— Конечно, — согласился Клерк. — А может прикончить его и дело с концом?
— Эй-эй! — крикнул Кармоди.
— О’кей, я согласен, — сказал Посланец.
— Что вам о'кей, то и мне О’кей, — присоединился Компьютер.
— Я не в счет, — сказал Приз. — Я пока еще не во всем разобрался, но в самой идее мне чудится что-то неправильное.
Кармоди произнес страстную речь о том, что он не хочет умирать и не должен быть убит. Он взывал к лучшим чувствам своих судей и принципу честной игры. Но его заявление было признано пристрастным и вычеркнуто из протокола.
— Придумал!
— неожиданно сказал Посланец. — Что вы скажете об альтернативном решении? То есть, давайте не убивать его. Давайте искренне и в полную меру наших сил поможем ему вернуться домой, живым и невредимым, в здравом уме и твердой памяти.
— Это мысль, — согласился Клерк.
— Таким способом, — продолжал Посланец, — мы явим образец величайшего милосердия, тем более бесценного, поскольку оно будет напрасным, так как, по всей видимости, наш клиент все равно по дороге будет убит.
— И поспешим, — сказал Клерк, — если не хотим, чтобы его убили у нас на глазах, прежде, чем мы кончим этот разговор.
— А в чем дело? — встревожился Кармоди.
— Я все тебе потом объясню, — прошептал Приз. — Если, конечно, у тебя будет это «потом». А если найдется еще время, я расскажу тебе потрясающую историю о себе самом.
— Приготовьтесь, Кармоди! — воззвал Посланец.
— Я готов, — сказал Кармоди. — Надеюсь.
— Готов или нет, отчаливай!
И Кармоди отчалил.
Глава 6
Возможно, впервые в истории рода людского человек провалился на месте в полном смысле слова. Кармоди казалось, что сам он недвижим, а все вокруг разъезжается. Посланец и Клерк растаяли вдали. Галактический Центр стал плоским, похожим на скверно намалеванную театральную декорацию. Затем в ее левом верхнем углу появилась трещина и, расширяясь и удлиняясь, поползла по диагонали вниз. Края ее отогнулись, открывая кромешную тьму. И декорация, она же Галактический Центр, свернулась в два рулона.
От Центра не осталось даже мусора.
— Не бойся, это все зеркала, — шепнул Приз.
Пояснение еще больше испугало Кармоди. Он старался держать себя в руках и еще крепче держал в руках Приз. Тьма стала абсолютной, беспросветной, безгласной и пустой — самый настоящий космос. Кармоди терпеливо перенес это превращение, хотя сколько оно длилось, он так и не понял.
Затем в один миг сцена вновь осветилась. Кармоди стоял на твердой земле. Перед ним высились горы, белые, как обглоданные кости. У ног лежала река застывшей лавы. Слабый ветер дул в лицо. Над головой висели три крошечных красных солнца.
Местность выглядела куда диковинней, чем Галактический Центр, но все же Кармоди почувствовал облегчение. Такие пейзажи видишь иногда во сне, Центр же был из ряда настоящих кошмаров. Тут он спохватился, что в руках у него нет Приза — куда же он мог подеваться? Кармоди начал растерянно озираться и вдруг ощутил, что вокруг его шеи что-то обвилось… Маленький зеленый уж!
— Это я, — прошипела змейка. — Твой Приз. Просто я в другом образе. Форма, видишь ли, это функция среды, а мы, призы, к среде чрезвычайно чувствительны. Так что не волнуйся, детка, я с тобой. Мы еще освободим Европу от корсиканского чудовища.
— Что-о?
— А ты ищи аналогии, — посоветовал Приз. — Видишь ли, доктор, мы, призы, при всей глубине нашего интеллекта не обзавелись собственным языком. Да и к чему нам свой язык, если нас все равно раздают разным пришельцам?
Я просто запускаю руку в склад твоих ассоциаций и выуживаю оттуда словечки, чтобы пояснить мою мысль. Ну как, пояснил я мою мысль?
— Не очень, — вздохнул Кармоди. — Потом разберусь.
— Вот и умница, — сказал Приз. — Слова могут показаться сперва туманными, но ты обязательно их дешифруешь. В конце концов, это же твои слова. У меня есть прелестный анекдот на эту тему, но, боюсь, теперь нам не до анекдотов. Похоже, очень скоро что-то произойдет.
— Что? Что произойдет?
— Кармоди, мон шер, нет времени все объяснять, нет времени объяснить даже самое необходимое, то, что ты обязан был знать, чтобы сохранить свою жизнь. Клерк и Посланец были так любезны…
— Эти убийцы и ублюдки!
— Не следует так легко осуждать убийство, — сказал Приз с упреком. — Это показывает беспечность твоей натуры. Я припоминаю дифирамб на эту тему, но процитирую его после. Так о чем я? Да, о Клерке и Посланце.
Изрядно потратившись, эта достойная пара послала тебя именно в то место Галактики, где (вполне возможно) тебе помогут. Они вовсе не обязаны были это делать. Они запросто могли бы казнить тебя за будущие преступления, или послать на твою планету, но только туда, где она была раньше и где ее безусловно нет сейчас. А могли и проэкстраполировать ее наиболее вероятное положение в данный момент и послать тебя туда. Но поскольку они неважные экстраполяторы, то и результат был бы неважным во всех отношениях. Так что, видишь ли…
— Да, но где я сейчас? — спросил Кармоди. — И что должно здесь произойти?
— Я к тому и веду, — сказал Приз. — Тебе, наверное, уже ясно, что называется Лурсис <Лурсис — заманчивая (греч.).>. У нее только один обитатель — Мелихрон <Мелихрон — улучшающий время (греч.).> Изначальный. Он живет здесь с незапамятных времен и будет жить дольше, чем можно себе представить. Мелихрон в своем роде, как бы это сказать, козырный туз. Он неповторим в своей изначальности, он вездесущ по своей природе, он многолик как индивидуум. Это о нем сложено:
«Вот оно чудо!
Герой одинокий,
Славное имя его повторяют уста повсеместно,
Бранный союз заключивший с собой,
Чтобы в яростных битвах
Себя самого отстоять от себя самого же…»
— Ну тебя к черту, — огрызнулся Кармоди. — Треплешься, как целая сенатская подкомиссия, а толку ни на грош!
— Просто я волнуюсь, — плаксиво сказал Приз. — Черт возьми, человече, неужели ты думаешь, что я был готов ко всему этому? Я потрясен, я действительно потрясен, поверь мне. А объясняю все это тебе я только потому, что если мне не удастся взять бразды правления в свои руки, то весь этот чертов восковой шар рассыплется как домик из червивых карт.
— Червовых, — рассеяно поправил его Кармоди.
— Червивых! — взвизгнул Приз. — Да ты видел хоть когда-нибудь, как рушится домик из червивых карт? Я-то видел, и зрелище это не из приятных.
— Знаешь ли, все это похоже на дешевый спектакль, — сказал Кармоди, не сдержав усмешки.
— Прекрати! — прошипел Приз с внезапной злостью. — Возьми себя в руки. Сосредоточься. Отрешись от суеты. Настрой подкорку на встречу со светилом. Вот он, славный Мелихрон!
Кармоди был почему-то спокоен. Он неторопливо оглядел колеблющийся ландшафт, но не увидел ничего нового.
— Так где же он?
— Мелихрон воплощается, чтобы иметь возможность говорить с тобой. Отвечай ему смело, но деликатно. Никаких намеков на его недостаток. Это разозлит его. Разумеется…
— Какой недостаток?
— Разумеется, ты помнишь о его ограничении. И сверх того, когда он задаст свой Вопрос, отвечай очень осторожно.
— Постой! — крикнул Кармоди. — Ты совсем запутал меня. Какой недостаток? Какое ограничение? Какой вопрос?
— Не придирайся. Терпеть этого не могу, — сказал Приз. — Теперь баста! Помираю — спать хочу. Невыносимо оттягивал очередную спячку, и все из-за тебя. Валяй, козлик! И не позволь всучить себе деревянную печку!
С этими словами зеленая змейка потянулась, сунула себе хвостик в рот и погрузилась в сон.
— Ах ты проклятый шут гороховый! — взорвался Кармоди. — Еще Призом называешься. Пользы от тебя, как от монет на глазах мертвеца.
Но Приз уже спал и не мог или не желал слышать ругань Кармоди. Впрочем, для перебранки уже не было времени. В следующий момент голая гора слева от Кармоди превратилась в огнедышащий вулкан.
Глава 7
Вулкан кипел и дымился, извергал пламя и швырял в черное небо ослепительные огненные шары, рассыпавшиеся миллионами раскаленных обломков. Каждый кусок дробился снова и снова, пока все небо не засияло, затмив три маленьких солнца.
— Ого-го-го! — воскликнул Кармоди.
Это было похоже на мексиканский фейерверк в парке Чапуль-тепек, и Кармоди искренне восхитился.
Затем сверкающие глыбы обрушились в океан, который специально возник, чтобы поглотить их. Глубины его закипели, вздымая разноцветные столбы пара, которые свиваясь, превратились в выпуклое облако, тут же пролившееся ливнем. Поднявшийся ветер собрал затем воды в гигантский смерч, толстоствольный, черный, с серебристыми отблесками. Смерч направился к Кармоди под аккомпанемент ритмичных ударов грома.
— Хватит! — завопил Кармоди.
Подойдя вплотную, смерч рассыпался, ветер и дождь умчались, гром затих, превратившись в зловещий гул. В гуле можно было различить звуки фанфар и лютни, причитание шотландской волынки и нежный стон арф. Инструменты звенели все тоньше и тоньше, причем мелодия стала напоминать торжественное вступление, звучащее в исторических боевиках фирмы «Метро-Голдвин-Майер», пока идут титры. Наконец, был дан последний взрыв звука, света, цвета, движения и всякого прочего. Воцарилось молчание.
Пока шли финальные аккорды, Кармоди закрыл глаза. Он открыл их как раз вовремя. Звук, свет, цвет, движение и всякое прочее превратились в обнаженную человеческую фигуру.
— Привет! — сказал человек. — Я Мелихрон. Как вам нравится мой выход?
— Я сражен, — сказал Кармоди совершенно чистосердечно.
— В самом деле? — переспросил Мелихрон. — То есть, вы в самом деле сражены? Не просто потрясены, да? Говорите правду, не щадите моего самолюбия.
— Честное слово, — сказал Кармоди. — Я ошеломлен.
— Это очень мило с вашей стороны, — сказал Мелихрон. — Вы видели небольшое предисловие ко Мне. Я разработал его совсем недавно. Думаю (и я действительно так думаю), оно кое-что обо мне говорит, не правда ли?
— Бесспорно, — сказал Кармоди. Он силился понять, кого напоминает ему Мелихрон, но черная, как агат, идеально пропорциональная фигура стоявшего перед ним героя была полностью лишена индивидуальных черт. Особенным был только голос: чистый, озабоченный и слегка плаксивый.
— Конечно, все эти вступления — большая нелепость, — сказал Мелихрон. — Но ведь это моя планета. И если не пускать пыль в глаза на собственной планете, то где же еще ее пускать, а?
— Возражений быть не может, — сказал Кармоди.
— Вы и в самом деле так думаете? — переспросил Мелихрон.
— В самом деле и с полнейшей искренностью.
Некоторое время Мелихрон обдумывал ответ, а затем сказал отрывисто:
— Спасибо. Вы мне нравитесь. Вы — разумное, понимающее существо и не боитесь говорить вслух то, что думаете.
— Благодарю вас, — сказал Кармоди.
— Но я действительно так думаю, — настаивал Мелихрон.
— И я действительно благодарю вас, повторил Кармоди, изо всех сил стараясь, чтобы его голос не дрожал.
— И я действительно рад, что вы прибыли. Моя интуиция (а я, видите ли, очень интуитивен и горжусь этим) подсказывает, что вы можете мне помочь.
У Кармоди чуть не сорвалось с языка, что он совсем не расположен помогать кому бы то ни было, ибо не в состоянии помочь себе самому в таком важном деле, как поиск дороги домой. Но он решил промолчать, боясь обидеть Мелихрона.
— Моя проблема, — заявил Мелихрон, — порождена моим положением. А положение у меня удивительное, единственное в своем роде, странное и многозначительное. Вы слыхали, должно быть, что вся эта планета целиком моя. Более того, я — единственное существо, способное здесь жить. Некоторые пробовали: создавали колонии, привозили животных, сажали растения. Все с моего соизволения, конечно, но тщетно. Чуждое этой планете вещество рассыпалось тонкой пылью, а мои ветры унесли ее в космос. Что вы думаете об этом?
— Поразительно! — сказал Кармоди.
— В самом деле, поразительно. Ни одно существо не может здесь выжить, только я и мои продолжения, — подтвердил Мелихрон. — Меня чуть удар не хватил, когда я понял это.
— Воображаю себе, — сказал Кармоди.
— Я здесь с незапамятных времен, продолжал Мелихрон. — Веками я жил, не мудрствуя лукаво, в образе амеб, лишайников, папоротников. Как хорошо и ясно все было в ту пору! Я жил, как в райском саду.
— Наверное, это было чудесно, — заметил Кармоди.
— Мне лично нравилось. Но, сами понимаете, это не могло продолжаться бесконечно. Я открыл эволюцию и сам стал эволюционировать, меняя мою планету, чтобы приспособить ее к себе. Я принимал множество обликов (иногда не очень приятных). Я познавал внешний мир, экспериментируя с объектами, которые там обнаружил. Я прожил много долгих жизней в телах высокоразумных существ галактики — человекоподобных, хтеризоподобных, олихордовых и многих других. Я осознал свою исключительность, и это стало причиной моего одиночества, с которым я не мог смириться. И я восстал!.. Я вступил в человеческую фазу развития, которая длилась миллионы лет. Воплотил себя в целые народы и позволил им (мужайтесь!), позволил моим народам воевать друг с другом. Почти тогда же я постиг секс и искусство. Привил то и другое моим народам, и начались веселые времена. Я разделился на мужчин и женщин, причем каждое естество было и самостоятельной единицей, и в то же время частицей меня. Я плодился и размножался, предавался разврату, сжигал себя на кострах, устраивал сам себе ловушки, заключал с собой мирные договоры, женился на себе и разводился с собой, проходил через бесчисленные миниатюрные автосмерти и саморождения. Частицы меня подвизались в искусстве (некоторые весьма успешно), а также в религии. Они молились — мне, разумеется. И это было справедливо, поскольку я был причиной всех вещей. Я даже позволил им признавать и прославлять верховные существа, которые не были мной. Потому что в те дни я был чрезвычайно либерален.
— Это было очень разумно с вашей стороны, — сказал Кармоди.
— Да, я стараюсь быть разумным, — сказал Мелихрон. — Я мог позволить себе стать разумным. Для этой планеты я был Богом. Да-да, нечего ходить вокруг да около: я был верховным существом, бессмертным, всемогущим и всеведущим. Все исходило от меня, даже ереси насчет моей сущности. Даже в крохотной травинке была частичка меня. Я создавал горы и наливал реки, был жизнью в семени и смертью в чумной бацилле. Я был причиной урожая и голода. Ни один волос не мог упасть помимо моей воли, ибо я был Тем, Кто Связывает и Развязывает, Единым и Многим, Тем, Кто Всегда Был, и Тем, Кто Всегда Будет.
— Это действительно кое-что, — сказал Кармоди.
— Да-да, — Мелихрон застенчиво улыбнулся. — Я был Ведущим Колесом Большого Небесного Велосипеда, как выразился один из моих поэтов. Это было прекрасно. Мои подданные писали пейзажи, а восходы и закаты для них создал я. Мой народ пел о любви, а любовь изобрел я. Чудесные дни, где вы?
— А почему бы вам их не вернуть? — спросил Кармоди.
— Потому что я вырос, — печально сказал Мелихрон. — Бессчетные эпохи я упражнялся в творении, а теперь стал вопрошать мои творения и себя самого. Мои священники вечно препирались между собой, дискутируя о моей природе и моих совершенствах. Я как дурак их слушал. Приятно послушать, как какой-нибудь богослов разглагольствует о тебе, однако это оказалось и опасно. Я сам начал дивиться своей природе и своим совершенствам. Я размышлял и занимался самоанализом. И чем больше я ломал голову, тем непостижимей себе казался.
— А почему вы не спросили себя? Ведь вы же были Богом? — удивился Кармоди.
— Вот в том-то и загвоздка, — вздохнул Мелихрон. — Мои творения не видели проблемы. Для них я оставался Богом, пути которого неисповедимы, но который, тем не менее, основной своей задачей считает воспитание и наказание всех этих существ, обладающих свободой воли (будучи, по сути, мною). Все, что я делал, было выше всякой критики, потому, что это делал я. Ведь все мои действия, даже простейшие, были в конечном счете неисповедимы, поскольку неисповедим я сам. Другими словами, чтобы постичь смысл моих действий, необходимо было охватить всю реальность целиком, на что способен только Божественный Разум. То есть мой. Примерно так преподносили все это и мои выдающиеся мыслители. И они добавляли еще, что полным пониманием я удостою их на небесах.
— Вы и небеса создали? — спросил Кармоди.
— Конечно. А также преисподнюю. — Мелихрон улыбнулся. — Вы бы видели лица этих существ, когда я воскрешал их в раю или в аду! Ведь на самом деле, даже самые преданные не верили в потусторонний мир.
— Полагаю, вам нравилось это?
— Только поначалу. Но со временем надоело. Без сомнения, я немного тщеславен, но бесконечная неискренняя лесть надоела мне до отвращения. Ну скажите, Бога ради, зачем же восхвалять Бога только за то, что он выполняет свое божественное назначение? С таким же успехом можно молиться муравью за успешное обделывание им своих муравьиных делишек. Это положение дел перестало меня удовлетворять. Я нуждался в самопознании, а видел лишь восторженные взгляды своих творений.
— И что же вы придумали?
— Да упразднил все!.. Стер жизнь с лица моей планеты — растительную, животную, всякую. Зачеркнул заодно и грядущее. Мне надо было подумать.
Потрясенный Кармоди только хмыкнул.
— Впрочем, я ведь ничего и никого не уничтожил, — торопливо сказал Мелихрон. Я просто воссоединил в себе частицы себя. — Мелихрон ухмыльнулся. — У меня на планете было множество типов с безумными глазами, которые постоянно болтали насчет блаженного слияния со мной. Ну вот они и слились!
— Может быть им это понравилось? — предположил Кармоди.
— Откуда я знаю? Единение со мной и есть я. Оно означает потерю сознания сознающим единение. В сущности это смерть, хотя звучит красивее.
— Необычайно интересно, — сказал Кармоди. — Но вы, кажется, хотели поговорить со мной насчет какой-то вашей проблемы?
— Именно! И я как раз подошел к ней. Понимаете, я перестал играть со своими народами, как ребенок с кукольным домиком, а затем уселся, фигурально говоря, чтобы все обдумать. Единственным предметом моих размышлений был, конечно, я сам. По-настоящему меня занимал только один вопрос: в чем мое предназначение? Могу ли я быть не Богом, а кем-то иным? Вот посидел я в должности Бога — никаких перспектив! Занятие для узколобого самовлюбленного эгоиста. Мне нужно что-то другое — осмысленное, лучше выражающее мое истинное я. Я в этом убежден! Такова моя проблема и таков вопрос, который я вам задаю: что мне делать с самим собой?
— Та-ак! — протянул Кармоди. — Так-так. Вот в чем дело. — Он откашлялся и глубокомысленно почесал нос. — Тут надо как следует подумать.
— Время для меня не имеет значения, — сказал Мелихрон. — У меня в запасе вечность. А у вас, к сожалению, ее нет.
— А сколько у меня времени?
— Минут десять по вашему счету. А потом, знаете ли, может случиться нечто для вас неприятное.
— Что со мной случится? Что мне делать?
— Ну, дружба дружбой, а служба службой, — сказал Мелихрон. — Сначала вы ответите на мой вопрос, потом я на ваши.
— Но у меня только десять минут…
— Недостаток времени поможет вам сосредоточиться, — сказал Мелихрон. — К тому же, это моя планета, и здесь все идет по моим законам. Будь это ваша планета, то и законы были бы вашими. Разумно, не правда ли?
— Пожалуй, — уныло согласился Кармоди.
— Девять минут, — напомнил Мелихрон.
Каково объяснять Богу, в чем его назначение, в особенности, если вы атеист, подобно Кармоди? И можно ли разобраться в этом за девять минут, когда, как известно, богословам и философам не хватило многих столетий?
— Восемь минут, — сказал Мелихрон.
Кармоди открыл рот и начал говорить.
Глава 8
— Мне кажется, — начал Кармоди, — что решение вашей проблемы… э-э… возможно.
У него не было ни единой мысли. Он заговорил просто с отчаяния, надеясь, что сам процесс говорения породит мысль, поскольку у слов есть смысл, а во фразах смысла больше, чем в отдельных словах.
— Вам нужно, — продолжал Кармоди, — э… э… отыскать в себе самом предназначение, которое… могло бы иметь значение… для внешнего мира. Но, может быть, это невозможное условие, поскольку вы сами — мир, и не можете стать внешним по отношению к самому себе?
— Могу, если захочу, — сказал Мелихрон веско. — Могу сотворить любую чертовщину, которая мне понравится, — ведь командую здесь я. Бог, знаете ли, совсем не обязан быть солипсистом.
— Верно, верно, верно, — поспешно сказал Кармоди. (Сколько минут у него осталось? Семь? Шесть? И что случится, когда истечет этот срок?) — Итак, мы установили, что ваших «я-имманентного» и «я-пребывающего» недостаточно для постижения себя, следовательно они не полны, поскольку вы сами, пребывая в ипостаси Творца, сочли их неполными.
— В высшей степени логично, — согласился Мелихрон. — Вам следовало стать теологом.
— В данный момент я теолог, — сказал Кармоди. (Шесть минут? Или пять?) — Вот… Так что же вам делать?.. А вам никогда не приходило в голову, что всестороннее познание, как внутреннее так и внешнее (если, конечно, такая вещь, как внешнее знание вообще существует), самого познания и есть ваша задача?
— Ну разумеется! — сказал Мелихрон. — Размышлениями я не ограничился и проштудировал все книги Галактики, проник в секреты Природы и Человека, исследовал отношения макрокосма и микрокосма и все такое прочее. Я способный… Правда кое-что я уже позабыл — ну, там, секрет жизни или скрытый смысл смерти, но могу припомнить, если захочется. Но узнал я также и то, что само учение — суховатое и пассивное занятие, хотя иногда и попадаются любопытные сюрпризы. И узнал, что лично для меня учение не столь уж важно и ценно. Оказалось, что неведение не менее приятно.
— А может вы по натуре художник? — предположил Кармоди.
— Я и через это прошел. Лепил из глины и плоти, рисовал закаты на холсте и на небе, писал книги словами и делами, музицировал на инструментах и сочинял симфонии для бурь. Думаю, получалось у меня неплохо, но я почему-то знал, что всегда останусь дилетантом. Мое всемогущество не оставляло места для ошибок, а полнота охвата мира реального не позволяла относиться всерьез к воображаемому миру искусства.
— Гм… Понимаю, — пробормотал Кармоди. (Минуты три, не больше!) — А не сделаться ли вам завоевателем?
— Зачем мне завоевывать то, чем я и так обладаю? — возразил Мелихрон. — А другие миры мне не нужны. Мое естество приспособлено к моей же окружающей среде, которая ограничена этой одной-единственной планетой. Обладание другими мирами заставит меня действовать против своей природы. А кроме того, какой мне прок от чужих миров, если я не знаю, что делать со своим?
— Да-да, проблема… Тут думать и думать, — протянул Кармоди, безрассудство которого уступило место отчаянию.
— Я размышлял несколько миллионов лет, — сказал Мелихрон. — Искал цель внешнюю для меня, но отвечающую моей внутренней природе. Искал указание, но нашел столько себя.
Кармоди искренне пожалел бы Мелихрона, если бы его собственное положение не было таким отчаянным. Он окончательно запутался. Время истекало, но его страхи странным образом смешались с сочувствием к недовоплощенному божеству.
И тут его озарило. Пришедшее в голову решение было простым и ясным, и годилось как для проблемы Мелихрона, так и для его собственной (что и говорило о его правильности). Понравится ли оно Мелихрону — другое дело. Но попробовать следовало.
— Мелихрон, — сказал отважно Кармоди. — Я решил вашу проблему.
— Действительно решили?
— строго спросил Мелихрон. — То есть, действительно решили на самом деле? Опасность не влияет на ваши слова? Ведь, если ваше решение меня не удовлетворит, вы умрете через… 73 секунды.
— Опасность влияет лишь постольку, — величественно ответил Кармоди, — поскольку это влияние нужно для решения вашей проблемы.
— Прекрасно! Рассказывайте скорей! — оживился Мелихрон. — Скорее! Я так волнуюсь.
— Хотел бы, но не смогу, — сказал Кармоди. — Физически невозможно. Вы же убьете меня через шестьдесят или семьдесят секунд.
— Я? Я убью вас? О, небо! Вы и в самом деле считаете меня таким кровожадным?
Нет, ваша смерть придет извне. Я к ней не имею никакого отношения. Но, между прочим, у вас осталось только двенадцать секунд.
— Не слишком много, — сказал Кармоди.
— Конечно, не слишком много! Но это мой мир, и я здесь командую всем. Временем в том числе. Я изменил пространственно-временной континуум как раз возле десятисекундной отметки. Для Бога это не сложно, только потом много подчистки. Ваши десять секунд будут потом оплачены двадцатью пятью годами моего локального времени. Достаточно?
— Более, чем щедро, — сказал Кармоди. — Вы очень любезны.
— Для меня ничто. Теперь, пожалуйста, о главном: давайте ваше решение!
— Хорошо!
— Кармоди набрал в грудь побольше воздуха. — Решение вашей проблемы вытекает из самой проблемы. Иначе и быть не может. Каждая проблема должна содержать в себе зерно решения.
— Должна?
— переспросил Мелихрон.
— Обязательно должна, — твердо сказал Кармоди.
— Ладно. Примем ваше допущение. Дальше.
— Рассмотрим ваше положение, — продолжал Кармоди. — Рассмотрим его внешние и внутренние аспекты. Вы — бог планеты, но только этой планеты. Вы всемогущ и всеведущ, но только здесь. Ваши интеллектуальные достижения поразительны, и вы ощущаете потребность служить чему-то внешнему по отношению к вам. Но в других мирах ваши таланты бесполезны, а здесь кроме вас никого нет.
— Да-да, именно так! — воскликнул Мелихрон. — Но вы пока не сказали, что же мне делать.
Кармоди еще раз глубоко вздохнул.
— Что делать? Использовать ваши великие дарования! Использовать здесь, на вашей планете, где они принесут максимальный эффект, и использовать (ибо таковы ваши сокровенные стремления) на благо другим.
— На благо другим? — переспросил Мелихрон.
— Все указывает именно на это, — сказал Кармоди. — Даже самый поверхностный анализ вашего положения позволяет вынести вердикт. В многоликой Вселенной вы одиноки, и, чтобы направить свои силы вовне, должно быть нечто внешнее по отношению к вам.
Однако, ваша сущность не позволяет вам выйти к этому внешнему.
Значит, внешнее само должно прийти к вам. А когда оно придет, каково будет ваше отношение к нему? Это тоже ясно. Поскольку в своем мире вы всемогущи, то никакие помощь или действия вам не нужны, но вы можете помогать или содействовать другим. Это и есть единственное возможное отношение между вами и внешним миром.
Мелихрон надолго задумался, а потом сказал:
— Ваши аргументы убедительны, и я почти со всем согласен. Но тут есть и трудности. Существа из внешнего мира редко проходят по этому пути. Вы — первый за два с четвертью оборота Галактики.
— Да, придется потерпеть, — согласился Кармоди. — Но вам-то терпеть легче: ведь вы можете изменять время. Что же касается числа посетителей, то сами понимаете, количество не влияет на качество. Не стоит гнаться за большими числами. И человек, и Бог делают свое дело, вот что важно. А каков объем работы — не имеет значения.
— Однако, беда прежняя: дело есть, а для кого его делать?
— Позвольте почтительно напомнить, что у вас есть я. Я пришел извне. У меня есть проблема. Своя. Пожалуй, даже не одна. Решить их мне не под силу. Не знаю, как вам. Но подозреваю, что и для вас это было бы серьезной пробой сил.
Мелихрон задумался, и надолго. У Кармоди зачесался нос, и он с трудом удержался, чтобы не почесать его. Он ждал; ждала и вся планета. Наконец Мелихрон поднял свою агатово-черную голову.
— Здесь что-то есть, — сказал он.
— Приятно это слышать, — тут же отозвался Кармоди.
— Да, в самом деле. Ваше решение представляется мне и неизбежным, и элегантным. Мне кажется, что Судьба, которая управляет людьми, планетами и Богами, так и судила, чтобы я, создатель, был создан без проблем, а вы, создание, созданы с проблемой, которую может решить только Бог. И чтобы вы прожили свою жизнь, ожидая встречи со мной для решения вашей проблемы, а я прождал здесь половину вечности, пока не придете ко мне вы со своей проблемой!
— Ничуть не удивлен, — сказал Кармоди. — Хотите узнать, в чем моя проблема состоит?
— Я уже разобрался, — сказал Мелихрон. — На самом деле, благодаря моим выдающимся интеллекту и опыту, я знаю о ней гораздо больше вас. На первый взгляд, ваша проблема заключается в том, как вам попасть домой.
— Именно в этом.
— Нет, не только в этом. Я ничего не говорю просто так. На первый взгляд, вам нужно узнать «Куда», «Когда» и на «Какую Землю», вам нужен способ попасть туда, и вам нужно попасть туда в том же самом состоянии, в котором вы пребываете сейчас. Даже если бы это было все…
— А что еще?
— А еще смерть, которая преследует вас по пятам.
— Ох! — вздохнул Кармоди. У него подогнулись колени, и Мелихрон заботливо сотворил для него кресло, гаванскую сигару, бутылку рома «Коллинз», пару войлочных шлепанцев и халат. — Удобно? — спросил он.
— Очень.
— Теперь, прошу вас, будьте как можно внимательней. Я объясню ваше положение кратко и ясно, используя только часть моего интеллекта, а остальное направлю на поиск возможных решений. Слушайте и постарайтесь понять все сразу, не переспрашивая. У вас очень мало времени.
— Но вы же растянули десять секунд на двадцать пять лет, — напомнил Кармоди.
— Время — хитрая штука, даже для меня, — сказал Мелихрон. — Из тех двадцати пяти восемнадцать уже израсходованы, а остальные идут с поразительной быстротой. Слушайте внимательно, ваша жизнь зависит от этого.
— Хорошо, — сказал Кармоди. Раскурив сигару, он откинулся на спинку кресла. — Я готов. — Прежде всего вы должны понять, — начал Мелихрон, — природу той неумолимой смерти, которая вдет за вами по пятам.
Кармоди подавил внезапную дрожь и приготовился слушать.
Глава 9
— Самый фундаментальный принцип Вселенной, — начал Мелихрон, — заключается в том, что одни виды пожирают другие. Печально, но факт. Еда — основа жизни, добывание питательных веществ — начало всех начал. Отсюда вытекает Закон Пожирания, который можно сформулировать так: каждый данный вид, крупный или мелкий, пожирает один или несколько других видов и пожирается одним или несколькими видами.
Ситуация эта универсальна, причем она может быть смягчена или, напротив, осложнена рядом обстоятельств. Например, виды обитающие в вашем мире, находятся в состоянии Равновесия и проживают свой жизненный срок, несмотря на пожирание пожирателями. Это Равновесие выражается величиной ПП, то есть отношением Побед и Поражений. Но если виды или представители вида перемещаются в чуждую или экзотическую среду, ПП неизбежно изменяется. Изредка бывает временное улучшение ситуации Ем-Едят (ПП=ЕЕ+1). Типичнее, однако, ухудшение (ПП=ЕЕ — 1).
Это и случилось с вами, Кармоди. Вы ушли из своей привычной среды обитания и одновременно ушли от привычных врагов. Автомобили не гонятся за вами, вирусы не пробираются к вам в кровь, а полисмены не стреляют в вас по ошибке. Вы избавлены от земных опасностей, а к галактическим невосприимчивы.
Но улучшение ситуации (ПП=ЕЕ+1) было, к сожалению, временным.
Железные законы равновесия уже начали действовать: и вы сами не можете обойтись без охоты, и на вас должны охотиться. Пожирание — необходимо. Вне Земли вы уникальны, и рожденный для вас хищник тоже уникален. Ваш хищник порожден универсальным законом, как его персонификация и воплощение. Он кармодеяден, то есть может есть вас и только вас. Его форма и размеры целиком определяются вашими характеристиками. Даже не видев его, мы знаем, что его челюсти устроены так, чтобы грызть одних Кармоди, лапы расположены так, чтобы хватать и сжимать только таких, как вы, Кармоди, а его желудок рассчитан на переваривание исключительно Кармоди. Все его естество создано так, чтобы обеспечить преимущество перед вами…
Вы оказались в уникальном положении, Кармоди, поэтому уникален и ваш хищник. Вас преследует именно ваша смерть, Кармоди, и гонит ее чувство столь же сильное, как и ваше отчаяние. Вы и ваш хищник неразрывно связаны. Если он схватит вас, вы погибли. Но если вам удастся вернуться к привычным врагам вашей родной планеты, то погибнет ваш хищник — из-за отсутствия кармодической пищи. Больше мне сказать вам нечего. Я не могу предсказать всех его уловок и хитростей, не могу предсказать и ваши трюки.
Мне остается только уведомить вас, что преимущество всегда на стороне охотника, хотя бывали случаи и удачного бегства… Такова ситуация, Кармоди. Вы меня хорошо поняли?
Кармоди вздрогнул, словно его только что разбудили.
— Понял, — с трудом выговорил он. — Не все, но большую часть.
— Хорошо, что поняли, — сказал Мелихрон, — потому что времени больше нет. Вы должны сейчас же покинуть планету. Даже на собственной планете я не могу отменять универсальные законы природы.
— А вы не можете отправить меня на мою Землю?
— Мог бы, будь у меня больше времени, — сказал Мелихрон. — Конечно, мог бы. Но это нелегко. Надо определить все три «К», а они влияют друг на друга. Сначала надо точно определить. Куда ушла ваша планета к настоящему моменту, затем узнать, Какая из альтернативных Земель — ваша, и еще вычислить темпоральные характеристики вашей личной мировой линии, чтобы найти Когда. Потом еще надо учесть взаимное влияние эффекта временных трещин и фактора удвоения. В результате, при известном везении я мог бы вернуть вас в ваш собственный мир (удивительно деликатная операция), не разрушив все мироздание.
— Вы можете это сделать? — спросил Кармоди.
— Нет. Времени уже нет. Но я отошлю вас к моему другу Модели. Он сможет вам помочь.
— К вашему другу?
— Ну, не совсем к другу, — Мелихрон замялся, — скорее, к знакомому. Хотя даже это — слишком сильное определение для наших отношений. Видите ли, однажды, некоторое время тому назад, я собирался покинуть свою планету, чтобы познакомиться с другими мирами. Если бы я сделал это, я встретился бы с Модели. Путешествие мое не состоялось, и потому я так и не встретился с Модели. Но мы оба знали, что если бы я в это путешествие отправился, то мы бы обязательно встретились. Обменялись бы новостями, потолковали о том, о сем, отпустили бы шутку-другую и расстались с теплым чувством.
— По-моему, узы, связывающие вас, слишком уж эфемерны, — усомнился Кармоди. — Не могли бы вы отправить меня к кому-нибудь другому?
— Боюсь, что нет, — сказал Мелихрон. — Модели — мой единственный друг. А дружба потенциальная ничем не хуже реальной. Уверен, что Модели позаботиться о вас.
— А если… — начал было Кармоди, но тут же заметил, что за его левым плечом возникает Нечто — огромное, темное, угрожающее. Он понял, что отпущенное ему время истекло.
— Иду! — крикнул он. — И спасибо за все!
— Не стоит благодарности, — ответил Мелихрон. — Ведь это моя Вселенская миссия — помогать чужестранцам. Удачи вам, Кармоди!
Огромное и грозное Нечто начало уплотняться, но прежде, чем оно окончательно оформилось, Кармоди исчез.
Глава 10
Кармоди очутился на зеленом лугу. Был, должно быть, полдень, ибо ослепительно-яркое оранжевое солнце стояло прямо над головой. Поодаль, в высокой траве паслось небольшое стадо пятнистых коров. За лугом темнела опушка леса.
Кармоди медленно огляделся. Луга окружали его со всех сторон, а лес обрывался густым подлеском. Слышался собачий лай. Вдали виднелись горы — длинный изрезанный хребет со снежными вершинами. Седые облака цеплялись за их склоны.
Уголком глаза он заметил, как в траве мелькнуло что-то рыжее. Кармоди обернулся. Ему показалось, что это лиса. Она посмотрела на него с любопытством и пустилась наутек к лесу.
— Похоже на Землю, — подумал Кармоди и тотчас же вспомнил о Призе, который перед этим был впавшей в спячку зеленой змейкой. Ощупал шею — Приза не оказалось.
— А я тут!
Кармоди оглянулся и увидел маленький медный котелок.
— Это ты? — переспросил Кармоди, недоверчиво щупая котелок.
— Конечно. Ты что, не можешь узнать свой собственный Приз?
— Э-э… Ты того… несколько изменился…
— Да, изменился, — сказал Приз. — Но моя сущность, мое истинное «я», никогда не меняется. В чем дело?
Кармоди заглянул в котелок и чуть не выронил его. Внутри была ободранная и полупереваренная тушка маленького животного, может быть, котенка.
— Что это у тебя там внутри? — спросил Кармоди.
— Завтрак, конечно, мог бы и догадаться, — сказал Приз. — Перехватил кое-что по дороге.
— О!
— Призам ведь тоже нужно есть, — язвительно добавил Приз. — А также отдыхать, заниматься спортом и сексом, иногда пропускать рюмочку и, конечно, опорожнять кишечник. Обо всем этом ты даже не подумал.
— Но у меня с собой ничего не было, — смутился Кармоди.
— А вам тоже нужно все это? — удивленно переспросил Приз. — Впрочем, да, конечно же нужно. Странно, но я до сих пор воспринимал тебя, как некую отвлеченную фигуру без житейских потребностей.
— Я о тебе думал то же самое! — признался Кармоди.
— Это неизбежно, по-видимому, — согласился Приз. — Гости из других миров, видимо, представляются всем этакими… монолитными, без желудка и кишок. Но и сами они делают ту же ошибку.
— Я сразу же начну о тебе заботиться, как только выпутаюсь из этой катавасии, — пообещал Кармоди, почувствовав внезапную симпатию к своему Призу.
— Ладно, старик, не обижайся на шпильки, — сказал Приз. — Ты не возражаешь, если я доем свой завтрак?
— Давай, продолжай.
Кармоди заглянул было в котелок — ему захотелось посмотреть, как будет перевариваться ободранное животное, но тут же отвернулся. Оказалось, что он слишком брезглив. — Чертовски вкусно, — сказал Приз. — Оставить тебе кусочек?
— Нет, не надо, я не хочу есть. Ты только скажи, что это такое?
— Мы называем их «орити», — сказал Приз. — Это такая порода гигантских грибов. Очень вкусны и сырые, и сваренные в собственном соку. Лучший сорт — белые с крапинками, они вкуснее, чем зеленые.
— Я запомню, — пообещал Кармоди. — Возьму, если они попадутся. А земляне могут их есть?
— Думаю, что могут, — сказал Приз. — И между прочим, если тебе повезет, ты услышишь, как орити перед тем как его съедят, декламирует стихи.
— Какие стихи?
— Орити — хорошие поэты.
Кармоди поперхнулся. Беда с этими экзотическими формами жизни! Думаешь, что разобрался во всем, а оказывается, ничего не понимаешь. И наоборот, кажется, что тебя мистифицируют, а на самом деле все проще простого.
«В самом деле, — подумал он. — Может быть потому-то чужаки и кажутся такими чуждыми, что в глубине они похожи на нас. Сначала это забавляет, потом раздражает».
— Уррп! — произнес Приз.
— Что?
— Я просто рыгнул. Извини, пожалуйста. Но, как бы то ни было, старик, ты должен признать, что я провернул все очень ловко.
— Что провернул?
— Ну, конечно, беседу с Мелихроном, — сказал Приз.
— Ты провернул? Ты спал, черт побери! Это я один сумел его…
— Не хочется спорить с тобой, — сказал Приз, — но боюсь, что ты заблуждаешься. Я заснул исключительно для того, чтобы сосредоточиться на решении проблемы Мелихрона.
— Ты с ума сошел! — обиделся Кармоди.
— Чистейшая правда, — настаивал Приз. — А откуда же взялся весь этот длинный ряд аргументов, которым ты с неопровержимой логикой определил предназначение Мелихрона в мироздании?
— Откуда? Из моей головы.
— А разве раньше когда-нибудь тебе удавалось так логично рассуждать о месте Бога в мироздании и его предназначении?
— В колледже я был первым по философии.
— Большое дело, — хихикнул Приз. — Нет, Кармоди, для такой аргументации у тебя просто не хватает подготовки и интеллекта.
Это не в твоем духе.
— Не в моем духе? Да у меня превосходные данные для экстраординарных логических построений!
— Экстра-ор-ди-нар-ное — какое красивое слово!
— Да, все это я придумал. Я думал. Я помню свои мысли, — настаивал Кармоди.
— Ну, как хочешь, — согласился Приз. — Я не представлял, что это для тебя так важно. Скажи, а ты никогда не говоришь сам с собой, не смеешься и не плачешь беспричинно?
— Никогда, — сдержавшись, ответил Кармоди. — А ты не летаешь во сне и не воображаешь себя святым?
— Нет, конечно.
— Уверен?
— Вполне.
— Тогда вопрос не требует дальнейшего обсуждения, — заявил Кармоди, чувствуя почему-то себя победителем. — Но мне хотелось бы узнать еще кое-что.
— Что? — настороженно спросил Приз.
— Ты тогда упоминал о каком-то недостатке Мелихрона и о его ограничении. В чем они заключаются?
— По-моему, и то, и другое совершенно очевидно, — сказал Приз.
— Не для меня.
— Подумай часок-другой, может до тебя и дойдет.
— Да ну тебя к черту! Скажи толком!
— Так и быть, — сказал Приз. — Единственным недостатком Мелихрона является его хромота. Дефект врожденный, и Мелихрон хромает с самого начала начал, хромает во всех своих воплощениях.
— А его ограничение?
— Сам он не может узнать о своей хромоте. Будучи Богом, он отвергает сравнительный метод исследования. И все, кого он сотворил, были созданы по его образу и подобию; в случае Мелихрона это означает, что все они были хромыми. С внешним миром он почти не общался и потому уверен, что все хромые — нормальны, а нехромые — существа с забавным изъяном. Между прочим, неумение сравнивать — один из немногих пороков божества. Таким образом, основной характеристикой Бога является его самодостаточность, и, каковы бы ни были его возможности, все они ограничены его внутренним миром. Полный контроль над контролируемым, полное знание познаваемого — вот первые шаги к тому, чтобы стать Богом. Учти, если сам захочешь попробовать.
— Что? Стать Богом?
— А почему бы и нет? Профессия, как профессия, только титул громкий. Согласен, быть Богом не легко. Но и не труднее, чем стать первоклассным поэтом или инженером.
— По-моему, ты спятил. — Кармоди ощутил в себе религиозный трепет, который никак не вязался с его атеизмом.
— Ничуть. Просто я знаю мир лучше, чем ты. Но сейчас тебе стоило бы приготовиться.
Кармоди быстро обернулся и увидел вдалеке три фигуры, медленно пересекающие луг. За ними, на почтительном расстоянии, следовала небольшая свита.
— Тот, что в середине, Модели, — сказал Приз. — Он всегда очень занят, но, чтобы выслушать тебя, время у него найдется.
— Нет ли и у него каких-нибудь недостатков или ограничений? — язвительно спросил Кармоди.
— Если и есть, они не имеют значения, — ответил Приз. — Когда имеешь дело с Модели, сталкиваешься с совсем иными проблемами.
— Он похож на человека, — сказал Кармоди, когда фигуры приблизились.
— Конечно похож, — согласился Приз. — Просто в этой части Галактики человеческий облик вполне обычен.
— Ну и как мне следует с ним держаться? — спросил Кармоди.
— Не знаю, что и сказать, — ответил Приз. — Модели слишком чужд для меня, чтобы понять и предсказать его поведение. Но все же кое-что тебе посоветовать я могу. Не сомневайся, твой человеческий облик наверняка привлечет его внимание и произведет на него впечатление.
— А как же!
— Здесь все не так просто. Модели — чрезвычайно занятое существо, и всегда погружен в раздумья. Он — очень опытный и эрудированный инженер, но склонен к некоторой рассеянности, особенно, когда проверяет какую-нибудь новую идею.
— Что ж, это не так страшно.
— Отнюдь. Все это можно было бы считать безобидной слабостью, но из-за своей рассеянности Модели склонен рассматривать все, что ему попадется, как материал для своих опытов. Мой приятель Дьюер Хардинг был как-то приглашен к нему в гости. К несчастью бедный Дьюер не привлек его внимания.
— И что же произошло?
— Модели использовал его в одном из своих проектов. Конечно без всякого злого умысла. Он превратил бедного Дьюера в три поршня и коленчатый вал нового поршневого двигателя. Дьюер теперь выставлен в Модслиевском музее истории двигателей.
— Ужас какой! — сказал Кармоди. — И ничем нельзя помочь?
— Никто не берется указывать Модели на его ошибки. Он терпеть не может признавать ошибки, совершенно выходит из себя. — Должно быть Приз взглянул на лицо Кармоди, потому что он тут же добавил: — Не нужно заранее тревожиться! Модели совсем не злой. Наоборот, он добродушный малый. Любит, когда его хвалят, как и все, но ненавидит лесть. Так что говори с ним свободно и прямо.
Если согласен — соглашайся, не согласен — возражай, только не упрямься и не впадай в критиканство. Короче, соблюдай умеренность, пока не дойдешь до крайности.
Кармоди хотел было сказать, что давать такие советы, все равно, что не давать их вообще. А на самом деле, даже хуже: дополнительная нервотрепка. Но возражать было некогда. Модели был уже совсем рядом — высокий, седовласый, в джинсах и кожаной куртке. Он шагал напрямик, оживленно разговаривая с двумя спутниками, одетыми в обычные деловые костюмы.
— Добрый день, сэр, — отчетливо сказал Кармоди. Он шагнул было вперед, но тут же отскочил в сторону. Увлеченная разговором троица чуть было не сшибла его с ног. — Скверное начало, — шепнул Приз.
— Заткнись! — прошипел Кармоди и поспешил за Модели.

Глава 11
— Значит, это она и есть, Орин? — спросил Модели.
— Да, сэр, — гордо ответил Орин, шагавший слева. — Ну и как вы ее находите, сэр?
Модели медленно обвел взглядом луга, горы, солнце, реку, лес. Его лицо было непроницаемым.
— А вы что думаете, Бруксайд?
— Ну, сэр, — запинаясь начал Бруксайд, — думаю, мы с Орином сделали хорошую планету. Право же, хорошую, если учесть, что это наша первая самостоятельная работа.
— И вы с ним согласны, Орин?
— Конечно, сэр.
Модели нагнулся и сорвал травинку. Понюхал ее, отбросил. Ковырнув каблуком землю, он пристально посмотрел на сияющее солнце и процедил сквозь зубы:
— Я поражен, воистину поражен… Но самым неприятным образом! Я поручил вам построить мир для одного из моих клиентов, а вы преподносите мне это! И вы всерьез считаете себя инженерами?
Помощники замерли, как мальчишки при виде розги.
— Ин-же-не-ры! — отчеканил Модели, вложив в это слово добрую тонну презрения. — «Творчески мыслящие, но практичные специалисты, способные построить планету когда и где угодно».
Вам знакомы эти слова?
— Они из рекламной брошюры, сэр, — сказал Орин.
— Правильно, — кивнул Модели. — И вы считаете, что это вот — достойный образчик «творческого и практичного» подхода к делу?
Оба молчали. Затем Бруксайд выпалил:
— Да, сэр, считаем! Мы внимательно изучили техническое задание. Заказ был на планету типа 34Вс4 с некоторыми изменениями. Именно это мы и выстроили. Конечно, здесь только уголок планеты. Но все же…
— Но все же, я и по нему могу судить о том, что вы тут наворотили. Какой обогреватель вы поставили, Орин?
— Солнце типа 05, сэр. Оно полностью соответствует условиям заказа.
— Ну и что? Заказу соответствует, но вам кроме него дана смета на постройку этой планеты! И о ней надо помнить! Если вы не уложитесь, у вас не будет прибыли. А отопление — самая большая статья расходов. — Мы это помним, сэр, — сказал Бруксайд. — Вообще-то нам не хотелось ставить солнце типа 05 в однопланетную систему.
Однако, требования по свету и теплу…
— Да вы хоть чему-нибудь у меня научились? — вскричал Модели. — Тип 05 — явное излишество. Вы, там, — он подозвал рабочих. — Снимите!
Рабочие быстро установили складную лестницу. Один держал ее, другой раздвигал — в сто раз, в тысячу, в миллион. А еще двое побежали по лестнице вверх, так же быстро, как она росла.
— Осторожней! — крикнул Модели. — Надеюсь, вы надели рукавицы? Эта штука горячая.
Рабочие — там, на самом верху лестницы, — отцепили солнце, свернули в трубку и сунули в футляр с надписью: «Светило. Обращаться с осторожностью!». Крышка закрылась, и все погрузилось в темноту.
— Есть тут у кого-нибудь голова на плечах? — вспылил Модели. — Черт возьми! Да будет свет!
И стал свет.
— О’кей, — сказал Модели. — Это солнце 05 — на склад! Для такой планеты хватит звезды G-13.
— Но, сэр, — нервно заметил Орин, — она недостаточно горяча.
— Знаю, — сказал Модели. — Тут и нужен творческий подход. Придвиньте звезду поближе и тепла хватит.
— Да, сэр, хватит, — вмешался Бруксайд. — Но звезда G-13 испускает PR-лучи, интенсивность которых на небольшом расстоянии превышает допустимые границы. Это может привести к гибели всего будущего населения планеты.
— Вы что, хотите сказать, что мои звезды G-13 небезопасны? — спросил Модели очень медленно и отчетливо.
— Нет, я имел в виду не это, — замялся Орин. — Я хотел сказать только, что они могут быть небезопасны, как и всякая вещь во вселенной, если не принять надлежащие меры предосторожности.
— Ну, это ближе к истине, — согласился Модели.
— Меры предосторожности в данном случае, — пояснил Бруксайд, — это защитная свинцовая одежда весом 50 фунтов. Но поскольку каждый индивидуум данной расы весит около восьми, такая одежда для них непрактична.
— Это их забота, — сказал Модели. — Не наше дело учить их жить. Разве должен я отвечать, если кто-нибудь ушибет пальчик о камень, который поставлен мной на этой планете? Кроме того, им вовсе не обязательно носить свинцовые скафандры. Они могут купить (за особую плату, конечно) мой превосходный солнечный экран, который полностью отражает PR-лучи.
Оба помощника улыбнулись. Орин робко сказал:
— Боюсь, что эта раса не из богатых. Вряд ли ваш экран им по карману.
— Ну, не сейчас, так позже, — сказал Модели. — И ведь радиация PR действует не мгновенно. Даже при ней средний срок жизни у них составит 9,3 года. Кое-кому хватит.
— Да, сэр, — сказали оба инженера без особой радости.
— Далее, — продолжал Модели. — Какова высота гор?
— В среднем шесть тысяч футов над уровнем моря, — ответил Бруксайд.
— По меньшей мере три тысячи футов лишку, — сказал Модели. — Вы думаете, что горы растут у меня на деревьях? Укоротите и вершины отправьте на склад!
Пока Бруксайд записывал все это в блокнот. Модели продолжал ворчать, расхаживая взад и вперед:
— Какой срок жизни у этих деревьев?
— Восемьсот лет, сэр. Это новейшая модель дубояблони. Дают фрукты, орехи, освежающий напиток, тень, три вида ценного сырья, могут служить великолепным строительным материалом, закрепляют почву и…
— Вы что, хотите, чтобы я обанкротился? — закричал Модели. — Двести лет — предостаточно для дерева. Откачайте три четверти их жизненной силы и слейте в бак!
— Этого срока не хватит для осуществления всех запланированных функций, — возразил Орин.
— Ну и сократите список! Орехи, тень, и достаточно. Незачем делать из каждого дерева чертов сундук с сокровищами! Ну, а этих коров кто там расставил?
— Я, сэр, — признался Бруксайд. — Я думал, что местность с ними… ну, выглядит как-то уютнее.
— Болван! — рявкнул Модели. — Местность должна выглядеть уютной только до продажи, но никак не после. Эта планета продана немеблированной. Отправьте коров в чан с протоплазмой.
— Есть, сэр, извините. — Орин склонил голову. — Что еще?
— Еще сто тысяч глупостей. Надеюсь вы и сами способны во всем разобраться. Например, это что? — он указал на Кармоди. — Статуя или еще что-нибудь? Он что, должен спеть песню или стихи прочесть, когда появятся жители?
Кармоди сказал:
— Сэр, я не часть обстановки. Меня прислал ваш друг… э-э, Мелихрон. Я ищу дорогу домой…
Но Модели его не слушал. Пока Кармоди пытался что-то объяснить, он уже распоряжался:
— Что бы то ни было, все равно! В контракте это не оговорено. Туда же, в протоплазму, вместе с коровами!
— Эй! — завопил Кармоди, когда его поволокли рабочие. — Эй, подождите минутку! Я не часть этой планеты! Мелихрон прислал меня! Подождите! Постойте! Послушайте!
— Вам бы надо со стыда сгореть! — кричал на помощников Модели, не обращая внимания на вопли Кармоди. — Что это? Кто додумался? Еще одна из ваших декоративных штучек, Орин?
— Нет! — крикнул Орин. — Я его сюда не ставил.
— Значит, это ваша работа, Бруксайд?
— Впервые в жизни вижу его, сэр.
— Н-да, — задумался Модели. — Вы оба дураки, но врунами не были никогда. Эй! — крикнул он рабочим. — Тащите его назад.
— Все в порядке, сэр, возьмите себя в, руки, — сказал он дрожащему Кармоди. — Терпеть не могу истерик! Вам лучше? Ну вот и отлично! Так как же вы попали в мои владения и почему я не должен превращать вас в протоплазму?
Глава 12
— Ясно, — сказал Модели, когда Кармоди закончил свой рассказ. — Поистине занятная история, хотя вы излишне все драматизируете. Значит, вы ищете планету, которая называется Земля?
— Именно так, сэр.
— Земля? — Модели почесал лоб. — Ну, кажется, вам повезло. Припоминаю такое место.
— Неужели, мистер Модели?
— Да-да, конечно, — уверенно сказал Модели. — Маленькая зеленая планета, и на ней кормится раса мономорфных гуманоидов, похожих на вас. Правильно?
— Совершенно верно! — вскричал Кармоди.
— У меня хорошая память на такие дела, — продолжал Модели. — А в данном случае причина особая. Дело в том, что это я создал вашу Землю.
— В самом деле, сэр? Создали Землю?
— Да, я отлично помню это, потому что в процессе создания я попутно изобрел науку. Возможно, эта история покажется вам любопытной… А вы, — он обернулся к помощникам, — вы, надеюсь, сделаете для себя полезные выводы.
ИСТОРИЯ СОТВОРЕНИЯ ЗЕМЛИ
— Я был тогда скромным подрядчиком, — начал Модели. — Ставил то там, то тут планетку-другую, изредка, в лучшем случае, карликовую звезду. С заказами было туго, клиенты попадались капризные, придирались, задерживали платежи и спорили из-за каждой мелочи: «Переделай тут, переделай там, и почему это вода течет вниз, а не вверх, и почему тяготение велико, и зачем горячий воздух поднимается, когда лучше бы ему опускаться?» И тому подобное.
А я тогда был совсем наивным и принимался им все объяснять — с эстетической и с практической точки зрения. Вскоре на вопросы и ответы у меня стало уходить больше времени, чем на работу. Сплошные тары-бары! И я начал понимать, что нужно что-то изменить, но что именно, никак не мог сообразить.
И вот как раз перед этим проектом «Земля» мне пришли в голову кое-какие мысли насчет объяснений с клиентами. Помню, я как-то сказал себе: «Форма вытекает из содержания». И мне понравилось, как это звучит. «Почему же форма должна вытекать из содержания?» — спросил я себя тогда и сам же себе ответил: «Потому что это непреложный закон природы и одна из фундаментальных аксиом прикладной науки». Мне понравилось, как звучит и это утверждение, хотя особого смысла тут не было.
Но не в смысле суть. Суть в том, что я сделал открытие. В мою бытность рекламным агентом и коммивояжером мне не раз приходилось исправлять ошибки, а тут я изобрел хитрый фокус под названием «доктрина научного детерминизма».
Земля была пробным камнем, потому я ее и запомнил.
Пришел ко мне заказывать планету высокий бородатый старик с пронзительным взглядом. (Так начиналась ваша Земля, Кармоди.) С работой я справился быстро, кажется, дней за шесть, и думал уже, что все трудности позади. Как и здесь, это был обычный заказ с проектом и сметой, и, как и здесь, я кое-что урезал. Но вы бы послушали этого заказчика! Можно было подумать, что я обобрал его до нитки, глаза украл с лица.
«Почему столько ураганов?» — приставал он.
«Это часть вентиляционной системы», — ответил я. (По правде говоря, я тогда немного торопился и попросту забыл поставить в атмосфере предохранительный клапан.) «Три четверти планеты залито водой! — брюзжал он. — Я же ясно поставил в условиях, что отношение суши к воде — четыре к одному!» «Но мы не можем себе этого позволить», — объяснил я. (А я давно засунул куда-то его дурацкие условия. Никогда не храню эти смехотворные проекты на одну планетку.) «И такую крошечную сушу вы заполнили пустынями, болотами, джунглями и горами!» «Это сценично», — отметил я.
«Плевал я на сценичность! — гремел этот тип. — Один океан, дюжина озер, несколько рек, одна-две горных цепи — этого вполне достаточно, чтобы украсить местность и создать хорошее настроение. А вы что мне подсунули? Брак!» «На то есть причина», — сказал я. (На самом деле нельзя было уложиться в смету, не подсунув среди прочего подержанные горы, океан и парочку пустынь, которые я купил по дешевке у межпланетного старьевщика Урии. Но не рассказывать же об этом!) «Причина! — застонал он. — А что я скажу моему народу? Я помещаю на эту планету целую расу, а может даже две или три. Это будут люди, созданные по моему образу и подобию, с таким же острым глазом, как у меня. Что мне сказать им?» Я-то знал, что им сказать и куда послать. Но я не хотел быть невежливым. Хотелось подыскать подходящее объяснение. И я нашел таки некую штуковину — всем фокусам фокус.
«Просто изложите им научную истину, — заявил я. — Скажите, что так и должно быть по науке».
«Как-как?» «Это детерминизм, — сказал я (название пришло экспромтом). — Все довольно просто, несмотря на некоторую эзотеричность. Прежде всего: форма вытекает из содержания, поэтому ваша планета именно такова, какой должна быть по самой своей сути. Далее: наука неизменна, следовательно, все изменяемое — ненаучно. И, наконец, все вытекает из законов природы. Вы не можете знать заранее, каковы эти законы, но, будьте уверены, они есть. Так что никто не должен спрашивать: «Почему так, а не иначе?» Вопрос должен звучать так: «Как это действует?» Задал он мне еще несколько каверзных вопросиков. Старик оказался довольно сообразительным, но зато ни бельмеса не смыслил в технике. Его коньком были этика, мораль, религия и всякие такие призрачные материи. Он был из тех типов, что обожают абстракции, вот он и бубнил:
«Все действительное разумно! Гм, весьма заманчивая формула, хотя и не без налета стоицизма; надо будет использовать это в поучениях для моего народа… Но скажите на милость, как я могу сочетать фатализм науки со свободой воли, которую я намерен даровать моему народу? Они же противоположны!» Да, тут старикашка едва не загнал меня в угол. Но я улыбнулся и, откашлявшись, чтобы дать себе время на размышления, небрежно бросил:
«Ответ ясен!» (Когда не знаешь, что сказать, лучше ответа не найти.) «Вполне возможно, — согласился он. — Но мне он неизвестен».
«Послушайте, — сказал я. — Эта свобода воли, которую вы даруете своему народу, она ведь тоже разновидность фатализма?» «Ну, можно считать и так. Но есть и разница…» «А кроме того, — быстро добавил я, — с каких это пор свобода воли и фатализм несовместимы?» «Конечно несовместимы», — сопротивлялся он.
«Все дело в том, что вы совершенно не понимаете науки, — напирал я, проделывая у него перед носом старый трюк. — Видите ли, сэр, одним из основных законов науки является признание определяющей роли случая. А случайность (как вам, наверное, известно) — это и есть математический эквивалент свободы воли».
«Но вы противоречите сами себе», — упирался он.
«Это как посмотреть, — ответил я. — Противоречие — наиболее фундаментальный принцип устройства Вселенной. Противоречие рождает борьбу, без которой все приходит к энтропии. Поэтому у нас не было бы ни единой планеты или вселенной, если бы все не находилось в невозможном на первый взгляд состоянии противоречия».
«На первый взгляд?» — быстро переспросил он.
«Ясно, как день, — подтвердил я. — Но это еще не все. Возьмите, например, какую-нибудь изолированную тенденцию. Что произойдет, если вы доведете эту тенденцию до предела?» «Не имею ни малейшего понятия, — сказал старик. — Недостаточно подготовлен для такого рода дискуссий».
«Да просто-напросто тенденция превратится в свою противоположность».
«Неужели?» — потрясение переспросил он.
«В самом деле, — заверил я его. — У меня в лаборатории есть бесспорные доказательства, но их демонстрация будет скучновата…» «Нет-нет, мне достаточно вашего слова, — поспешно сказал старик. — Ведь у нас же соглашение…» Соглашение — это все равно, что контракт, но звучит благороднее.
«Парные противоположности, — бормотал он. — Детерминизм. Тенденции, которые превращаются в свою противоположность. Боюсь, это слишком сложно».
«Сколь сложно, столь же эстетично, — сказал я. — Однако, я еще не кончил насчет предельных превращений».
«Продолжайте, будьте добры!» — попросил он.
«Спасибо. Так вот, еще у нас имеется энтропия. Это означает, что при отсутствии внешних воздействий все стремится идти своим чередом (а в моей практике бывало, что и при наличии внешних воздействий). Таким образом, мы получаем, что энтропия заставляет вещи двигаться к своим противоположностям. Ведь если одна вещь движется к своей противоположности, то и все другие движутся к своим противоположностям, поскольку этого требует наука. Такая вот картина. Все противоположности как безумные несутся к своим противоположностям и становятся своими противоположностями. И на более высоком уровне организации картина та же самая. И так далее. Чем дальше, тем больше! Так, да?» «Кажется, так», — согласился он.
«Прекрасно! А теперь возникает вопрос, все ли это? То есть, ограничивается ли все этим круговоротом противоположностей? Нет, сэр, вот что самое замечательное! Эти противоположности, которые прыгают туда-сюда, как дрессированные тюлени в цирке, на самом деле — лишь один из аспектов действительности. Потому что… (здесь я сделал паузу, а потом заговорил как можно проникновеннее) потому что за шумом и суматохой явлений реального мира прячется мудрость. Эта скрытая мудрость, сэр, видна за иллюзорными формами вещей и явлений. Она просвечивает в глубочайших деяниях Вселенной, пребывающей в состоянии великой и величественной гармонии».
«Как вещь может быть одновременно и реальной, и иллюзорной?» — быстро спросил он.
«Не мне знать, как ответить на такие вопросы, — сказал я. — Я только скромный научный работник и вижу лишь то, что вижу. И действую соответственно. Но быть может, за всем этим стоит нравственный смысл?» Старец задумался. Я видел, как он борется с собой. Конечно, любой на его месте тут же нашел бы ошибку в моих построениях, и все они рассыпались бы в прах. Но, как и все яйцеголовые очкарики, он обожал противоречия и склонен был включить их в свою систему. Здравый смысл подсказывал ему, что в природе не может быть таких трюков, что бы я там ни говорил, но интеллектуальность нашептывала, что, быть может, вещи только кажутся такими сложными, а за всем этим кроется простой и прекрасный единый принцип, а если и не принцип, то хотя бы мораль. Главное, я задел его слабую струнку, помянув о нравственности. Старикашка помешался на этике, он прямо-таки был начинен ей; его запросто можно было назвать «мистер Этика». А я случайно подбросил ему идею, что вся эта проклятая Вселенная, все ее постулаты и противоречия, все законы и беззакония — суть воплощение высоких нравственных принципов. «Пожалуй, все это глубже, чем я думал, — сказал он через некоторое время. — Я собирался наставлять мой народ только в этике, нацелив его на высшие нравственные проблемы, вроде: «как и зачем должен жить человек?», а не на вопросы о строении живой материи. Я хотел, чтобы люди изведали глубины радости, страха, жалости, надежды, отчаяния, а не превратились в ученых крыс, которые изучают звезды и радуги, а затем создают на базе своих наблюдений величественные, но ни на что не годные гипотезы. Я кое-что знаю о вселенной, но считал эти знания необязательными. Вы меня поправили».
«Ну что вы, — сказал я. — Яне хотел доставлять вам хлопоты. Я просто думал, что нужно обратить ваше внимание…» Старик улыбнулся:
«Этими хлопотами вы избавили меня от гораздо больших хлопот. Я могу творить по своему образу и подобию, но никогда не стану создавать целый мир, населенный миниатюрными копиями меня. Для меня важна свобода воли. И она будет у моих созданий — им на славу и на беду. Они получат эту блестящую бесполезную игрушку, которую вы называете наукой, будут носиться с ней и превращать в божество всякие физические противоречия и звездные абстракции. Они будут гоняться за познанием вещей и забудут о познании собственного сердца. Вы предупредили меня, и за это я вам признателен…» Я облегченно вздохнул. Откровенно говоря, он заставил меня понервничать. Я ведь думал, что он ничего из себя не представляет, с важными персонами не общается, а тут оказывается, у него благородные манеры. Все время я опасался, что он доставит мне массу хлопот, причем для этого ему достаточно было произнести всего несколько слов. Произнесет — и готово, фраза, как отравленный дротик, вонзится в мой мозг и останется в нем навсегда. Честно говоря, это меня тревожило.
Да, сэр, этот старый шут должно быть читал мои мысли. Ибо он сказал:
«Не беспокойтесь! Этот мир, который вы построили для меня, я принимаю без переделок. Он хорошо мне послужит, именно таким, какой он есть. Что же касается дефектов и недочетов, их я принимаю тоже — и не без благодарности; я даже оплачу их».
«Как? — спросил я. — Как вы оплатите ошибки?» «Приняв их без возражений, — сказал он. — Приму, повернусь и уйду, чтобы заниматься своими делами и делами моего народа».
И не добавив ни единого слова, старый джентльмен удалился.
* * *
Да, все это заставило меня задуматься. Я придумал кучу аргументов, а последнее слово почему-то осталось за этим стариком. Я понял, что он имел в виду: свои обязательства по контракту он выполнил и больше не хотел иметь со мной дела. Он ведь не сказал ни слова мне лично, что с его точки зрения было разновидностью наказания.
Но это с его точки зрения. На что мне его слова? Конечно, мне хотелось что-нибудь от него услышать. Это вполне естественно. И через некоторое время я попытался увидеть его, но он не захотел со мной встречаться.
Конечно, дело вовсе не в этом.
Я неплохо заработал на том мире. И даже, если бы пришлось кое-что подправить, я не стал бы шуметь. Дело есть дело. Вы заключаете контракт, чтобы получить прибыль. И вам невыгодно слишком много переделывать задним числом.
Но я хотел бы сделать вывод из всей этой истории, а вы, мальчики, слушайте внимательно. У науки полным-полно законов — такой уж я ее изобрел. Почему я изобрел ее такой? Потому что физические законы помогают ловкому дельцу так же, как юридические законы помогают адвокату. Правила, доктрины, аксиомы, законы и принципы науки служат для того, чтобы помогать, а не мешать вам. Они должны снабжать вас оправданиями. Большей частью они более или менее справедливы, и это помогает.
Но всегда помните: законы помогают объясняться с заказчиками после работы, а не до нее. У вас есть проект, и вы его осуществляете так, как вам удобнее, а затем подгоняете факты к результатам, а не наоборот.
Не забывайте, что наука создана как словесный барьер против людей, задающих вопросы. Но она не должна быть использована против вас. Если вы хоть что-то усвоили, то должны понимать, что наша работа абсолютно необъяснима. Мы просто делаем ее — иногда выходит хорошо, а иногда плохо.
И никогда не пытайтесь разобраться, почему что-то получилось, а что-то нет. Не спрашивайте и не воображайте, что объяснение существует. Дошло?
Оба помощника поспешно кивнули. У них были просветленные лица, словно они обрели истинную веру. Кармоди готов был держать пари, что эти молодые люди запомнили каждое слово своего патрона, и эти слова уже становятся для них… законом.
Глава 13
Кончив рассказ. Модели замолчал и мрачно нахмурился: видимо, его донимали грустные мысли. Затем он выпрямился и сказал:
— Кармоди, лицо моего ранга всегда осаждают разного рода просители. Каждый год я делаю взносы в Кислородный Фонд для Нуждающихся Углеродников. Еще я помогаю Проекту Межзвездной Перестройки, Фонду Космической Колонизации и программе «Спасите молодежь!». По-моему, этого достаточно и к тому же подобная благотворительность учитывается при уплате налогов. — Ладно, — сказал Кармоди, в котором внезапно проснулась гордость. — Я не нуждаюсь в вашей благотворительности.
— Не прерывайте меня! — строго сказал Модели. — Да, этих даров достаточно для удовлетворения моей склонности к гуманитарной помощи. Кроме того, я не люблю иметь дело с личными просьбами. Они запутаны, нестандартны и очень хлопотливы.
— Понимаю, — согласился Кармоди. — Думаю, мне лучше уйти, — добавил он, хотя не имел ни малейшего понятия, куда ему идти и как это сделать.
— Я просил не прерывать меня, — повторил Модели. — Да, я не люблю персональных просьб, как я уже говорил, но на этот раз я намерен сделать исключение и помогу вам вернуться на вашу планету.
— Почему? — удивился Кармоди.
— Прихоть! — пожал плечами Модели. — Этакая фантазия с примесью альтруизма. Итак, Кармоди…
— Да-да, слушаю.
— Итак, если вы попадете домой (даже при моей помощи это сомнительно), я попросил бы вас передать некоторое послание.
— Обязательно! Кому послание?
— Ну, само собой разумеется, этому бородатому старику, которому я построил вашу планету. Полагаю, он еще командует у вас?
— Не знаю, — сказал Кармоди. — По этому поводу у нас много спорят. Некоторые говорят, что он всегда был и есть, другие считают, что он умер (хотя на мой взгляд, это надо понимать метафорически), третьи же утверждают, что его никогда и не было.
— Он еще там, — убежденно сказал Модели. — Не такая фигура, чтобы убить его ломом. Но отлучиться он мог, это на него похоже. Импульсивная особа, вы же знаете. Начинен всякой высокой моралью и ждет, что его народ станет жить по ней. Конечно, он раздражителен, может даже на время исчезнуть из виду, если дела идут не так. Кроме того, он деликатен: знает, что людям не нравится, когда чего-нибудь слишком много: ростбифа, красоток или Бога. Поэтому он вполне мог вычеркнуть себя, так сказать, из меню, пока у людей вновь не появится аппетит.
— Похоже, вы его хорошо понимаете, — сказал Кармоди.
— Да, у меня было время подумать.
— Но позвольте заметить, — заметил Кармоди, — что ваша точка зрения не совпадает с известными мне теологическими представлениями. Мысль о том, что Бог может быть сговорчив или обидчив…
— Он должен быть таким, — сказал Модели. — И более того! Он должен быть в высшей степени эмоциональным существом. Таким же как вы и, полагаю, как другие представители человеческого рода.
Кармоди кивнул.
— Да, вы именно такие! Ведь он же решил создать вас по своему образу и подобию. Очевидно, он так и сделал. Я сразу заметил у вас фамильные черты. В каждом из вас есть немного Бога, Кармоди, но вы не должны зазнаваться по этому поводу.
— Но я никогда с ним не встречался, — усомнился Кармоди. — Я даже не знаю, как передать ему ваше послание.
— Это очень просто! — сказал Модели с оттенком раздражения. — Когда попадете домой, вы должны просто сказать все вслух, громко и ясно.
— И вы думаете, он услышит?
— Он не может не услышать! Это его планета, как вы сами знаете, и он проявляет большой интерес ко всем своим жильцам. Если он захочет, чтобы вы связались с ним другим способом, он даст вам знать об этом.
— Хорошо, я так и сделаю, — пообещал Кармоди. — И что же вы хотите передать ему?
— Ну, не слишком много, — вдруг замялся Модели. — Видите ли, он достойный старый джентльмен, и мне чуточку стыдно за планету, что ему я подсунул. Вредного в ней нет ничего, она вполне пригодна для жизни — и все такое… Но этот старикан настоящий джентльмен. Я имею в виду, таких, как он, сейчас почти не встретишь. Так что мне хотелось бы обновить эту его планету, всю целиком и бесплатно, это не будет стоить ему ни цента. Если он согласится, я превращу вашу планету в настоящий рай, хоть сейчас на выставку. Ведь я же чертовски хороший инженер, вы уж мне поверьте; не стоит судить обо мне по всякой муре, которую я навертел, чтобы заработать доллар-другой.
— Я расскажу ему, — пообещал Кармоди. — Но, откровенно говоря, сомневаюсь, что он примет ваше предложение.
— И я сомневаюсь, — мрачно сказал Модели. — Он упрямый старик и не желает никаких одолжений. Но я хочу предложить ему еще кое-что, причем совершенно искренне. — Модели запнулся, но затем продолжил:
— Спросите его заодно, не согласится ли он встретиться со мной как-нибудь, поболтать…
— Почему бы вам не сходить к нему самому?
— Я пробовал раза два, но встреча не состоялась. У этого вашего старика мстительный характер. Но может он смягчится?
— Может быть, — сказал Кармоди с сомнением. Так или иначе, я все передам. Но если вам хочется поговорить с Богом, мистер Модели, почему бы вам не поговорить с Мелихроном?
Модели откинул голову и захохотал.
— С Мелихроном? С этим дебилом? Да у этого помпезного, самовлюбленного осла и мыслишки стоящей не найдется! Собака и та больше смыслит в метафизике! Ведь божественность, говоря профессионально, это что? Это просто сила и власть, и ничего магического в ней нет. Это вам не панацея от всех болезней. И вообще, среди Богов нет двух похожих. Вы об этом знали?
— Нет, не знал.
— Ну так знайте. Это может вам когда-нибудь пригодится.
— Спасибо, — сказал Кармоди. — Но знаете ли, до сих пор я вообще не верил в Бога.
Модели задумался на минуту, потом сказал:
— С моей точки зрения существование Бога или Богов очевидно и неизбежно. Верить в Бога столь же легко и естественно, сколь верить в яблоко, не более и не менее. Только одна вещь стоит на пути к этой вере.
— Какая же?
— Принцип Бизнеса, который более фундаментален, чем закон всемирного тяготения. Где бы вы не оказались в Галактике, повсюду вы найдете бизнес: пищевой и строительный, военный и мирный, правительственный и, конечно, божественный, который называется «религией». И это самая предосудительная линия поведения. Я могу целый год рассказывать вам о порочных и грязных идеях, которыми торгует религия, но вы наверняка слышали о них и раньше. Но я сейчас имею в виду одну черту, которая лежит в основе всех молитв и которая кажется мне особенно противной.
— Какую же?
— Глубочайшее, фундаментальное лицемерие, которое лежит в основе религии. Судите сами: ни одно существо не может молиться, если оно не обладает свободой воли. Однако, свободная воля свободна. И будучи свободной она неуправляема и непредсказуема. Поистине, божественный дар. Необязательность делает возможным состояние свободы. Существование в состоянии свободы — увлекательная штука, причем таким оно и задумывалось. А что предлагают религии? Они говорят: «Превосходно, вы обладаете свободой воли, чтобы стать рабами Бога и нашими». Какое бесстыдство! Бог, который и муху не обидит, изображается этаким верховным рабовладельцем! Да услышав это, каждое существо с душой должно взбунтоваться. Богу надо служить по своей воле, или не служить ему вообще. Только таким путем ты сохраняешь верность себе и дару свободы воли. Богом данному.
— Кажется, я вас понимаю, — сказал Кармоди.
— Возможно я изложил это слишком сложно, — продолжал Модели. — Но есть и более простая причина, чтобы избегать религии.
— Какая же?
— Стиль. Напыщенный, увещевающий, болезненно-слащавый, покровительственный, искусственный, скучный, насыщенный смутными образами или громкими лозунгами, пригодный только для чувствительных старых дам или малокровных детишек. Нет, в церкви я Бога не найду, даже если и пойду туда. У этого старого джентльмена слишком много вкуса и твердости, слишком много гордости и гнева. Не могу поверить, что он в церкви, и точка. А зачем я пойду туда, где Бога нет?
Глава 14
Пока Модели конструировал машину для возвращения на Землю, Кармоди был представлен самому себе. Модели мог работать только в полном одиночестве, Приз, по-видимому, снова погрузился в спячку, а младшие инженеры Орин и Бруксайд были туповаты и не интересовались ничем, кроме своей работы. Так что Кармоди не с кем было даже поговорить. Он очень скучал и, чтобы убить время, отправился на атомостроительную фабрику.
— Раньше все это делали вручную, — объяснял ему краснолицый мастер. — Теперь машинами, но схема та же. Сначала мы берем протон, присоединяем к нему нейтрон с помощью патентованной энергосвязи мистера Модели. Затем, при помощи стандартной микрокосмической центрифуги запускаем на заданные орбиты электроны. После этого вставляем все прочее: мю-мезоны, позитроны — такого сорта пряники. И все дела.
— А на атомы золота или урана у вас много заказов?
— Не слишком. Чересчур дорого. Главным образом мы штампуем водород.
— Антиматерию тоже?
— Лично я никогда не видел в ней особого смысла, — сказал мастер. — Она ведь взрывается, когда вступает в контакт с нормальной материей. Но мистер Модели все-таки торгует ею. Делают антиматерию, конечно, на отдельной фабрике.
— Понятно. Должно быть у вас много проблем с упаковкой.
— Нет, не очень, — заверил его мастер. — Мы используем для этой цели нейтральный картон.
Они двинулись дальше мимо гигантских машин. Кармоди ломал голову, пытаясь придумать какой-нибудь вопрос. Наконец он спросил:
— А протоны и электроны вы тоже делаете сами?
— Ни-ни! Мистер Модели не захотел возиться с этой мелочевкой. Субатомные частицы мы получает от субподрядчиков. Кармоди хмыкнул, и мастер взглянул на него с подозрением. Они продолжали бродить по фабрике, пока у Кармоди не заболели ноги. Он устал и отупел, и это его раздражало. Он твердил себе, что должен быть доволен. Вот оно, место, где изготовляются атомы, где сепарируется антиматерия! Вот перед ним гигантская машина, которая экстрагирует космические лучи из сырого пространства, очищает их и закупоривает в громадные зеленые контейнеры. Позади термальный зонд для исследования старых звезд. А слева…
Бесполезно. Прогулка по фабрике Модели вызывала у Кармоди такую же скуку, как давняя экскурсия на сталелитейный завод в Индиане. И ту же волну угрюмого раздражения и тупого бунта ощущал он в коридорах Лувра, Прадо и Британского музея. И он подумал, что чудеса хороши только в малых дозах. Себя не обманешь и не переупрямишь.
Человек везде остается самим собой, даже если его перенесли внезапно в Тимбукту или на Альфу Центавра. И будучи честен сам с собой, Кармоди откровенно признал, что вместо созерцания чудес Вселенной он с гораздо большим удовольствием катался бы на лыжах по снежным склонам Стоу или скользил бы на яхте под Адским мостом возле Таити. Ему было стыдно, но он ничего не мог с собой поделать.
«Видно я не из породы Фаустов, — сказал он себе. — Все секреты Вселенной разложены передо мной, как старые газеты, а я мечтаю о раннем февральском утре в Вермонте и о свежем пушистом снеге».
Какое-то время Кармоди изводил себя подобными мыслями, а потом махнул на все рукой. В конце концов, еще не известно, как повел бы себя Фауст на этой Выставке Старых Мастеров. Ведь он привык все делать сам. Бели бы дьявол поднес ему эти занятия на блюдечке, Фауст наверняка бросил бы науку и занялся альпинизмом или чем-нибудь еще в том же духе.
Кармоди задумался, а потом произнес вслух:
— Ну и что? Что за шумиха вокруг этих вселенских секретов? Их слишком переоценивают — как и все остальное. А когда подойдешь поближе, то оказывается, что ничего там особенного.
Даже, если это рассуждение и было неверным, по крайней мере оно утешало Кармоди. Но все равно он скучал. А Модели все не находил решения.
Время тянулось очень медленно. Было трудно судить о его истинной скорости, но у Кармоди создалось впечатление, что оно еле-еле ползет — дни складывались в недели, недели в месяцы. Еще у него было чувство (а может, предчувствие), что Модели не так просто выполнить так легко сорвавшееся с его губ обещание. Возможно, ему проще построить новую планету, чем найти старую. И, осознав всю сложность задачи, Кармоди пал духом.
В один прекрасный (условно говоря) день Кармоди осматривал лес, сделанный Орином и Бруксайдом по заказу приматов планеты Кэтс-11 взамен старого, разрушенного метеоритом. Деньги на новый лес собирали школьники, причем сумма оказалась вполне достаточной для оплаты первоклассной работы.
Когда инженеры и рабочие ушли, Кармоди двинулся в лес. Да, Модели и его команда могли работать как следует — конечно, когда относились к работе серьезно. Лес был образцом творческого подхода к решению задачи.
Для прогулок здесь были поляны с плотным пружинистым грунтом, затененные широколистными кронами: удобно ноге и приятно глазу.
Деревья были незнакомые, но Кармоди, игнорируя различия, предпочитал именовать их по-земному.
Все деревья выглядели, как на подбор, а чтобы это зрелище не приедалось, в планировку включили декоративный подлесок. Той же цели служили сверкавшие то тут, то там стремительные речушки (не глубже трех футов). Было здесь и небольшое ярко-голубое озерцо, обрамленное темными соснами (или их эквивалентом), и миниатюрное болото с мангровыми зарослями, обсаженное кипарисами, черными эвкалиптами, магнолиями и ивами, а также кокосовыми пальмами. Подальше от воды росли дикие сливы, вишни, каштаны, орехи, апельсины, финики и инжир.
Превосходнейшее место для пикников!
Ни одна из сторон древесного потенциала леса не была упущена из виду. Юные приматы могли здесь гоняться вверх и вниз по прямоствольным вязам и сикоморам, играть в салочки на ветвистых дубах, качаться, как на качелях, на плетях винограда и плюща. А для старших изготовили гигантские секвойи, чтобы детский визг не мешал им дремать или играть в карты.
Но всем этим совершенство конструкции не исчерпывалось. Даже столь неискушенный наблюдатель, как Кармоди, мог заметить, что в маленьком лесу создана простая, приятная и целесообразная экология. Здесь были и птицы, и звери, и прочая живность. Были цветы и были нежалящие пчелы, чтобы опылять цветы и собирать нектар, и были забавные медвежата, чтобы воровать пчелиный мед. Были гусеницы, чтобы угощать цветами и яркокрылые птицы, чтобы угощаться гусеницами, и проворные рыжие лисицы, чтобы поедать птиц, и медведи, чтобы поедать лис, и приматы, чтобы поедать медведей.
А когда приматы Кэтса умирали, их хоронили без гробов в изящных могилах — почтительно, но без лишней суеты, и они служили пищей червям, птицам, лисам, медведям и даже одному-двум видам цветов. Таким образом кэтсиане тоже занимали важное место в лесном круговороте жизни и смерти, и это им нравилось, потому что в них была сильна общественная жилка.
Кармоди наблюдал за всем этим, прогуливаясь в одиночестве (с ним был только котелок-Приз), и грустно размышляя о потерянном доме. И вдруг позади него хрустнула ветка.
Ветра не было, в пруду купались медведи. Почувствовав позади себя чье-то присутствие, Кармоди насторожился и медленно повернулся.
Что-то там было. Что-то было существом в громоздком скафандре из серого пластика, башмаках а-ля-франкенштейн и прозрачном шлеме. На поясе скафандра болтался десяток различных приборов и инструментов. Кармоди сразу узнал в этом чудище землянина — кто еще мог так вырядиться?
Позади и правее была еще одна фигура, более стройная, но одетая так же. Кармоди сразу увидел, что это женщина и даже очень привлекательная.
— Боже мой! — воскликнул Кармоди. — Каким чудом вас занесло именно сюда?
— Тес! — прошипел землянин. — Слава Богу, мы прибыли во время. Боюсь, однако, самое опасное еще впереди.
— Отец, есть ли у нас хоть какие-то шансы? — спросила девушка.
— Шансы есть всегда, — мрачно улыбнувшись, ответил мужчина. — Только я не дал бы за них и ломаного гроша. Может, доктор Мэддокс что-нибудь придумает.
— Он ведь всегда на высоте, правда, пап?
— Именно так, Мэри, — ласково ответил мужчина. — Док Мэддокс выше всех нас на голову. Но на этот раз его (да и всех нас) едва не перехитрили.
— Я уверена, мы найдем выход, — безмятежно сказала девушка.
— Может быть. Но, так или иначе, пока в наших старых дюзах есть хоть фунт тяги, им не поздоровится.
Мужчина повернулся к Кармоди, и взгляд его стал суровым.
— Надеюсь, ты стоишь того дружище.
Три жизни поставлены на карту ради тебя.
Ответить на такое заявление было трудновато, и Кармоди промолчал.
— А теперь на корабль. Идти за мной, шаг в шаг, — скомандовал мужчина. — Нужно доложить Доку результаты разведки.
Вытащив из-за пояса тупорылый пистолет, мужчина устремился в лес. Девушка поспешила за ним, ободряюще взглянув на Кармоди через плечо. Кармоди последовал за ней.
Глава 15
— Эй, подождите минутку, что все это значит? — крикнул Кармоди, пробираясь через лес вслед за людьми в скафандрах. — Послушайте, кто вы? Что вы здесь делаете?
— Это просто ужасно, — воскликнула девушка, краснея от смущения. — В спешке мы даже не представились. Вы, наверное, сочли нас невежами, мистер Кармоди.
— Ну что вы! — вежливо сказал Кармоди. — Но мне все-таки хотелось бы знать, кто вы такие, тем более, что вы уже знаете, кто я.
— Конечно, знаю, — сказала девушка. — Я Эвива Кристиансен. А это мой отец — профессор Ларе Кристиансен.
— Отбросьте «профессора», — крикнул Кристиансен, не оборачиваясь. — Зовите меня Ларе, или Крис, как вздумается.
— Ну ладно, пап, — прервала его Эвива, делая вид, что сердится. — Как бы то ни было, мистер Кармоди…
— Меня зовут Том.
— Хорошо, Том, — согласилась девушка, мило краснея. — Так о чем это я? Ах да, мы с папой работаем в ЗМСС. Не знаете? Это Земная Межзвездная Спасательная Служба — филиалы в Стокгольме, Женеве и Вашингтоне, округ Колумбия.
— Боюсь, я никогда не слышал о вашей организации, — сказал Кармоди.
— Ничего удивительного. Земля только на пороге межзвездных исследований. Увы, новые источники энергии, намного превосходящие известные вам примитивные атомные установки, все еще не вышли из стадии лабораторных разработок. Но близок тот день, когда космические корабли с земными пилотами полетят в самые отдаленные уголки Галактики. И тогда на нашей старой усталой планете обязательно наступит эра всеобщего мира и сотрудничества.
— Новая эра? — переспросил Кармоди. — Почему?
— Потому что не будет больше причин для войн, — ответила Эвива. Она немного запыхалась, потому что все трое пробирались сквозь густой кустарник. — В Галактике множество миров, как вы сами могли заметить, и достаточно простора для социальных экспериментов, приключений и всего, что вам в голову взбредет. Так что энергия человека будет направлена вовне, вместо того, чтобы растрачиваться на одной планете посредством разрушительных междоусобных войн.
— Малютка попала прямо в точку, — сказал Ларе Кристиансен своим грубоватым, но дружелюбным басом. — Между прочим, она у меня нахватала сорокнадцать ученых степеней, чтобы ее лепет выглядел солиднее.
— А папуля разговаривает, как хулиган. — Эвива снова покраснела. — Но у него самого в ранце три Нобелевских!
И отец с дочерью обменялись взглядами, угрожающими и нежными одновременно.
— Но вернемся к делу, — сказала Эвива. — Дела обстоят так, вернее, будут обстоять так через пару лет. Но мы опережаем всех благодаря доктору Мэддоксу, с которым вы вскоре встретитесь. — Эвива помедлила, затем добавила, понизив голос: — Не думаю, что выдам секрет, если скажу вам… Доктор Мэддокс… э-э… мутант.
— Черт возьми, не надо бояться этого слова, — прохрипел Ларе Кристиансен. — Мутант может быть не хуже нас с вами. Что касается доктора Мэддокса, то он примерно в тысячу раз лучше!
— Это доктор Мэддокс воплотил этот проект в жизнь, — продолжала Эвива. — Он просчитал все будущее (как он это сделал, я не знаю) и установил, что вскоре, после открытия неограниченного источника дешевой энергии, портативного и безопасного, у нас появятся космические корабли, способные долететь до любой звезды. И масса людей отправится в космос без специального оборудования и навигационных приборов…
— Масса недоделанных дураков, — прокомментировал Кристиансен.
— Ну папа! Как бы то ни было, этим людям понадобится помощь. Однако Галактический Патруль не будет организован еще 87238874 года. Так что, сами видите…
— Вижу, — согласился Кармоди. — Вы решили, никого не дожидаясь, приступить к делу.
— Да.
И приступили, — сказала Эвива. — Папа очень склонен помогать людям, хотя в это трудно поверить из-за его постоянного ворчания. А что хорошо для отца, хорошо и для меня. Что же касается доктора Мэддокса, то он вершина вершин.
— Козырный туз, — добавил Кристиансен. — Он человек сверхособенный. У мутантов обычны отклонения в отрицательную сторону, сами знаете. Но раз или два на тысячу вместо пирита находишь золото. У доктора Мэддокса целая линия семейных мутаций, и все необъяснимо благоприятные.
— Мы подозреваем благожелательное вмешательство пришельцев, — сказала Эвива почти шепотом. — Мы сумели проследить родословную Мэддокса только на два столетия назад, но и этого достаточно. Эллил Мэдокси — прапрапрадед нашего доктора был шахтером в Уэльсе. Почти двадцать лет он работал в знаменитой копи Олд Гринджи и один из немногих сохранил здоровье. Это было в 1739 году. Недавно, когда Олд Гринджи начали разрабатывать снова, там открыли сказочные запасы урана.
— Их и должны были найти там, — вмешался Кристиансен. — Теперь дальше. Мы встречаем эту семью в 1801 году в Оаксаке. Это в Мексике. Томас Мэдокси женился на прекрасной и гордой Терезите де Вальдес, графине Арагонской, владелице великолепной гациенды в южной Мексике. Утром 6 апреля, когда Томас объезжал стада, знаменитая Ла Эстрелла Роха де Муэрте — Красная Звезда Смерти (позже установили, что это был большой радиоактивный метеорит) — упала в двух милях от ранчо. Выжили немногие, и среди них Томас и Терезита.
— Затем мы переходим к 1930 году, — подхватила Эвива. — Следующее поколение Мэддоксов, уже подрастерявшее богатство, переехало в Лос-Анджелес. Эрнест Мэддокс — дед нашего доктора — продавал новейшее оборудование для врачей и дантистов. Называлось оно «машина Х-лучеи». Мэддокс демонстрировал ее два раза в неделю в течение десяти лет. И, несмотря на мощную дозу жесткого излучения, а возможно, и благодаря ей, дожил до очень солидного возраста.
— А его сын, — продолжал Ларе, — по неизвестной причине в 1935 году переехал в Японию и стал монахом секты Дзен. Все военные годы он прожил в «цукцури», то есть в уголке заброшенного здания, не произнеся ни единого слова. Местные жители его не трогали, считая эксцентричным пакистанцем. Было это в Хиросиме, причем жилище Мэддокса оказалось всего в 7,9 миль от эпицентра атомного взрыва 1945 года. Сразу же (!) после взрыва Мэддокс покинул Японию и переехал в Северный Тибет, в монастырь Хьюи-Шен, расположенный на самой недоступной вершине. По рассказам английского туриста, побывавшего там в то время, ламы ожидали приезда Мэддокса! И он остался там, посвятив себя изучению некоторых тантр. Он женился на дочери кашмирского раджи, от которой у него был сын — Оуэн, наш доктор. Семья покинула Тибет и переехала в Штаты за неделю до вторжения китайской Красной Армии. Оуэн учился в Гарварде, Йеле, Калтехе, Оксфорде, Кэмбридже, Сорбонне и Гейдельберге. Как он нашел нас, это особая история; ее вы услышите в более подходящей обстановке. Ну вот, мы и добрались до корабля. Думаю, нам не стоит тратить время на треп.
Впереди, на небольшой поляне, Кармоди увидел величественный космический корабль, возвышающийся там, словно небоскреб. У него были стабилизаторы, дюзы и множество всяких отростков. Перед кораблем на складном стуле сидел мужчина среднего возраста с благодушным лицом, прорезанным глубокими морщинами.
С первого взгляда было ясно, что это и есть Мэддокс-мутант, поскольку у него было по семи пальцев на каждой руке, а в громадных шишках на лбу мог поместиться добавочный мозг. Мэддокс неторопливо встал (на пять ног!) и приветливо кивнул.
— Вы пришли в самую последнюю минуту, — сказал он. — Линии враждебных сил близки к критической точке. Быстро в корабль, все трое! Мы должны немедленно включить защитное поле.
Ларе Кристиансен двинулся к входу; гордость не позволяла ему бежать. Эвива схватила Кармоди за руку, и Кармоди заметил, что она дрожит, а также отметил про себя, что даже бесформенный серый скафандр не может скрыть изящных очертаний прекрасной фигуры, хотя сейчас девушка не обращала внимания на свою внешность.
— Скверное положение, — пробормотал Мэддокс, складывая свой стул и занося его в люк. — Мои расчеты допускали, конечно, такую разновидность узловой точки, но в силу самой природы бесконечных комбинаций нельзя было предсказать ее конфигурацию.
Перед широким входом Кармоди задержался.
— Думаю, я должен проститься с Модели, — сказал он Мэддоксу. — Быть может, нужно даже посоветоваться с ним. Он был очень отзывчив и даже взялся строить машину, чтобы доставить меня на Землю.
— Модели!
— воскликнул Мэддокс, обмениваясь многозначительным взглядом с Кристиансеном. — Я подозреваю, что он-то и стоит за всем этим.
— Его стряпня, конечно, — проворчал Кристиансен.
— Что вы имеете в виду? — спросил Кармоди.
— Я имею в виду, — сказал Мэддокс, — что вы жертва и пешка в тайном заговоре, охватившем по меньшей мере семнадцать звездных систем. У нас нет времени на объяснения, но поверьте, на карте стоит не только ваша жизнь, но и наши, а еще — жизни нескольких десятков биллионов гуманоидов, большей частью голубоглазых и светлокожих!
— Ах, Том, ну скорее же! — закричала Эвива, дергая его за руку.
— Ладно, — сказал Кармоди. — Но я надеюсь все-таки, что получу полное и исчерпывающее объяснение.
— Получите, получите, — сказал Мэддокс, как только Кармоди вошел в люк. — Получите его прямо сейчас.
Кармоди быстро обернулся, уловив нотку угрозы в голосе Мэддокса. Внимательно посмотрел на мутанта и вздрогнул. Посмотрел на отца с дочерью и увидел их как бы впервые.
Человеческий разум склонен достраивать образы. Две-три кривые складываются в гору, несколько ломаных линий — в бегущую волну. А сейчас, под пристальным взглядом Кармоди, образ разваливался. Кармоди увидел, что милые глаза Эвивы были едва намечены и никуда не смотрели — как рисунок на крыльях бабочки. У Ларса вместо нижней части лица был только темно-красный овал, пересеченный темной линией, обозначавшей рот. Пальцы Мэддокса, все семь, были просто нарисованы на его бедрах.
Кармоди увидел тонкую черную линию, похожую на трещину в полу, которая соединяла каждого из них с кораблем. Застыв на месте, он следил за тем, как они приближаются к нему. У них не было рук, чтобы хватать, не было ног, чтобы двигаться, не было глаз, чтобы смотреть, не было рта, чтобы что-то объяснять. Это были просто три закругленных безликих цилиндра, ловко, но поверхностно замаскированные под людей, три органа, выполняющие сейчас свою единственную функцию. С ужасом Кармоди понял, что это три пальца гигантской руки, которые плавно, словно лишенные костей, надвигаются на него. Понял он и то, что они стремятся протолкнуть его поглубже в черную утробу корабля.
Корабля? Кармоди увернулся от них и ринулся к выходу. Но из верхней и нижней кромок люка выросли острые зубья, люк приоткрылся чуть шире и тут же начал закрываться. Как он мог подумать, что это металл? Блестящие темные стены корабля подернулись рябью и стали сокращаться. Ноги Кармоди увязли в липкой губчатой подстилке, а три пальца кружили вокруг него, преграждая ему путь к уменьшающемуся квадратику дневного света.
Кармоди боролся с отчаянием мухи, попавшей в паутину (очень похоже, хотя понимание пришло слишком поздно). Прямые края люка, ставшие округлыми и влажными, сжались до размера бейсбольного мяча. Три цилиндра крепко держали Кармоди, и он уже не мог сказать, кто из них профессор, кто — мутант, а кто — прелестная Эвива.
И окончательное потрясение: стены и потолок корабля (или того, что это было) стали влажными, красными, живыми, сомкнулись вокруг Кармоди и проглотили его.
Спасения не было. Кармоди не мог ни пошевелиться, ни крикнуть. Он смог лишь потерять сознание.

Глава 16
Как бы издалека он услышал голос:
— Ну как, доктор? Есть надежда?
Кармоди узнал голос: это был Приз.
— Я оплачу все расходы, — сказал другой голос (Кармоди узнал и его: Модели). — Можно его еще спасти?
— Спасти можно, — произнес третий, по-видимому, врач. — Возможности медицины неограниченны, ограничены возможности пациентов, но это уже их слабость, а не наша.
Кармоди силился открыть глаза или рот, но ни веки, ни губы его не слушались.
— Это очень серьезно? — спросил Приз.
— Вопрос слишком сложен, чтобы дать точный ответ, — сказал доктор. — Надо сначала определиться с терминами. Медицинская наука, к примеру, проще, чем медицинская этика. Предполагается, что мы, члены Галактической Медицинской Ассоциации, обязаны сохранить жизнь. Предполагается также, что мы действуем в интересах той конкретной формы, которую мы пользуем. Но что прикажете делать, когда эти два императива вступают в противоречие? Уиичи с Девин-V, например, просят врачебной помощи, чтобы излечиться от жизни и войти в желанные врата смерти. Это чертовски трудная задача, вы уж мне поверьте, и осуществима она лишь тогда, когда уиичи ослабевают от старости. И что же должна сказать этика по поводу такого странного отклонения от нормы?
Следует ли нам потакать желанию уиичи, что порицается почти во всех уголках Галактики? Или же действовать на основе обычных стандартов и обрекать уиичи на судьбу, которая для них хуже смерти в буквальном смысле слова?
— Это имеет отношение к Кармоди? — спросил Модели.
— Не слишком большое. Но я полагал, что вам это покажется интересным и поможет понять, почему мы имеем право на самый высокий гонорар.
— А Кармоди в очень скверном положении? — настаивал Приз.
— Только про мертвого можно сказать, что он в очень скверном положении, — успокоил доктор. — Но даже и тогда бывают исключения. Пентатаналуна, например, которую обыватели называют пятидневной возвратной смертью, это ничто иное, как временное окоченение. Вульгарные разговоры о смерти в данном случае неуместны.
— Но как же насчет Кармоди? — напомнил Модели.
— Больной не мертв, — успокоил доктор. — Он всего лишь в шоке. Выражаясь проще, в обиходной манере, он в обмороке.
— А привести его в себя вы можете? — спросил Приз.
— Ваши термины не очень ясны, — возразил врач. — Мне трудно работать без…
— Я хотел спросить: вы можете вернуть его в исходное состояние?
— Ну, это уже довольно точное определение, тем более, вы дали его без долгих размышлений. Но что такое исходное состояние? Знает ли это кто-нибудь из вас? Знает ли это сам пациент, если допустить, что он чудесным образом сумеет участвовать в своем лечении? И как мы с вами можем знать, которое из крошечных изменений, происходящих с каждым ударом сердца, имеет существенное значение для его личности? Не теряется ли эта личность с каждой секундой? Ведь в таком случае мы никогда не сможем полностью воспроизвести ее. Это серьезный вопрос, господа.
— Чертовски сложный, — согласился Модели. — Но, предположим, вы просто сделаете его как можно ближе к прежнему. Это для вас трудно?
— Только не для меня, — сказал доктор. — У меня большой опыт. Я привык иметь дело с самым страшным и самым отвратительным. Не могу сказать, что стал совсем невосприимчивым — просто я свыкся с печальной необходимостью не обращать внимания на душераздирающие процедуры, характерные для моей профессии.
— Ладно, док, хватит! — взорвался Приз. — Лучше расскажи, что ты собираешься делать с моим дружком.
— Я должен оперировать, — сказал доктор. — Это единственная надежда. Я произведу диссекцию (расчленю вашего Кармоди, попросту говоря) и уложу члены и органы в предохраняющий раствор, который затем разбавлю растворителем К-5. Мозг и нервная система будут подсоединены к различным разъемам. Дальнейшая процедура требует их подключения к Жизнеимитатору и прижигания синапсов в строго определенной последовательности. Так мы сможем обнаружить все разрывы, испорченные клапаны, закупорки и прочие повреждения. Установив отсутствие оных, мы приступаем к разборке мозга и, наконец, подходим к главному контакту разума и тела. Осторожно разомкнув его, мы проверим все внешние и внутренние цепи. Если и здесь все в порядке, мы откроем резервуар разума (убедившись, конечно, в отсутствии утечек) и проверим уровень сознания. Если он низок или же вообще на нуле (в подобных ситуациях почти всегда так и бывает), мы анализируем осадок и искусственно создаем новую порцию сознания. Эта новая порция проходит исчерпывающую проверку и впрыскивается в резервуар. Затем все части тела воссоединяются, и пациент может быть реанимирован Жизнеимитатором. Вот и весь процесс.
— Ух! — вздохнул Приз. — Я и собаку не стал бы так лечить.
— Я тоже, — сказал доктор. — По крайней мере, пока собачья раса не станет разумной. Итак, хотите ли вы, чтобы я приступил к операции?
— Приступайте, — решил Модели. — Ничего не поделаешь. Бедный малый так надеялся на нас, и мы не можем бросить его без помощи. Выполняйте свой долг, доктор!
Все время, пока длился этот разговор, Кармоди боролся со своим дезорганизованным организмом. С нарастающим ужасом он слушал доктора, и в нем крепло убеждение, что его друзья могут причинить ему вреда куда больше, чем способны вообразить его злейшие враги. Наконец, титаническим усилием он приподнял веки и отлепил язык от неба.
— Никаких операций! — просипел он. — Голову оторву! Попробуйте только начать вашу растреклятую операцию!
— Очнулся, — констатировал доктор довольным тоном. — Иногда, знаете ли, словесное описание операции в присутствии пациента исцеляет не хуже, чем сама операция. Это, конечно, эффект плацебо, но смеяться тут не над чем.
Кармоди приподнялся, и Модели помог ему встать. Прежде всего Кармоди взглянул на доктора. Это был тощий высокий человек в черной одежде, похожий как две капли воды на Авраама Линкольна.
А Приз больше не был котелком.
Очевидно под влиянием потрясения он превратился в карлика.
— Пошлите за мной, если я вам понадоблюсь, — сказал доктор и исчез.
— Что произошло? — спросил Кармоди. — Тот космический корабль, те люди…
— Мы вытащили тебя в последнюю секунду, — усмехнулся Приз. — Но это был не космический корабль.
— Догадываюсь. А что?
— Кармодиед, — сказал Модели. — То есть ваш хищник. Вы полезли к нему прямо в пасть.
— Полез, — согласился Кармоди.
— И чуть не потеряли ваш единственный шанс на возвращение домой, — продолжал Модели. — У вас очень мало шансов, Кармоди, и нет ни одного безупречного. Присядьте, я вам постараюсь все объяснить.
Кармоди сел и приготовился слушать.
Глава 17
Прежде всего Модели заговорил о вселенских хищниках, их породах и численности, о повадках, приемах и вооружении. Для Кармоди крайне важно было понять, что с ним произошло и почему, несмотря на то, что эту информацию он получал с некоторым опозданием. («Именно потому», — отметил Приз.) Затем Модели сказал, что Вселенная соблюдает принцип симметрии. Как для каждого мужчины есть женщина, так и для каждого живого существа — хищник.
Великая Цепь Поедания (поэтический образ динамической подсистемы космоса, называемой жизнью) не должна разрываться — хотя бы в силу внутренней необходимости. Жизнь подразумевает созидание, а созидание невозможно без уничтожения, то есть, без смерти. Таким образом…
— Почему созидание невозможно без смерти? — спросил Кармоди.
— Не задавайте глупых вопросов, — оборвал его Модели. — Так о чем это я? Ах, да! Итак, убийство оправданно, хотя с некоторыми его деталями нелегко примириться. Существо в своей природной среде обитания отнимает жизнь у другого существа, а третье существо отнимает жизнь у него самого. Этот простой и естественный процесс обычно так хорошо сбалансирован, что добытчики и добываемые склонны подолгу не обращать на него никакого внимания, занимаясь вместо того созданием произведений искусства, собиранием орехов, созерцанием Абсолюта или еще чем-нибудь интересным. Итак оно и должно быть, потому что Природа (которую мы обычно представляем себе старой дамой, одетой в черное и коричневое) не любит, когда ее правила и принципы становятся предметом застольной беседы, уличных пересудов, выступлений в Конгрессе или чего-то в том же духе. Вы же, Кармоди, избежав уплаты по векселям на своей родной планете, по-прежнему подчиняетесь неумолимому Закону. Таким образом, если на бескрайних просторах космоса не имеется в наличии подходящего для вас хищника, то таковой должен быть найден. Если искомый хищник найден быть не может, он должен быть создан.
— Понятненько, — сказал Кармоди. — Но этот корабль, эти люди…
-..не были тем, чем они казались, — объяснил ему Модели. — Это должно быть очевидно.
— Теперь очевидно.
— На самом деле они — это Оно, единое целое, создание, созданное специально для вас, Кармоди. Оно — ваш хищник-пожиратель, появление которого логически вытекает из простых стандартных Законов Пожирания.
— Которые есть… — начал было Кармоди.
— Да, которые есть, — вздохнул Приз. — Как прекрасно ты это выразил! Можно сколько угодно рассуждать о судьбе и о мире, но в конце концов приходишь к абсолютной истине: «Они есть, и они — это те вещи, которые есть».
— Я не комментирую, — сказал Кармоди, — а спрашиваю. Что это за Закон Пожирания?
— Извини, я тебя неправильно понял, — сказал Приз.
— Ничего, все в порядке, — успокоил его Кармоди.
— Спасибо! — сказал Приз.
— Ничего, ничего, — сказал Кармоди. — Я не хотел… Нет, я хотел! Что это за простые стандартные Законы Пожирания?
— Надо объяснять? — удивился Модели.
— Боюсь, что надо.
— Когда вы формулируете это в виде вопроса, — строго сказал Модели, — пожирание перестает быть простым и стандартным, и даже возведение его в закон становиться сомнительным. А понятие пожирания — неотъемлемая часть любого организма, как руки, ноги или головы, только еще более неотъемлемая. Оно гораздо фундаментальнее любого закона науки, понятно? А когда вы задаете такой вопрос, это сразу накладывает жесткие ограничения на ответ.
— Но должен же я узнать побольше о пожирании, — сказал Кармоди. Особенно, о пожирании меня.
— Да, конечно, — ответил Модели. — Правда вам следовало не узнавать, а знать, а это далеко не одно и то же. Однако, я попробую.
Модели энергично потер лоб и провозгласил:
— Ты ешь, поэтому тебя едят, — изрек он. — Это общеизвестно.
Но как именно тебя должны съесть? В какую ловушку тебя поймают, как схватят и… гм… лишат подвижности, как приготовят?
Поджарят тебя, заморозят или подадут при комнатной температуре? Очевидно это зависит от вкусов того, кто захотел тобой полакомиться. А как он поймает тебя? Прыгнет ли сверху на спину, выроет ли яму на твоем пути или запутает в паутину? А может вызовет на поединок или сразу вонзит когти? Это тоже зависит от природы твоего пожирателя, от его формы и строения. А природа эта всецело определяется особенностями твоей природы, которая тоже обладает свободой воли и поэтому абсолютно непредсказуема.
А теперь ближе к делу. Когти, ямы и паутина ведут к цели кратчайшим путем, но они не очень эффективны против существа, наделенного памятью. Добыча, подобная вам, Кармоди, во второй раз в ту же ловушку не попадется. Прямолинейность, однако, не в духе Природы. Было сказано, что Природа питает особое пристрастие к иллюзиям, которыми вымощена дорога и к рождению, и к смерти. Но эту теорему я доказывать не стану. Приняв ее на веру, мы автоматически получаем следствие: чтобы поймать такое сложное существо, как вы, Кармоди, ваш хищник должен предпринимать сложные маневры.
У этой проблемы есть и другая сторона. Ваш пожиратель вовсе не обязан есть только вас. Безусловно, для него вы — единственный и неповторимый, но он, обладая свободой воли (как и вы), вовсе не связан строгой логикой в своей поедательной функции. Амбарная мышь может воображать, что сова на стропилах сотворена специально, чтобы охотиться на мышей, но мы его знаем, что у сов разнообразные интересы. Так обстоят дела со всеми хищниками, в том числе и с вашим. Отсюда мы делаем важный вывод: все хищники из-за наличия свободы воли функционально несовершенны.
— Никогда не думал об этом, — признался Кармоди. — Это может мне помочь?
— Едва ли. Но знать об этом надо. На практике вам никогда не удастся использовать несовершенства вашего хищника. Вы даже вряд ли узнаете, в чем они заключаются. В данной ситуации вы — это амбарная мышь. Заслышав свист крыльев, вы можете нырнуть в норку, но никогда не сумеете понять всю природу, таланты и недостатки совы.
— Замечательно! — язвительно сказал Кармоди. — Я потерпел поражение, еще не стартовав. Или, пользуясь вашей терминологией, я уже съеден, хотя меня пока даже на вилку не насадили.
— Терпение! Терпение! — остановил его Приз. — Пока все не так плохо.
— А как плохо? Может ли кто-нибудь из вас сказать мне хоть что-то полезное?
— Это мы и стараемся сделать, — сказал Модели.
— Тогда скажите хотя бы, на что похож мой хищник.
Модели покачал головой:
— Это совершенно невозможно. Не думаете же вы, что каждая жертва знает, на что похож ее хищник? Если бы она знала, то стала бы бессмертной!
— А это против правил, — вставил Приз.
— Ну хоть идею какую-нибудь подайте, — взмолился Кармоди. — Всегда ли мой хищник маскируется под космический корабль?
— Конечно нет, — сказал Модели. — С вашей точки зрения у него нет постоянной формы. Слыхали ли вы когда-нибудь, как мышь прыгает в пасть к змее, а муха летит на язык лягушки, а олененок бежит в лапы к тигру? Вот в чем сущность пожирания! Вы должны задаться вопросом: куда эти обманутые жертвы идут, по их мнению и что по их мнению находится перед ними?
И, конечно, вы должны спросить себя: что на самом деле было перед вашими глазами, когда вы разговаривали с тремя пальцами вашего хищника и следовали за ними прямо в его пасть!
— Они были похожи на людей, — сказал Кармоди. — А на что похож мой хищник, я не знаю.
— Не вижу, как помочь вам в этом, — сказал Модели. — Информацию о хищниках собирать нелегко. Они очень индивидуальны. Их маскировка и ловушки основаны на ваших воспоминаниях, мечтах и фантазиях, ваших надеждах и желаниях. Хищник берет ваши сокровенные пьесы и разыгрывает их для вас — вы это уже видели. Чтобы узнать вашего хищника, вы должны узнать самого себя. Но легче понять Вселенную, чем себя.
— Что же мне делать? — спросил Кармоди.
— Учитесь! — сказал Модели. — Будьте всегда настороже, передвигайтесь как можно быстрее, не доверяйте ничему и никому. И не думайте об отдыхе, пока не попадете домой.
— Домой! — повторил Кармоди.
— Да, в безопасности вы будете только на собственной планете. Хищник не может войти в вашу берлогу. Там вас будет поджидать множество заурядных опасностей, но уж по крайней мере не эта.
— А домой вы сумеете меня отослать? — спросил Кармоди. — Вы сказали, что работаете над машиной…
— Я ее уже сделал, — сказал Модели. — Но вы должны помнить о ее ограничениях, которые обусловлены моими собственными. Моя машина может доставить вас туда, Куда Земля ушла к настоящему времени, но это все, что она может.
— Но это все, что мне требуется! — воскликнул Кармоди.
— Нет, не все. КУДА — только первая из координат планеты, первое из трех «К». Вам предстоит еще определить второе «К» — КОГДА и третье — КАКАЯ из Земель ваша. Мой совет: соблюдайте эту последовательность. Как говорится, сначала время, потом подробности. Но уйти отсюда вам следует немедленно. Ваш хищник, чей аппетит вы дурацки раздразнили, может возвратиться в любой момент. И я не уверен, что на этот раз мне удастся так удачно вытащить вас из его пасти.
— А как вам это удалось? — полюбопытствовал Кармоди.
— Я быстренько сформировал приманку, — ответил Модели. — Создал вашу копию, но больше размером и слегка аппетитнее. Хищник бросил вас и устремился за ней, истекая слюной. Но во второй раз мы его так не обманем. Кармоди предпочел не спрашивать, было ли больно приманке.
— Я готов, — сказал он. — Но куда я иду и что там произойдет?
— Вы отправитесь на Землю. По всей вероятности, попадете на неправильную. Но я пошлю письмо одному лицу, большому знатоку времени. Он присмотрит за вами, если захочет, а после этого… Но кто может сказать, что будет после? Будь, что будет, Кармоди! И будьте благодарны, если что-нибудь будет вообще!
— Я вам очень благодарен, — сказал Кармоди. — Чем бы все ни кончилось, большое вам спасибо!
— Ну, тогда все в порядке, — заключил Модели. — И не забудьте про мое послание тому старику, если, конечно, вернетесь. У вас все готово? Машина вот здесь, рядом со мной. Я не успел сделать ее видимой, но выглядит она примерно как коротковолновая радиостанция «Зенит» на батарейках. Да где же она, черт возьми? Ага, вот. Приз берете?
— Я беру его! — закричал Приз, ухватившись обеими руками за Кармоди.
— Тогда все готово. Эту стрелку я ставлю сюда, затем поворачиваю эту и те две наверху… Надо полагать, вам будет приятно покинуть макрокосмос и оказаться на планете, хотя бы и не на своей собственной. Конечно, нет качественной разницы между атомом, планетой, галактикой и вселенной. Весь вопрос в том, какой масштаб удобнее для вас лично. Теперь я нажимаю эту…
Бамм! Пуфф! Хррруст! Медленное растворение, быстрое растворение, жидкое разведение, электронная музыка из внешнего пространства, внешнее пространство из электронной музыки, шелестят странички календаря, кувыркаются голова и ноги. Литавры звучат грозно, грозно звучат литавры. Вспышки ярких красок, женский голос, эхо причитаний, детский смех. Луч света падает на груду апельсинов из Яффы и превращает их в планеты, луч света падает на Солнечную систему и превращает ее в рябь на воде. Кадры мелькают медленнее, потом быстрее, затемнение, наплыв, свет.
Не путешествие, а сущий ад, но ничего другого Кармоди и не ожидал.
ЧАСТЬ III
КОГДА?
Глава 18
Когда перемещение закончилось, Кармоди провел инвентаризацию. Ощупав себя, он пришел к выводу, что у него по-прежнему две руки, две ноги, одно тело, одна голова и один разум. По крайней мере, все это вроде бы осталось при нем. Он также отметил, что при нем остался и Приз, который был вполне узнаваем, хотя и претерпел свою обычную метаморфозу. На этот раз из карлика он превратился в угловатую флейту.
— Пока все хорошо, — сказал Кармоди вслух и стал осматривать окрестности.
— Хорошо, но не все, — поправился он тут же. Он был подготовлен к тому, что окажется на неправильной Земле, но не ожидал, что она окажется настолько неправильной.
Он стоял на зыбкой почве у края болота. От стоячих бурых вод поднимались ядовитые миазмы. Вокруг росли широкие папоротники, низкие, с мелкими листьями кусты и пальмы с пышными кронами, среди которых затерялось одинокое кизиловое дерево. Воздух был горяч, как кровь, и насыщен ароматами и запахом гнили.
— Может, я во Флориде? — сказал Кармоди с надеждой.
— Боюсь, что нет, — отозвалась флейта, то есть Приз. Голос у него был низкий, мелодичный, но с избытком трелей.
— Как это ты разговариваешь? — спросил Кармоди, глядя на флейту.
— Ты же не удивлялся, что я говорил, когда был котелком, — ответил Приз. — Пожалуйста, я объясню. Вот здесь, возле моего мундштука, прикреплен патрон с СО2. Этот патрон — мои легкие. Конечно, запас ограничен. Прочее очевидно.
Для Кармоди это не было очевидно, но сейчас его интересовали более важные вещи.
— Где я? — спросил он.
— Не я, а мы, — поправил Приз. — Мы на планете Земля. Эта сырая местность в свое время станет Скарсдейлом, штат Нью-Йорк. — Он хихикнул. — Советую купить участок сейчас, пока цены низкие.
— Какого дьявола? Это не похоже на Скарсдейл.
— Конечно нет. Оставляя на время вопрос о «Какойности», мы видим, что и «Когдашность» неправильная.
— Ну и… Когда же мы?
— Хороший вопрос. Но он из тех, на которые я могу дать только приблизительный, хотя и весьма достоверный ответ. Вполне очевидно, что мы находимся в фанерозое, который охватывает одну шестую геологического возраста Земли. Но в какой части фанерозоя, в палеозойской эре или в мезозойской? Здесь я должен рискнуть. Учитывая климатические особенности, я исключаю весь палеозой кроме, быть может, конца пермского периода. Нет-нет, теперь я могу исключить и его! Погляди-ка вверх! Правее.
Кармоди поднял голову и увидел странную птицу, неловко взмахивающую крыльями.
— Определенно, археоптерикс, — сказал Приз. — На это указывает его игольчатое оперение. Большинство ученых относит это существо к верхнеюрскому и меловому периодам, то есть заведомо позже триаса. Таким образом мы можем исключить весь палеозой: мы, определенно, в мезозойской эре.
— Это довольно давно, а? — заметил Кармоди.
— Порядочно, — согласился Приз. — Впрочем, время мы можем и уточнить. Дай-ка мне немного подумать. — Он немного подумал и начал рассуждать: — Да, пожалуй, я прав. Это не триас! Болото — это подсказка, но, боюсь, неправильная. Однако, цветущее покрытосеменное растение возле твоей левой ноги безошибочно указывает в нужном направлении. Но это не единственная примета. Ты обратил внимание вон на то кизиловое дерево? Хорошо, теперь повернись, и ты увидишь два тополя и фиговое дерево посреди небольшой группы хвойных. Мы на верном пути! Но заметил ли ты самую важную деталь, такую обычную в твоем времени, что вы просто не обращаете на нее внимания? Я говорю о траве, которая растет здесь в изобилии. Вплоть до юрских времен никакой травы не было! Только хвощи и папоротники! И это решает дело, Кармоди! Голову даю на отсечение, мы в меловом периоде и, вероятно, вблизи от его верхней границы.
У Кармоди было самое смутное представление о геологических периодах.
— Меловой? Это далеко от моего времени?
— О, около ста миллионов лет, плюс-минус несколько миллионов, — сказал Приз. — Меловой период продолжался почти семьдесят миллионов лет.
Кармоди даже не стал пытаться осмыслить все это. Он просто спросил у Приза:
— Откуда ты знаешь всю эту геологию?
— А как ты думаешь? — задиристо ответил Приз. — Изучил. Уж если мы едем на Землю, решил я, то нужно кое-что разузнать об этом месте. Чертовски здорово, что я это сделал! Если бы не я, ты бы бродил вокруг, разыскивая Майами, пока тебя не слопал бы какой-нибудь аллозавр.
— Кто слопал?
— Я говорю, — начал Приз, — об одном из тех уродливых представителей отряда зауришиа, ответвлением которого являются зауроподы со знаменитыми бронтозаврами во главе.
— Ты хочешь сказать, что тут есть динозавры?
— Я хочу сказать, — ответил Приз все с теми же неуместными трелями, — что это самый настоящий Динозавровилль и что я рад представившейся мне возможности приветствовать тебя в Веке Гигантских Рептилий.
Кармоди не успел ничего сказать. Он заметил движение слева и в самом деле увидел динозавра — махину высотой футов в двадцать и в добрых пятьдесят футов от носа до кончика хвоста. Держась вертикально на задних ногах, гигант быстро приближался к Кармоди.
— Тйраннозавр? — спросил Кармоди.
— Точно! Тираннозавр-рекс. Самый знаменитый из отряда зауришиа.
Как ты можешь заметить, это настоящий хищный динозавр. Впрочем, это детеныш. Длина клыков всего полфута, да и весит он не больше девяти тонн.
— И он ест мясо, — сказал Кармоди.
— Да, конечно! Впрочем, лично я думаю, что тираннозавры и все другие хищные ящеры питались главным образом безобидными гадрозаврами, широко распространенными в ту эпоху. Но это моя собственная теория.
Гигант был уже в пятидесяти футах от Кармоди. И на плоской болотистой равнине никакого укрытия: ни скалы, ни норы.
— Что мне делать? — спросил Кармоди.
— Лучше всего превратиться в растение, — посоветовал Приз.
— Но я не умею.
— Не умеешь? Тогда дело плохо. Улететь ты не сможешь, зарыться в землю не успеешь и убежать тебе, держу пари, не удастся. Гм-м… Положение становится затруднительным.
— Так что же делать?
— Ну, в данных обстоятельствах, тебе следует относиться ко всему стоически. Я мог бы процитировать тебе что-нибудь из Эпиктета. А еще мы могли бы спеть псалом, если это поможет.
— К черту псалмы! Я удрать хочу.
Но флейта уже затянула: «Боже мой, я все ближе к тебе». Кармоди сжал кулаки. Тираннозавр был теперь прямо перед ними. Он высился над его головой, словно оживший подъемный кран. Ящер открыл свою ужасную пасть и…
Глава 19
— Хэлло, — сказал тираннозавр. — Меня зовут Эми. Мне шесть лет. А вас как зовут?
— Кармоди, — представился Кармоди.
— А я его Приз, — добавил Приз.
— Вы оба ужасно странные, — сказал Эми. — Никогда не видел таких. А я уже знаю и диметродона, и струтиомимуса, и сколо-завра, и кучу других зверей. Вы тоже живете тут поблизости?
— Приблизительно, — сказал Кармоди. Потом вспомнил о разнице во времени и добавил: — Ну, не совсем близко.
Эми по-детски ойкнул и замолк, глазея на них. А Кармоди смотрел на него, подавленный величиной этой ужасной головы, размером с пилораму, с узкой пастью, усаженной рядами кинжалов. Страшилище! Только глаза — круглые, нежные, голубые, доверчивые — не вязались со зловещим обликом динозавра.
— Ну, ладно, — сказал наконец Эми. — А что вы делаете в нашем парке?
— Разве это парк? — спросил Кармоди.
— Конечно, парк! — сказал Эми. — Детский парк. Но, по-моему, вы не ребенок, хотя вы и очень маленький.
— Ты прав, я не ребенок, — сказал Кармоди. — Я попал в ваш парк по ошибке. Пожалуй, мне бы стоило поговорить с твоим отцом.
— О’кей, — сказал Эми. — Залезайте ко мне на спину, я вас отвезу. И не забудьте, что именно я нашел вас. Друга своего тоже возьмите. Он-то действительно странный!
, Кармоди сунул Приза в карман и взобрался на тираннозавра, использовав в качестве ступенек складки прочной, как железо, кожи. Как только он устроился поудобнее на шее, Эми пустился вприпрыжку на юго-запад.
— Куда мы направляемся? — спросил Кармоди.
— К моему отцу.
— А где он?
— В городе, у себя на работе. Где же ему еще быть?
— Конечно, где же еще? — согласился Кармоди и тут же ухватился покрепче, потому что Эми помчался галопом. Из кармана раздался приглушенный голос Приза:
— Все это чрезвычайно странно.
— Ты сам странный, — напомнил ему Кармоди и, устроившись поудобнее, стал смотреть по сторонам.
Обитатели этого города вряд ли называли его Динозавровиллем, но Кармоди не мог думать о нем иначе. Он лежал в двух милях от парка. Сначала они выбрались на дорогу (фактически, широкую тропу), утрамбованную ногами бесчисленных динозавров до твердости бетона. То тут, то там им попадались гадрозавры, спавшие возле дороги под ивами или напевавшие что-то низкими приятными голосами. Кармоди спросил о гадрозаврах, но Эми сказал только, что отец считает их «серьезной проблемой».
Дорога шла через рощи, где росли березы, клены, лавр и падуб. Динозавры были в каждой роще: они носились туда-сюда под ветвями, копались в земле или сгребали мусор. Кармоди спросил, что они там делают.
— Прибирают, — презрительно сказал Эми. Домохозяйки вечно заняты уборкой.
Местность впереди повышалась. Они оставили позади последнюю рощицу и углубились в лес.
Но это был не обычный лес: многие детали говорили о том, что его создали искусственно — целенаправленно и с большой предусмотрительностью. Его окаймлял широкий пояс фиг, хлебных и ореховых деревьев, за ним шли несколько рядов тонкоствольных гин-гко, а далее — только сосны да редкие канадские ели.
Чем дальше в лес углублялись путники, тем больше встречалось динозавров. Большинство составляли тераподы — плотоядные тираннозавры вроде Эми. Приз заметил также несколько орнитоподов и сотню-другую представителей семейства цератопсиа — трицератопсов с их гигантскими рогами. Почти все мчались сквозь лес легким галопом. Земля гудела под их ногами, дрожали деревья, в воздух вздымались облака пыли. Скрежетали, задевая друг друга, бронированные бока, и только быстрые повороты, внезапные остановки и рывки помогали избегать столкновений. А сколько рева было из-за правил уличного движения! Зрелище нескольких тысяч спешащих динозавров было так же ужасно, как и исходящий от них запах, точнее, вонь.
— Вот мы и на месте, — сказал Эми и остановился так резко, что Кармоди чуть не слетел с его шеи. — Тут мой папа.
Осмотревшись, Кармоди увидел, что Эми доставил его в небольшую рощу секвой. Здесь был как бы оазис покоя. Два динозавра медленно прохаживались меж красными стволами, не обращая внимания на суматоху, царившую всего в пятидесяти ярдах от них. Кармоди решил, что здесь можно спешиться, не опасаясь быть раздавленным, и соскользнул со спины Эми.
— Папочка! — крикнул Эми. — Эй, папа, посмотри, что я нашел, ты только взгляни!
Один из ящеров поднял голову. Это был тираннозавр заметно больше Эми, с белыми полосами на синей коже. Его серые глаза были налиты кровью. Он неторопливо повернулся, и недовольно спросил:
— Сколько раз я просил тебя не бегать сюда?
— Прости, папа, но ты посмотри, что я…
— Ты всегда просишь прощения, — сказал тираннозавр, — а ведешь себя по-прежнему. Мы с матерью постоянно говорим о твоем поведении, Эми. Ни она, ни я не хотели бы, чтобы из тебя получился горластый, неотесанный битник, не имеющий понятия, как подобает себя вести воспитанному динозавру. Я люблю тебя, сын мой, но ты должен научиться…
— Папа! Неужели ты не можешь отложить свою лекцию на потом и посмотреть (просто посмотреть!) на то, что я нашел?!
Пасть старшего тираннозавра захлопнулась, он гневно взмахнул хвостом. Но потом он все же опустил голову и, взглянув туда, куда показывал сын, увидел Кармоди.
— Боже милостивый! — воскликнул он.
— Добрый день, сэр, — сказал Кармоди. — Меня зовут Томас Кармоди. Я человек. Не думаю, что сейчас на этой Земле есть другие люди или хотя бы приматы. Мне трудно объяснить, как я попал сюда, но пришел я с миром и все такое… — закончил он не очень вразумительно.
— фантастика! — только и сказал отец Эми. Он повернулся к своему коллеге: — Баксли! Ты видишь то, что я вижу? Ты слышишь то, что я слышу?
Бакспи, который был тираннозавром примерно того же возраста, что и отец Эми, ответил:
— Вижу, Борг, но не верю своим глазам.
— Говорящее млекопитающее! — воскликнул Борг. — Не могу поверить, — повторил Баксли.
Глава 20
Чтобы свыкнуться с мыслью о говорящих млекопитающих, Боргу потребовалось куда больше времени, чем потребовалось Кармоди, чтобы поверить в существование говорящих ящеров. Но, в конце концов, Борг ее принял. Как позже заметил Приз, ничто так не помогает поверить в существование факта, как его, факта, личное присутствие.
Борг пригласил Кармоди в контору, которая помещалась под пышной листвой плакучей ивы. Сели, откашлялись, помолчали, соображая, с чего начать. Наконец, Борг произнес:
— Итак, вы — млекопитающее из будущего, да?
— Похоже что так, — ответил Кармоди. — А вы — здешнее пресмыкающееся из прошлого?
— Никогда не думал о себе, как о существе из прошлого, — сказал Борг. — Ну, предположим, что это правда. А далеко ли будущее, откуда вы пришли?
— Сто миллионов лет или около того.
— Гм. Далековато. Да, в самом деле далековато.
— Да, это довольно далеко, — сказал Кармоди.
Борг кивнул и хмыкнул. Кармоди понял, что динозавр не знает, о чем говорить дальше. Борг производил впечатление очень достойной личности: гостеприимный, хотя и погруженный в свои дела, хороший семьянин, но не мастер поговорить — словом, немного скучноватый почтенный тираннозавр из среднего класса.
— Ну-ну, — произнес, наконец, Борг, когда молчание стало тягостным. — И как там в будущем?
— Прошу прощенья?
— Я спрашиваю, как там у вас в будущем?
— Хлопотно, — вздохнул Кармоди. — Суматоха.
Полно новых изобретений, а они только затрудняют жизнь.
— Да-да-да, — сказал Борг. — Примерно так и представляют будущее наши парни с воображением. Некоторые даже пишут, будто эволюция идет к тому, что млекопитающие станут доминировать на Земле. Но я считаю это передержкой, гротеском.
— Наверное, так это и выглядит, — дипломатично согласился Кармоди.
— Но ваш вид — доминирующий?
— Ну… один из доминирующих.
— А как насчет пресмыкающихся? Или точнее: как дела у тираннозавров там, в будущем?
У Кармоди не хватило духу сказать, что динозавры вымерли и что вымерли они за шестьдесят миллионов лет до появления человека, а пресмыкающиеся занимают в природе третьестепенное место.
— Как дела? Именно так, как и следовало ожидать, — сказал Кармоди, чувствуя себя пифией и к тому же трусливой.
— Хорошо!
Я примерно так и думал, — сказал Борг. — Мы — крепкий народ, знаете ли, у нас есть сила и здравый смысл. Ну а много ли хлопот от сосуществования людей и ящеров?
— Нет, хлопот немного, — с легкостью сказал Кармоди.
— Рад слышать. Я боялся, что динозавры при своих размерах окажутся… э-ээ… тяжеловаты на руку.
— Нет-нет! Можно даже сказать, что динозавры всем нравятся.
— Очень приятно слышать это от вас, — сказал Борг. Кармоди пробормотал еще что-то и замолк, сгорая от стыда.
— Нас, динозавров, мало занимает будущее, — продолжал Борг, переходя на высокопарный стиль послеобеденного оратора. — И так было всегда. Наш вымерший предок, аллозавр, был грубым прожорливым хищником с дурным нравом. Его же предок, цератозавр, — это всего-навсего карликовый карнозавр. Судя по размерам его черепной коробки, он был невероятно глуп. Были, безусловно, и другие карнозавры, а до них — потерянное звено, тот древнейший предок, от которого произошли все ящеры — и четвероногие, и двуногие.
— Двуногие, конечно, доминируют? — спросил Кармоди.
— Конечно! Четвероногие трицератопсы — тупоголовые твари, но небольшое поголовье мы все же сохраняем. Добавление их мяса к рубленой бронтозаврине делает ее необычайно вкусной. Есть и другие виды ящеров. Гадрозавры, например. Вы могли их заметить по дороге в город.
— Да, заметил. Они пели.
— Эти типы всегда поют, — сказал Борг сурово.
— Вы их тоже едите?
— О, небо! Конечно, нет! Гадрозавры разумны! Единственные разумные существа на планете, не считая нас — тираннозавров. — Ваш сын сказал, что они — «серьезная проблема».
— Да, проблема! — подтвердил Борг вызывающим тоном.
— В каком смысле?
— Они ленивы. А также угрюмы и грубы. Я знаю, что говорю, у меня были слуги-гадрозавры. У них нет ни самолюбия, ни инициативы, они ни к чему не стремятся. Не знают, кто их высиживал, и, похоже, не очень-то и желают знать. А еще, когда они говорят с вами, то никогда не смотрят в глаза.
— Но они хорошо поют, — возразил Кармоди.
— Да, поют они хорошо. Наши лучшие исполнители — гадрозавры. И на тяжелых работах они хороши, конечно, если есть надзор. Внешность их подводит — этот утиный клюв… Но это не их вина, тут ничего не поделаешь. А в будущем проблема гадрозавров решена?
— Да, — сказал Кармоди. — Их раса вымерла.
— Возможно это и к лучшему, — сказал Борг. — Да, думаю, это к лучшему.
Кармоди и Борг беседовали несколько часов. Кармоди узнал, в частности, об урбанистических проблемах ящеров. Лесные города переполнялись, поскольку все больше динозавров покидало деревни ради удобств цивилизации. За последние пятьдесят лет крайне обострилась ситуация на дорогах. Гигантские ящеры любят скорость и гордятся быстротой своих рефлексов. Но, когда несколько тысяч динозавров одновременно ломятся через лес, столкновения неизбежны. И последствия их весьма трагичны; только представьте: два ящера по сорок тонн каждый сталкиваются на скорости тридцать миль в час! Сломанные шеи — сплошь и рядом.
Конечно, были и другие проблемы. Переполненные города, как результат демографического взрыва. Во многих странах ящеры живут на краю голода. Войны и эпидемии помогали бороться с перенаселением, но в недостаточной степени.
— Проблем у нас масса, — вздохнул Борг. — Некоторые из наших лучших умов впали в отчаяние. Но я по натуре оптимист. Мы, ящеры, и прежде видели тяжелые времена, но сумели выстоять. И новые проблемы мы разрешим, как и прежние. По-моему, у нас, динозавров, есть врожденное благородство, искра разума, неиссякаемая жажда жизни. Не могу поверить, что все это пропадет.
— Вы выстоите, — сказал Кармоди. Что ему еще оставалось, кроме этой джентльменской лжи?
— Я знаю, — сказал Борг. — Однако, всегда приятно получить подтверждение. Благодарю вас за это. А сейчас, полагаю, вам надо поговорить со своими друзьями.
— С какими друзьями? — спросил Кармоди.
— Я имею в виду млекопитающее, которое стоит у вас за спиной, — ответил Борг. Кармоди тотчас обернулся и увидел коротенького толстого человека в очках. Он был одет в темный деловой костюм, в левой руке держал портфель, а под мышкой — зонтик.
— Мистер Кармоди? — спросил он.
— Да, я Кармоди, — ответил Кармоди.
— Я — Саргис из Бюро Подоходных Налогов. Нам пришлось здорово погоняться за вами, мистер Кармоди, но от Бюро не скрыться.
Борг сказал, что его это не касается и сравнительно бесшумно (для такого крупного тираннозавра) удалился.
— Странные у вас друзья, — сказал Саргис, глядя ему вслед. — Но это не мое дело, хотя ФБР может проявить к нему интерес. Я здесь исключительно из-за налогов за 1965 и 1966 годы. В моем портфеле ордер на вашу выдачу, он в полном порядке — можете убедиться. Прошу вас следовать за мной. Моя машина времени припаркована за этим деревом.
— Нет! — сказал Кармоди.
— Советую подумать, — настаивал налоговый инспектор. — Ваше дело может быть разрешено к обоюдному удовлетворению заинтересованных сторон. Но оно должно быть заслушано немедленно. Правительство Соединенных Штатов не любит, чтобы его заставляли ждать. А отказ подчинишься решению Верховного Суда…
— Я сказал, нет! — отрезал Кармоди. — Убирайтесь вон! Я знаю, кто вы!
Ибо, вне всякого сомнения, это был его хищник. Грубая подделка под налогового инспектора никого не могла обмануть. И портфель, и зонтик приросли к левой руке. Черты лица были правильны, но хищник забыл про уши. И самое нелепое: коленки у него сгибались назад.
Кармоди повернулся и ушел. Хищник не двинулся с места. Очевидно, на преследование он не был рассчитан. Он взвыл от голода и ярости. И исчез.
Кармоди, однако, даже не успел поздравить себя с избавлением, потому что мгновение спустя тоже исчез.
Глава 21
— Войдите, войдите!
Кармоди только глазами хлопал: динозавров и в помине не было, и сам он уже не в лесу мелового периода, а в какой-то маленькой пыльной комнатенке, где каменный пол холодит ноги, окна покрыты копотью, и пламя высоких свечей беспокойно дрожит от сквозняка.
За высокой конторкой сидел человек. У него был длинный нос, костлявое лицо, запавшие глаза, коричневая родинка на левой щеке, тонкие и бескровные губы.
Человек сказал:
— Я — мое преподобие Клайд Бидл Сизрайт. А вы, конечно, мистер Кармоди, которого так любезно направил к нам мистер Модели. Садитесь, пожалуйста. Надеюсь, ваше путешествие с планеты мистера Модели было приятным.
— Распрекрасным, — пробурчал Кармоди. Пусть это прозвучало и невежливо, но внезапные переброски из мира в мир ему уже изрядно осточертели.
— Ну, как поживает мистер Модели? — спросил Сизрайт с сияющей улыбкой.
— Расчудесно. А где я?
— Разве мой секретарь в приемной не объяснил вам?
— Не видел я никаких секретарей и никакой приемной не видел!
— Ай-яй-яй! — нежно закудахтал Сизрайт. — Наверное, приемная опять выпала из фазы. Я уже раз десять ее чинил, но она вечно десинхронизируется. Знаете, это и клиентов раздражает, а секретарю приходится еще хуже — бедняга тоже выпадает из фазы и иногда не может попасть домой, к семье, по неделе и больше.
— Да, плохи его дела, — сказал Кармоди, чувствуя, что уже близок к истерике. — А не намерены ли вы все-таки, — продолжал он, еле сдерживаясь, — объяснить мне для начала, что же это за место и как мне отсюда попасть домой.
— Успокойтесь, — сказал Сизрайт. — Может быть, чашечку чая, а? Нет? Так вот, это, как вы изволили выразиться, место — Всегалактическое Бюро Координат. Наш устав — на стене. Можете ознакомиться.
— А как я сюда попал? — спросил Кармоди.
Сизрайт улыбнулся, поиграл пальцами.
— Очень просто, сэр. Получив письмо от мистера Модели, я распорядился предпринять розыск. Клерк нашел вас на Земле В3444123С22.
Это была явно не ваша Земля. Конечно, мистер Модели сделал все, что мог, но определение координат — не его специальность. Поэтому я взял на себя смелость переместить вас сюда, в Бюро. Но если вы хотите вернуться на ту вышеупомянутую Землю…
— Нет-нет, — сказал Кармоди. — Я только никак не пойму, где… Вы, кажется, сказали, что это какая-то служба по определению координат?
— Это Всегалактическое Бюро Координат, — вежливо поправил Сизрайт.
— Значит, я не на Земле?
— Конечно, не на Земле. Или, выражаясь более строго, вы не в каком-либо из возможных, вероятных, потенциальных или темпоральных миров земной конфигурации.
— О’кей, прекрасно! — сказал Кармоди, тяжело дыша. — А вы, мистер Сизрайт, были когда-нибудь на какой-либо из тех Земель?
— Увы, не имел удовольствия. По роду работы я вынужден почти безотлучно сидеть в конторе, а досуг провожу в кругу семьи, в своем коттедже, и…
— Так значит, — взревел Кармоди, — вы никогда не бывали на Земле! Так почему же, черт вас возьми, вы сидите в этой идиотской комнатенке при свечах, да еще нахлобучив цилиндр, словно вы из книжки Диккенса?! Почему, а? Мне просто хочется услышать, что вы скажете, — ведь я уже знаю этот распроклятый ответ! Просто нашелся сукин сын, который опоил меня каким-то зельем. И все мне чудится — весь этот собачий бред! И вы сами чудитесь — крючконосый ублюдок со всеми вашими ухмылками!
Кармоди шлепнулся на стул, пыхтя как паровоз и победно взирая на Сизрайта. И ждал, что теперь все вокруг рассыплется, все его нелепые видения исчезнут, а сам он проснется в своей кровати, у себя в квартире, или на диване у приятеля, или, на худой конец, на больничной койке.
Но ничего не рассыпалось. Триумф не состоялся, и Кармоди почувствовал, что уже ничего не соображает, но и на это ему наплевать — так он устал…
— Вы закончили свой монолог? — ледяным тоном спросил Сизрайт.
— Кончил, — вздохнул Кармоди. — Простите.
— Не терзайтесь, — спокойно сказал Сизрайт. — Вы переутомились, это естественно. Но я ничем не сумею помочь вам, если вы не возьмете себя в руки. Разум может привести вас домой, истерика не приведет никуда.
— Еще раз прошу прощения, — пробормотал Кармоди.
— Что касается этой комнаты, которая вас так напугала, то я декорировал ее специально для вас же. Конечно эпоха подобрана приближенно, но это все, что мне удалось за недостатком времени. И лишь для того, чтобы вы чувствовали себя как дома.
— Это вы хорошо придумали, — сказал Кармоди. — Значит, и ваша внешность?..
— Конечно, — улыбнулся Сизрайт. — Я и себя декорировал, так же как и комнату. Это не слишком трудно. Но нашим клиентам такие штришки обычно нравятся.
— Мне тоже нравится, — согласился Кармоди. — Теперь я понимаю, что это успокаивает.
— Я и хотел, чтобы успокаивало, — сказал Сизрайт. — А насчет вашего предположения, что все это сон, что ж… в нем что-то есть!..
— В самом деле?
Мистер Сизрайт энергично кивнул.
— Предположение само по себе ценно, но вам оно нисколько не поможет.
— Ох! — Кармоди снова повалился на стул.
— Строго говоря, — продолжал Сизрайт, — между воображаемыми и подлинными событиями существенной разницы нет. Разница лишь в терминах.
Между прочим, сейчас вам ничего не снится, мистер Кармоди. Но будь все это сном, вам следовало бы действовать точно так же.
— Ничего не понимаю, — сказал Кармоди. — Только верю вам на слово, что все это на самом деле… — Он заколебался. — Но вот чего я на самом деле не понимаю: почему все так похоже? Я о том, что Галактический Центр похож на наш Радиосити, а динозавр Борг говорит не как динозавр и даже не так, как говорящий динозавр должен говорить. И…
— Ради бога, не терзайтесь!
— Простите.
— Вы хотите, чтобы я объяснил вам, — продолжал Сизрайт, — почему действительность такова, какова она есть. Но ведь это необъяснимо. Просто надо приучиться подгонять свои предрассудки к новым фактам. Не следует ожидать, что действительность станет к вам приспосабливаться — разве что изредка. Если вы столкнулись с чем-то необычным, тут ничего не поделаешь. Вы поняли меня?
— Пожалуй, да.
— Отлично! Так вы уверены, что не хотите чаю?
— Спасибо, не хочу.
— Тогда подумаем, как доставить вас домой. В гостях хорошо, а дома лучше. Не так ли?
— Конечно, лучше, — согласился Кармоди. — А вам это очень трудно?
— Трудно?
Я бы так не сказал, — протянул Сизрайт. — Это дело, конечно, сложное, требующее точности и даже связанное с известным риском. Но трудным я бы его все-таки не назвал.
— А что вы считаете действительно трудным? — спросил Кармоди.
— Квадратные уравнения, — не задумываясь ответил Сизрайт. — Никак не могу научиться их решать, хотя пробовал миллион раз. Вот это, сэр, настоящая трудность! Однако вернемся к вашему делу.
— А вы знаете, куда ушла моя Земля? — спросил Кармоди.
— «Куда» — это не проблема. «Куда» вас уже доставили, правда, толку от этого не было, поскольку «Когда» оказалось таким далеким от искомого. Но теперь, я полагаю, мы попадем в ваше личное «Когда» без лишней возни. «Какая» Земля — вот в чем фокус!
— Это непреодолимо?
— Вообще-то преодолимо, — успокоил Сизрайт. — Всего-навсего мы должны рассортировать Земли и выяснить, которая из них ваша. Дело простое. Как сказали бы у вас: все равно, что подстрелить рыбу в бочке.
— Никогда не пробовал, — сказал Кармоди. — А это легко?
— Какая рыба и какая бочка. Акулу в ванне вы подстрелите без труда. Значительно трудней попасть в кильку в цистерне. Все зависит от масштаба. Но вы все-таки должны признать, что и в том и в другом случае принцип один и тот же, и весьма простой.
— Да, наверное, — согласился Кармоди. — Но хоть это в принципе и просто, не понадобиться ли слишком много времени, если вариантов чересчур много?
— Не совсем так, но верно подмечено, — просиял Сизрайт. — Сложность, знаете ли, иногда полезна. Она способствует классификации и идентификации.
— Ну, хорошо… А теперь что?
— А теперь мы приступим к делу, — воскликнул Сизрайт, энергично потирая руки. — Мы тут с коллегами подобрали некоторое количество миров. И, между прочим, полагаем, что ваш мир должен оказаться среди них. Но опознать его, конечно, можете только вы сами.
— Я должен буду присмотреться?
— Что-то в этом роде. Точнее вы должны в них вжиться. И каждый раз, как только разберетесь, сообщайте мне, попали мы с вами в ваш мир или в какой-то иной. Если это ваш мир — делу конец. Если иной, мы переместим вас в следующий из вероятных.
— Весьма разумно, — согласился Кармоди. — А много у вас этих вероятных Земель?
— Невероятное множество! Но у нас есть надежда на быстрый успех, если только…
— Что «если»?
— Если только хищник не догонит вас раньше.
— Мой хищник?
— Он все еще идет по следу, — сказал Сизрайт. — И, как вы теперь знаете, устраивает вам ловушки, а материал для ловушек берет из ваших воспоминаний. Эти «земноморфные сцены» — я так бы их назвал — должны убаюкать вас, обмануть и заставить, ничего не подозревая, идти к нему прямо в пасть.
— И он будет вторгаться во все ваши миры?
— Конечно! Безопасного убежища нет. Напротив, чем тщательнее ваш поиск, тем сильнее нависшая над вами опасность. Вы спрашивали о снах и действительности. Так вот, запомните: все доброе действует открыто; все злое непременно хитрит, трусливо прикрываясь иллюзиями, масками, грезами.
— А вы можете предпринять что-нибудь против моего хищника? — спросил Кармоди.
— Нет, не могу. И ничего не сделал бы, даже если бы и мог. Пожирание — закон природы. Даже богов иногда пожирает Рок. Вы не должны быть исключением из универсального правила.
— Так я и думал, что вы скажете что-нибудь в таком роде, — вздохнул Кармоди. — Но хоть чем-нибудь вы мне помочь можете? Намек там какой-нибудь или признак, по которому можно отличить мой мир от мира хищника…
— Для меня отличие очевидно, — сказал Сизрайт. — Но мы с вами воспринимаем мир по-разному. Вам не помогут мои наблюдения, мне не помогут ваши. Ну что ж, пока вам удавалось уходить благополучно.
— Да, мне везло. Пока.
— Значит, вы счастливчик. Вот у меня есть мастерство, но нет везенья. И кто скажет, что важнее? Не я, сэр. И, конечно, не вы. Так что, мужайтесь, мистер Кармоди. Смелость, знаете… э-э… планеты берет. Верно? Так что изучайте миры, берегитесь иллюзий, выходите сухим из воды и не прозевайте с перепугу свой подлинный мир.
— А что, если я нечаянно прозеваю? — спросил Кармоди.
— Тогда ваши поиски не кончатся никогда. Только вы сами можете узнать свою настоящую Землю. Если же вы не найдете ее среди самых вероятных, будем искать среди просто вероятных, потом — среди менее вероятных, а потом — среди наименее вероятных. Число возможных Земель не бесконечно, но у вас просто жизни не хватит осмотреть их все и опять начать сначала.
— Ну, ладно, — неуверенно сказал Кармоди. — Видимо, другого пути нет.
— У меня нет другого способа помочь вам, — подтвердил Сизрайт. — И не думаю, что вообще есть другие способы. Если хотите, я наведу справки в соседней галактической системе. Но это потребует известного времени…
— Боюсь, что времени у меня нет, — вздохнул Кармоди. — Вероятно, мой хищник уже близко. Прошу вас, мистер Сизрайт, приступайте. Посылайте меня на ближайшую из вероятных Земель. И благодарю вас за заботу и терпение.
— Пожалуйста, — легко согласился Сизрайт, явно довольный. — Будем надеяться, что самый первый мир и окажется тем, который вы ищете.
Он нажал кнопку на своем столе. В первый миг ничего не произошло. Но как только Кармоди мигнул, все свершилось. Его доставили на место — прямиком на Землю. Или на точную ее копию.

ЧАСТЬ IV
КАКАЯ ЗЕМЛЯ?
Глава 22
Кармоди оказался на опрятной равнине. В синем небе сверкало золотое солнце. Он медленно огляделся. Впереди, в полумиле от него, виднелся небольшой город. Он был построен не в обычной американской манере — с бензоколонками на окраине, щупальцами сосисочных, каймой мотелей и панцирем свалок. Скорее, он был похож на итальянский городок, раскинувшийся среди холмов, или же на швейцарскую деревню, которые внезапно возникают перед вами и также внезапно пропадают — без преамбул и пояснений, сразу являя вам и свой центр, и окраины, и ничего не приукрашивая.
Несмотря на эту чужеродность, Кармоди был все же уверен, что городок американский.
И он осторожно двинулся к городу, готовый, чуть что не так, стремительно броситься прочь.
Однако, все было в порядке. Город выглядел приветливо, щедро распахивая перед ним свои улицы и радушно улыбаясь широкими витринами. Углубляясь в город, Кармоди обнаруживал все новые и новые приятные места. В центре его поджидала площадь, похожая на итальянскую «пьяццу», только поменьше размером. Посреди этой «пьяццы» был фонтан — мраморная копия мальчика с дельфином. Из пасти дельфина била струя чистой воды.
— Надеюсь, вам нравится? — произнес голос за левым плечом Кармоди.
Кармоди не отпрянул в ужасе. Он даже не повернулся. Голоса, раздающиеся у него за спиной, перестали его пугать. Он даже подумал, что, по-видимому, в галактике многим нравится обращаться к нему таким образом.
— Очень мило, — сказал Кармоди.
— Я сам построил все это, — продолжал голос. — Мне казалось, что фонтан, несмотря на архаичность концепции, эстетически оправдан. А эта пьяцца со скамьями и тенистыми каштанами — точная копия площади в Болонье. Снова повторю: я не боюсь упреков в старомодности. Истинный художник, как мне кажется, использует все, что считает необходимым, будь оно тысячелетней давности или только вчерашнее.
— Согласен целиком и полностью, — сказал Кармоди. — Позвольте представиться. Меня зовут Томас Кармоди.
Улыбаясь, он обернулся с протянутой рукой, но за левым плечом никого не оказалось, как, впрочем, и за правым. На площади никого не было.
— Извините меня, — произнес голос. — Я не хотел напугать вас. Думал, вы знаете…
— Знаю что? — спросил Кармоди.
— Знаете обо мне.
— Понятия не имею. Кто вы? Откуда говорите?
— Я голос города, — сказал голос. — Или, выражаясь точнее, я и есть город. Говорящий город, говорящий сейчас с вами.
— Неужели?
— насмешливо бросил Кармоди. И сам себе ответил: «Да. Полагаю, что это так. Говорящий город? Подумаешь!» Город, так город. Кармоди даже не очень удивился. Ему надоело, по правде говоря. Он уже встречался со множеством существ гигантских размеров, обладающих сверхъестественными способностями. А сколько раз его швыряло из одного конца Вселенной в другой! Силы, твари и воплощения кидались на него со всех сторон, так что временами он даже терял хладнокровие. Кармоди был рассудительным человеком; он понимал, что существует межзвездная иерархия и что человек стоит в ней не слишком высоко. Но гордость у него тоже была. Он считал, что и человек чего-то стоит — и не только для себя самого. Если ты только и делаешь, что охаешь, ахаешь и чертыхаешься, встречаясь со всеми этими инопланетными штуками, то о каком самоуважении можно говорить? А Кармоди не хотел терять самоуважения. Это было то немногое, что у него пока еще оставалось.
И потому он отвернулся от фонтана и спокойно пересек площадь, словно разговаривал с городами каждый день и все это давно ему надоело. Он прошелся по нескольким улицам и проспектам, заглядывая в витрины лавок и рассматривая дома, и немного постоял перед статуей.
— Ну?
— спросил город через некоторое время.
— Что «ну»? — тут же отозвался Кармоди.
— Что вы думаете обо мне?
— Вы — о'кей.
— Только о'кей?
— Видите ли, — сказал Кармоди, — город это город. Если знаешь один, то, в сущности, знаешь и все остальные.
— Это не так! — воскликнул город, явно уязвленный. — Я заметно отличаюсь от всех других городов. Я — уникум.
— В самом деле? — Кармоди пожал плечами. — А по-моему вы выглядите как скопление плохо подогнанных частей. У вас тут итальянская площадь, группа греческих статуй, позднеанглийская готика, нью-йоркский многоквартирный дом старого стиля, калифорнийская сосисочная, похожая на портовый буксир, и бог знает что еще. Что тут уникального?
— Уникальна комбинация всех этих форм в осмысленном ансамбле, — возразил город. — У меня внешнее разнообразие при внутреннем единстве. Эти старые формы вовсе не анахронизмы. Каждая представляет определенный стиль жизни и, как таковая, занимает отведенное ей место в хорошо отлаженной машине для поддержания жизни, каковой является город.
— Это ваше личное мнение, — сказал Кармоди. — Между прочим, есть у вас имя?
— Конечно, есть. Мое имя Беллуэзер <«Беллуэзер» означает «хорошая погода» (Яснопогодск).>. Беллуэзер, штат Нью-Джерси.
Не хотите ли кофе, или же сэндвич, или свежих фруктов?
— Кофе хорошо бы, — сказал Кармоди и позволил городу проводить себя за угол в кафе на открытом воздухе. Оно называлось «Ну-ка мальчик!» и было точной копией салуна Веселых Девяностых, с механическим пианино, лампами в стиле Тиффани и канделябрами из граненого стекла. Там было очень чисто, как и повсюду в этом городе, но людей не было совсем.
— Прекрасная обстановка, как по-вашему? — спросил город.
— Походная, — сказал Кармоди. — Годится, если вам нравится такой стиль.
Поднос из нержавеющей стали с дымящейся кружкой «капуччино» сам собой спустился на стол.
— По крайней мере, обслуживают здесь хорошо, — добавил Кармоди и отхлебнул кофе.
— Хорошо? — спросил город.
— Да, очень.
— Я горжусь своим кофе, — заявил Беллуэзер. — И своей кухней тоже. Не хотите ли чего-нибудь? Омлет, например или суфле?
— Нет, спасибо, — отрезал Кармоди. И откинувшись на спинку стула, спросил: — Так что, вы — образцовый город?
— Да, имею честь быть таковым, — сказал Беллуэзер. — Я новейшая, самая последняя модель и, надеюсь, наилучшая. Я был спроектирован объединенной исследовательской группой Йельского и Чикагского университетов, которую финансировал фонд Рокфеллера. Детальной проработкой занимался, в основном, Массачусетский технологический институт, хотя отдельные участки меня были выполнены в Принстоне и в «Рэнд Корпорейшен». Главным подрядчиком была компания «Дженерал Электрик», а деньги пожертвовал фонд Форда, а также другие организации, называть которые я не имею права.
— Интересная история, — заметил Кармоди с деланным безразличием. — Вон там, через дорогу, готический собор, да?
— Да, готический, целиком и полностью, — подтвердил Беллуэзер. — Но он межконфессиональный, открыт для верующих любой религии. Вместимость — триста посадочных мест.
— Не так уж много для такого здания.
— Конечно. Но я хотел соединить благоговение с комфортом. Людям это нравится, — возразил город.
— А где, между прочим, люди? — поинтересовался Кармоди. — Я никого не видел.
— Они ушли, — скорбно сказал город. — Все меня покинули.
— Почему?
Беллуэзер помолчал, а затем через силу выговорил:
— Произошел разлад в отношениях города с горожанами. Непонимание или несчастливая цепь недоразумений. Подозреваю, что здесь и подстрекатели приложили руку.
— Но что именно произошло?
— Не знаю. В самом деле, не знаю, — сказал Беллуэзер. — Однажды они все ушли. Именно так! Но я надеюсь, что они вернуться.
— Возможно, — согласился Кармоди.
— Я уверен, что вернуться, — сказал город твердо. — Между прочим, почему бы и вам не остаться здесь, мистер Кармоди?
— Мне? Я как-то не думал об этом…
— Вы, похоже, устали от путешествий. Уверен, вам надо отдохнуть.
— Да, постранствовал я немало, — вздохнул Кармоди.
— Может быть, вам у меня понравится, — сказал Беллуэзер. — Во всяком случае у вас будет уникальный опыт: самый современный город в мире и весь к вашим услугам.
— Звучит заманчиво, — протянул Кармоди. — Я должен подумать.
Образцовый город Беллуэзер его заинтересовал, но он все же никак не мог избавится от тревожных мыслей. Ему хотелось точно знать, что именно здесь случилось и почему все жители покинули город.
Глава 23
По настоянию Беллуэзера Кармоди провел эту ночь в роскошном номере для новобрачных отеля «Король Георг V». Спал он до утра и проснулся в хорошем настроение, бодрым и отдохнувшим. Его мозг давно требовал передышки.
Беллуэзер сервировал ему завтрак на террасе и, пока Кармоди насыщался, исполнял веселый квартет Гайдна. Воздух был восхитителен; без пояснения Беллуэзера Кармоди так бы никогда и не догадался, что он кондиционированный. Температура и влажность были идеальны. С террасы открывался превосходный вид на западный квартал Беллуэзера — прелестное нагромождение китайских пагод, венецианских мостиков, японских каналов (в центре — зеленый холм), древнегреческого храма (коринфский ордер), автостоянки, норманнской башни и многого другого.
— Прекрасный тут у вас вид, — похвалил Кармоди.
— Я рад, что вам нравится, — тут же отозвался город. — Стиль был предметом многочисленных дискуссий, которые велись со дня моей закладки. Одна группа зодчих стояла за единство стиля — гармонию форм, слитых в гармоническое целое. Но это уже было! Образцовых городов такого типа довольно много, но все они однообразны и скучны. Создавал их один человек или несколько, все равно в них нет жизни. Они-то и на города не похожи.
— Новый сами до некоторой степени искусственны, — возразил Кармоди.
— Конечно!
— согласился город. — Но я и не претендую ни на что другое. Я не фальшивый «город будущего» и не какой-нибудь псевдофлорентийский ублюдок. Я — конгломерат. Я должен интересовать, волновать и вместе с тем быть практичным и функциональным.
— Для меня вы — о'кей, — констатировал Кармоди. — А что, все образцовые города разговаривают, как вы?
— Нет, — ответил Беллуэзер. — До сих пор другие города не могли произнести ни единого слова. Но их жителям это не нравилось. Им не нравились города, которые делают свое дело безмолвно. Молчаливый город кажется слишком огромным, слишком властным и бездушным. Вот почему я был создан с искусственным интеллектом.
— Понимаю, — согласился Кармоди.
— Хорошо, что вы поняли. Искусственное сознание персонифицирует меня, что очень важно в эпоху всеобщего обезличивания. Оно делает меня истинно отзывчивым и позволяет творчески подходить к потребностям потребителей. Мы можем вести дискуссии — я и мои жители, можем, благодаря постоянному диалогу, помогать друг другу в создании истинно жизнеспособной городской среды. Можем совершенствовать друг друга, не теряя при этом индивидуальности.
— Звучит превосходно, — сказал Кармоди. — Но, к сожалению, вам здесь не с кем вести диалог. — Это единственная брешь в схеме, — согласился Беллуэзер. — Но сейчас у меня есть вы.
— Да, у вас есть я, — повторил Кармоди. И удивился, почему эти слова звучат неприятно.
— А у вас, само собой разумеется, есть я, — подхватил Беллуэзер. — Отношения должны быть взаимными. А теперь, дорогой Кармоди, позвольте показать вам меня. Потом мы сможем заняться вашим поселением и унификацией.
— Чем-чем?
— Я неудачно выразился, — тут же поправился Беллуэзер. — Это такой научный термин. Вы же понимаете, что взаимные отношения требуют и взаимных обязательств. Иначе и быть не может, ведь так?
— Но ведь отношения могут строиться и на принципе невмешательства?
— Мы стараемся уйти от этого, — сказал Беллуэзер. — Невмешательство — это доктрина эмоций, знаете ли, которая ведет прямой дорогой ко вседозволенности. А сейчас, если вы пройдете сюда…
Следуя совету Беллуэзера, Кармоди отправился осматривать его достопримечательности. Он посетил электростанцию, очистные сооружения, и предприятия легкой промышленности. Побывал в детском парке и доме престарелых. Обошел музей и картинную галерею, осмотрел концертный зал, театр, кегельбан, бильярдную, авто-трек и кинотеатр. Он устал, натер ноги и хотел было остановиться, но Беллуэзер настаивал на полной самодемонстрации. Кармоди пришлось осмотреть пятиэтажное здание «Америкэн Экспресс», португальскую синагогу, статую Бэкминстера Фуллера, автовокзал «Грейхаунд» и многое другое.
Наконец, экскурсия закончилась. Кармоди пришел к выводу, что чудеса образцового города не лучше и не хуже чудес Галактики. Поистине, красотой наслаждаются глаза, но достается от этого ногам.
— Как насчет небольшого завтрака? — спросил Беллуэзер.
— Превосходно!
Его проводили в модное кафе «Рошамбо», где он начал с «потаж о пти фуа» и закончил печеньем «пти фур».
— Не хотите ли чудесного сыра грюйер? — спросил Беллуэзер.
— Нет, благодарю вас, — сказал Кармоди. — Я сыт. По правде говоря, я немного переел.
— Но сыр не отягощает желудок. Камамбер хотите?
— Я не могу больше есть.
— Фрукты, может быть? фрукты освежают небо.
— Спасибо, мое небо не нуждается в освежении.
— По крайней мере хотя бы яблоко? Грушу? Кисть винограда?
— Спасибо, нет.
— Парочку вишенок?
— Нет, нет, нет!
— Трапеза не закончена без фруктов, — настаивал Беллуэзер.
— Моя трапеза закончена, — сказал Кармоди.
— Только во фруктах есть некоторые важные витамины.
— Придется обойтись без них.
— Может быть, половинку апельсина? Я сам очищу… Цитрусовые не занимают никакого места в желудке.
— Я не могу больше есть.
— Ну хотя бы дольку? Я выберу все косточки.
— Решительно нет!
— Вы бы меня успокоили, — настаивал Беллуэзер. — Я запрограммирован на завершенность, а никакая еда не завершена без фруктов. — Нет! Нет! Нет!
— Хорошо, только не волнуйтесь, — уступил Беллуэзер. — Если вам не нравится мое угощение, так тому и быть.
— Но мне все нравится!
— Если нравится, то почему вы не хотите фруктов?
— Ладно, — сказал Кармоди. — Дайте мне винограда.
— Я не хотел бы заставлять вас…
— А вы и не заставляете. Дайте, пожалуйста!
— Вы уверены, что вам хочется?
— Давай же! — закричал Кармоди.
— Берите.
И Беллуэзер сотворил чудесную гроздь мускатного винограда. Кармоди съел все. Виноград был очень хорош.
* * *
— Извините. Что вы делаете? — спросил Беллуэзер. Кармоди выпрямился и открыл глаза. — Я вздремнул. Что тут плохого? — Плохого ничего. Это так естественно. — Спасибо! — сказал Кармоди и закрыл глаза снова. — Но какой же сон сидя? — не успокаивался Беллуэзер. — Я уже сплю. — У вас будет растяжение мышц в спине, — предупредил город. — Не беспокойтесь, — промычал Кармоди с закрытыми глазами. — Почему бы вам не поспать с удобством, на кушетке?
— Я уже сплю с удобством.
— Нет, на самом деле вам не удобно. Человек анатомически не приспособлен к сну в сидячем положении.
— В данный момент мой организм приспособился.
— Ну почему бы вам не прилечь на кушетку?
— Мне и на стуле хорошо.
— Но кушетка гораздо лучше. Пожалуйста, ложитесь, Кармоди. Кармоди!
— Э, что там? — спросил Кармоди, снова проснувшись.
— Кушетка! На кушетке отдыхать гораздо лучше.
— Ну хорошо, — сдался Кармоди. — Где кушетка?
Его проводили вниз по улице, за угол, в здание с вывеской «Дремальня». Там стояла дюжина кушеток. Кармоди двинулся к ближней.
— Нет, не эта, — предупредил Беллуэзер. — У нее плохие пружины.
— Неважно. Как-нибудь улягусь.
— Но у вас будут судороги.
— О, боже! — воскликнул Кармоди. — На какую же прикажете лечь?
— На ту, сзади, — указал Беллуэзер. — Это царское ложе, лучшее из всех. Упругость матраса определена научным путем. Подушки…
— Хорошо, прекрасно, великолепно, — бурчал Кармоди, ложась на указанную кушетку.
— Хотите какую-нибудь музыку?
— Не беспокойтесь!
— Как вам угодно. Я потушу свет?
— Прекрасно!
— Дать вам одеяло? Я регулирую температуру, но у спящих иногда возникает субъективное ощущение прохлады.
— Не имеет значения. Оставьте меня!
— Хорошо, — сказал Беллуэзер. — Я ведь не для себя стараюсь. Лично я никогда не сплю.
— Очень жаль, — сказал Кармоди.
— Ничего, ничего. Все в порядке, — сказал Беллуэзер.
Наконец наступило молчание. Но через некоторое время Кармоди сел.
— В чем дело? — заволновался Беллуэзер.
— Не могу заснуть, — сказал Кармоди.
— Постарайтесь закрыть глаза и расслабить каждый мускул, начиная с большого пальца ноги и так вплоть до…
— Я не могу заснуть! — закричал Кармоди.
— Может быть, вы недостаточно хотите спать, — предположил Беллуэзер. — Тогда закройте глаза и постарайтесь просто отдохнуть. Сделайте это для меня…
— Нет! — отрезал Кармоди. — Не хочу спать и не хочу отдыхать.
— Упрямец!
— посетовал Беллуэзер. — Делайте, что вам хочется. Я старался, как лучше…
— Э-эх!
— вздохнул Кармоди, вставая и выбираясь из «Дремальни».
* * *
Стоя на горбатом мостике, Кармоди смотрел на голубую лагуну.
— Это копия моста Риальто в Венеции, — сказал Беллуэзер. — В уменьшенном масштабе, конечно.
— Знаю, — сказал Кармоди. — Я прочел вывеску.
— Очаровательно, не правда ли?
— Да, довольно красиво, — согласился Кармоди, зажигая сигарету.
— Вы ужасно много курите, — заметил Беллуэзер.
— Знаю. Я люблю курить.
— Заботясь о вашем здоровье, должен указать вам, что доказана связь между курением и раком легких.
— Знаю.
— Вы проживете дольше, если перейдете на трубку.
— Мне не нравится трубка.
— А как насчет сигары?
— И сигар не люблю. — Кармоди закурил еще одну сигарету.
— Это уже третья за последние пять минут.
— Черт побери, я буду курить столько, сколько хочу, — взорвался Кармоди.
— Да-да, конечно будете! — сказал город. — Но я старался для вашей же пользы. Разве вы хотите, чтобы и был тут рядом с вами и молча смотрел, как вы себя губите?
— Да, хочу, — сказал Кармоди.
— Не могу поверить, что вы на самом деле хотите этого. Тут налицо этический императив. Человек может действовать вопреки своим интересам, но машина не может допустить такую степень извращенности.
— Престаньте! Не стойте у меня за спиной! Вы совсем меня зажали.
— Зажал вас? Дорогой Кармоди, разве я принуждал вас? Да я ведь только советовал.
— Возможно. Но вы чересчур много говорите.
— Может и много, но, боюсь, недостаточно, — сказал Беллуэзер. — Судя по результатам.
— Вы чересчур много говорите, — повторил Кармоди и зажег очередную сигарету.
— Это уже четвертая за пять минут.
Кармоди открыл было рот, чтобы выругаться как следует, но передумал и пошел прочь.
* * *
— А это что? — спросил он. — Автомат. Выдает сладости, — ответил Беллуэзер.
— С виду не похож.
— И все же это так. Я модифицировал проект силосной башни Сааринена. Уменьшил, конечно, и…
— Все равно на автомат не похоже. Как он работает?
— Очень просто. Нажмите на красную кнопку. Подождите немного. Теперь опустите вниз этот рычажок в ряду «А». И нажмите на зеленую кнопку. Вот так!
Плитка «Бэйб Рут» скользнула в руку Кармоди. Он сорвал обертку и попробовал.
— Настоящая «Бэйб Рут» или копия? — спросил он.
— Самая настоящая. Я заключил контракт с фирмой.
Кармоди хмыкнул, отлепил обертку от пальцев и бросил ее.
— А это, — сказал город, — яркий пример пренебрежительного отношения, с которым я постоянно сталкиваюсь.
— Всего лишь кусочек бумажки, — пожал плечами Кармоди, глядя на обертку, лежащую на безукоризненно чистой мостовой.
— Конечно, только кусочек бумажки, — посетовал Беллуэзер. — Но если умножить его на сто тысяч жителей, что тогда получится?
— Сто тысяч кусочков бумажки, — пошутил Кармоди.
— Ничего смешного, — сказал город. — Вы сами не захотели бы жить среди всех этих бумажек, уверяю вас. Вы первый пожаловались бы, если бы все улицы были завалены мусором. А вы сами? Разве вы убираете за собой? Конечно нет! Вы предоставляете это мне, хотя у меня хватает и других городских дел — и днем и ночью. И по воскресным дням тоже.
— Вы так и будете продолжать? — спросил Кармоди. — Ладно, я подберу ее.
Он нагнулся за брошенной оберткой, но прежде, чем его пальцы прикоснулись к ней, из ближайшей канализационной решетки высунулась механическая рука, схватила бумажку и спряталась.
— Все в порядке, — сказал Беллуэзер. — Я привык убирать за людьми. Я делаю это всегда.
— Ну-ну, — пробормотал Кармоди.
— Делаю, не ожидая благодарности.
— Я благодарен, благодарен! — крикнул Кармоди.
— Вовсе нет, — констатировал Беллуэзер.
— Ну ладно, я не благодарен. Что вы хотите этим сказать?
— Я ничего не хочу сказать. Будем считать инцидент исчерпанным.
* * *
Достаточно? — спросил Беллуэзер после обеда.
В высшей степени, — ответил Кармоди.
— Вы плохо ели.
— Я ел, сколько хотелось. Все было очень вкусно.
— Если все очень вкусно, почему бы вам не съесть еще чего-нибудь?
— Потому что больше не могу.
— Если бы вы не перебили аппетит этой шоколадкой…
— О, черт! Сладкое не портит мне аппетита! Как раз…
— Вы опять закуриваете, — заметил Беллуэзер.
— Угу, — подтвердил Кармоди.
— Вы не можете немножко потерпеть?
— Слушайте, — взорвался Кармоди. — Какого черта вы…
— У нас есть более важные темы, — быстро перебил его Беллуэзер. — Как вы собираетесь зарабатывать на жизнь?
— У меня не было времени подумать.
— Хорошо. Но за вас подумал я. Было бы неплохо, если бы вы стали врачом.
— Я — врачом? Идти учиться в колледж, потом в медицинский институт и так далее?
— Я все это устрою, — сказал Беллуэзер.
— Не интересуюсь.
— Ну… а стать юристом?
— Никогда!
— Инженером?
Прекрасная профессия…
— Не для меня.
— Бухгалтером?
— Не дождетесь!
— Так кем же вы хотите стать?
— Летчиком, неожиданно выпалил Кармоди. На реактивном самолете!
— Да вы что?
— Я серьезно.
— У меня аэродрома даже нет.
— Тогда я буду летчиком в другом месте.
— Вы говорите это мне назло!
— Ничуть!
Я хочу быть летчиком.
Действительно хочу. Я всегда хотел быть летчиком. Честное слово.
Последовало долгое молчание. Затем Беллуэзер произнес:
— Выбор целиком за вами.
Сказано это было замогильным голосом.
* * *
— Куда вы идете?
— Погулять, — ответил Кармоди.
— Так поздно? В половине десятого?
— Ну да! А что?
— Я думал, вы устали.
— Это было раньше.
— Понятно. Я-то думал, что вы посидите, и мы сможем поболтать о том, о сем.
— Давайте поговорим, когда я вернусь, — предложил Кармоди.
— Ладно, пустяки, — сказал Беллуэзер.
— Верно, прогулка — это пустяки, — согласился Кармоди, улыбаясь. — Давайте поговорим. — У меня больше нет настроения. Пожалуйста, идите гулять — Ну, спокойной ночи! — сказал Кармоди.
— Прошу прощения?
— Я сказал: «спокойной ночи».
— Вы идете спать?
— Ну да! Уже поздно. Я устал.
— Вы намерены лечь прямо так?
— А почему бы и нет?
— Ничего особенного, — сказал Беллуэзер. — Но вы забыли мыться.
— О!.. Верно, забыл. Утром умоюсь.
— А когда вы в последний раз принимали ванну?
— Очень давно. Утром приму.
— Не лучше ли принять ее прямо сейчас?
— Нет!
— Даже если я все приготовлю?
— Нет! Нет, черт побери! Я иду спать!
— Делайте, как хотите, — сказал Беллуэзер. — Не мойтесь, не боитесь, не соблюдайте диету. Но и меня не обвиняйте.
— Обвинять вас? В чем?
— В том.
— А конкретно, что вы имеете в виду?
— Это не важно.
— Тогда зачем вы так настаиваете?
— Только ради вас, — сказал Беллуэзер.
— Я понимаю.
— Тогда вы должны понять, что я не стану счастливее от того, умылись вы или нет.
— Уверен, что не станете.
— Когда заботишься о ком-то, — продолжал Беллуэзер, — когда чувствуешь за него ответственность, неприятно выслушивать проклятия в свой адрес.
— Я вас не проклинал.
— Сейчас нет. Но раньше…
— Ну… я нервничал.
— Это из-за куренья.
— Не начинайте опять.
— Я не начинаю, — сказал Беллуэзер. — Дымите сколько угодно, дымите, как печная труба. Какое мне дело? Это же ваши легкие.
— Правильно, черт возьми, — согласился Кармоди, закуривая.
— Легкие ваши, но крах мой! — сказал Беллуэзер.
— Нет-нет, не говорите так, пожалуйста!
— Забудьте об этом.
— Хорошо, забыл.
— Иногда я бываю придирчив. — Верно.
— И это особенно трудно выносить, потому что я прав. Ведь я г прав, вы это знаете.
— Знаю, — крикнул Кармоди. — Вы правы, правы, вы всегда правы. Правы-правы-правы-правы-правы…
— Не перевозбуждайтесь перед сном. Хотите стакан молока?
— Не хочу.
— Вы уверены?
Кармоди закрыл глаза руками. Ему было не по себе. Он чувствовал себя очень виноватым, хилым, грязным, болезненным и неряшливым. Он чувствовал себя скверным — целиком и полностью и безнадежно.
Но где-то в глубине души он нашел силы, чтобы крикнуть:
— Сизрайт!
— Кого вы зовете? — взволновался город.
— Сизрайт! Где вы?
— Почему я теряю вас? — спросил Беллуэзер. — Объясните!
— Сизрайт! — взывал Кармоди. — Возьмите меня отсюда! Это не та Земля!
Треск, хруст, щелк! И Кармоди оказался в другом месте.
Глава 24
Хушш! Крруш!
Крроу! И вот мы попали куда-то, но кто знает, куда, когда и на какую Землю? Будьте уверены, только не Кармоди, который оказался в городе, очень похожем на Нью-Йорк. В очень похожем, но в том ли?
— Это тот Нью-Йорк? — спросил себя Кармоди.
— А черт его знает! — ответил кто-то.
— Это был риторический вопрос, — сказал Кармоди.
— Я знаю, — ответил голос. — Но поскольку я изучал риторику, я и отозвался.
Кармоди огляделся и сообразил, что голос исходит из большого черного зонтика, который он держит в левой руке. Он спросил:
— Это ты, Приз?
— Конечно, я. А ты что подумал? Разве я должен быть похож на шотландского пони?
— А где ты был раньше, когда меня пичкали в этом образцовом городе?
— В отпуске. В кратковременном, но заслуженном отпуске, — сказал Приз. — И ты не имеешь права на это жаловаться. Отпуска оговорены в соглашении между Объединением Призов Галактики и Лигой Реципиентов. — Я и не жалуюсь, — сказал Кармоди. — Я просто так… А, неважно!.. Вот что: это место — точь-в-точь моя Земля! Точь-в-точь Нью-Йорк!
Вокруг был город. Потоки машин и людей. Неоновые вспышки вывесок. Полно театров, полно киосков, полно народу. Полно магазинов с объявлениями о дешевой распродаже по случаю банкротства. Полно ресторанов — самые большие назывались «Северянин», «Южанин», «Восточник», «Западник», и во всех — фирменные бифштексы и картофельная соломка.
Кроме того, еще «Северовосточник», «Югозападник», «Востокосеверовосточник» и «Западносеверозападник». Кинотеатр на той стороне улицы анонсировал «Апокриф» («Грандиозней, красочней и увлекательней, чем Библия!!! Сто тысяч статистов!»). Рядом была дискотека «Омфала», где выступала фольк-рок-группа по имени «Говнюки». И девчонки-подростки в платьицах мидллесс танцевали там под хриплую музыку.
— Вот это жизнь! — воскликнул Кармоди, облизывая губы.
— Я слышу только звон монет в кассе, — заметил Приз тоном моралиста.
— Не будь ханжой, — сказал Кармоди. — Кажется, я дома.
— Надеюсь, что нет, — возразил Приз. — Это место действует мне на нервы. Присмотрись как следует. Помни, что сходство — не тождество.
Но Кармоди же видел, что это — угол Бродвея и 50-й улицы! Вот и вход в метро — прямо перед ним! Да, он дома! И он поспешил вниз по лестнице. Все было знакомо, радовало и печалило одновременно. Мраморные стены гноились сыростью. Блестящий монорельс, выходя из одного тоннеля, исчезал в другом…
— Ох! — воскликнул Кармоди.
— В чем дело? — спросил Приз.
— Ни в чем… Я передумал. Пожалуй, лучше пройтись по улице.
Кармоди поспешно повернул назад — к светлому прямоугольнику неба. Но дорогу преградила откуда-то взявшаяся толпа. Кармоди стал проталкиваться сквозь нее к выходу, а толпа тащила его назад. Мокрые стены метро вздрогнули и начали судорожно пульсировать. Сверкающий монорельс соскочил со стоек и потянулся к нему, будто бронзовое змеиное жало. Кармоди побежал, опрокидывая встречных, но они тут же вставали на ноги, словно игрушки-неваляшки. Мраморный пол сделался мягким и липким. Ноги Кармоди увязли, люди сомкнулись вокруг него, а монорельс навис над головой.
— Сизрайт! — завопил Кармоди. — Заберите меня отсюда!
— И меня! — пискнул Приз.
— И меня! — завизжал хищник, ибо он искусно притворился подземкой, в пасть которой так неосторожно влез Кармоди.
— Сизрайт!
И ничего! Все осталось, как было, и Кармоди с ужасом подумал, что Сизрайт мог отлучиться: вышел пообедать или же в уборную, или заговорился по телефону. Голубой прямоугольник неба становился все меньше, выход как бы запирался. Фигуры вокруг потеряли сходство с людьми.
Стены сделались пурпурно-красными, вздулись, напряглись и начали сдвигаться. Гибкий монорельс жадно обвился вокруг ног Кармоди.
Из утробы хищника послышалось урчанье, обильно пошла слюна. (Давно известно, что все кармодиеды неопрятны как свиньи и совершенно не умеют вести себя за столом.) — Помогите! — продолжал вопить Кармоди. Желудочный сок уже разъедал подметки.
— Сизрайт, помогите!
— Помогите, помогите ему! — зарыдал Приз. — Или же, если это слишком трудно, помогите хотя бы мне. Вытащите меня отсюда и я дам объявления во все ведущие газеты, созову комитеты, организую группы действия, выйду на улицы с плакатами, все сделаю для того, чтобы убедить мир, что Кармоди не должен остаться неотмщенным!
И в дальнейшем я посвящу себя…
— Кончай болтать! — сказал голос Сизрайта. — Стыдно!
Что касается вас, Кармоди, вы должны думать, прежде чем лезть в пасть своего пожирателя. Моя контора создана не для того, чтобы вытаскивать вас всякий раз из петли в последний миг!
— Но сейчас-то вы меня спасете? Спасете, да? — умолял Кармоди. — Спасете? Спасете?
— Это уже сделано, — сказал Сизрайт.
И когда Кармоди огляделся, он понял, что это действительно уже сделано.
Глава 25
На этот раз Сизрайт должно быть неважно справился с перемещением. Только после длительной паузы Кармоди оказался в другом, очень похожем на Нью-Йорк городе, на заднем сиденье такси и на середине разговора с водителем.
— Чего сказал-та? — спросил тот.
— А ничего, — ответил Кармоди.
— А мне казалось, сказал-та. А я сказал: та. А я сказал, та новая махина — это Фламмарион.
— Знаю, — услышал свой голос Кармоди. — Я помогал его строить.
— Да ну? Ну и работенка! А сейчас уже кончил?
— Да, — ответил Кармоди. Он вынул сигарету изо рта и удивленно нахмурился. — С этими сигаретами я тоже покончил.
Он потряс головой и выбросил окурок за окно. Слова эти и действия были естественны для одной части его «я» (активного Кармоди), в то время как другая (рефлективное «я») наблюдала сама за собой с некоторым удивлением.
— Что ж не сказал-та? — спросил таксист. — На попробуй мои.
Кармоди посмотрел на открытую коробку.
— Курите «Прохладные»?
— Только «Прохладные», — подтвердил таксист. — У них запах ментола и вкус что надо!
Кармоди поднял брови, изображая недоверие. Тем не менее, он взял коробку, достал из нее очередной гвоздь для своего гроба и закурил. Водитель с улыбкой смотрел на него в зеркало. Кармоди затянулся, изобразив удивление, и медленно выдохнул, изобразив наслаждение.
— Хм! Тут что-то есть, — сказал он.
Таксист кивнул с умным видом.
— Все, кто курят «Прохладные», думают так же… Ну вот мы и на месте, сэр. Отель «Уолдорф-Астория».
Кармоди расплатился и собрался выходить.
— Эй, мистер, — окликнул его улыбающийся таксист. — А как же «Прохладные»?
— Ах да!
Кармоди вернул коробку. Они улыбнулись друг другу, и машина отъехала.
Кармоди стоял перед отелем «Уолдорф-Астория». На нем было добротное пальто фирмы «Барберри». Это сразу можно было узнать по ярлычку, пришитому не под воротничком, а снаружи, на правом рукаве. И все прочие ярлыки тоже оказались снаружи, так что каждый мог прочесть, что у Кармоди рубашка от Ван Хейзена, галстук от Графини Мары, костюм от Харта и Шеффнера, носки Ван Кемпа, ботинки кордовской кожи от Ллойда и Хейга, шляпа «борсолино», сделанная Раиму из Милана, на руках у него были перчатки оленьей кожи от Л.Л.Бина, на запястье — самозаводящийся хронометр «Одемар Пикар» с таймером, счетчиком затраченного времени, календарем и будильником — гарантия точности плюс-минус шесть секунд в год.
И кроме всего, Кармоди распространял слабый запах мужского одеколона «Дубовый мох» фирмы «Аберкромби и Фитч».
Все на нем было с иголочки, все казалось безупречным, и все-таки, разве это настоящий шик? А ведь он честолюбив, ему хотелось продвигаться вперед и выше — выйти в люди того сорта, у которых икра на столе не только на рождество, которые носят рубашки от братьев Брукс и блейзеры от Ф.Р.Триплера, употребляют после бритья лосьон «Оникс», покупают белье в «Кантри Уормер», а куртки — только у Пола Стюарта.
Но для таких штучек нужно пробиться в Категорию Потребителей А-АА-ААА вместо заурядной категории В-ВВ-АААА, на которую его обрекло скромное происхождение. Высший разряд ему просто необходим. Чем он хуже других? Черт возьми, ведь он был первым по технике потребления на своем курсе в колледже! И уже три года его Потребиндекс был не ниже девяноста процентов! Его лимузин «Додж-Хорек» был безупречно новехонький. Он мог привести тысячу других доказательств. Так почему же ему не повысили категорию?
Забыли? Не замечали?!
Нет, пораженческой ереси в голове не место. У него заботы поважнее. Сегодня он сыграет ва-банк. Риск гигантский. Если дело сорвется, его могут в мгновение ока выставить со службы и он навсегда вылетит в безликие ряды потребительских париев, в категорию НТС-2 (нестандартные товары, сорт второй).
Было еще рано. Активное «я» нуждалось в подкреплении перед испытанием огнем и водой. Кармоди прошел в бар «Астории», поймал взгляд бармена — тот еще и рта не успел открыть, а Кармоди уже крикнул: «Повтори, дружище!» (Неважно, что ему ничего еще не подавали и повторять было просто нечего.) — Садись, Мак, — сказал бармен, улыбаясь. Вот тебе «Баллантайн». Крепко, ароматно и на вкус приятно! Рекомендую!
Черт возьми, все это Кармоди должен был сказать сам — его застигли врасплох! Он уселся, задумчиво потягивая пиво.
— Эй, Том!
Кармоди обернулся. Это Нейт Стин окликнул его, старый друг и сосед. Тоже из Леонии, штат Нью-Джерси.
— А я пью колу, — сказал Стин. — После колы я веселый! Рекомендую!
Опять Кармоди попался! Он залпом выпил пиво и крикнул: «Эй, друг, повтори! Наповторяюсь до зари!» Убогая уловка, но лучше, чем ничего.
— Что нового? — спросил он у Стина.
— Блеск! Жена с утра уже в Майами, — сказал тот. — На неделю. Солнечный рейс «Америкен Эйруэйс». Два часа и меньше даже — вот и сразу вы на пляже!
— Отлично! А я свою заслал на острова, — подхватил Кармоди (на самом деле его Элен сидела дома). — Отправьте жену на Багамы, не будет семейной драмы!
— Точно! — прервал Стин. — Но если у вас недельный отпуск, неужели вы станете тратить драгоценные дни на дальний морской переезд, когда у вас под боком очаровательная деревня — Марлборо!..
— Верная мысль, — подхватил Кармоди. — А кроме того…
— Нетронутая природа, комфортабельные коттеджи, — перебил Стин. — Живу на даче — не тужу, не плачу!
Это было его право: он предложил тему.
Кармоди снова крикнул: «Эй, друг, повтори!» Но не мог же он повторять до бесконечности. Что-то не так в нем самом, во всем окружающем и в этой обязательной игре! Но что? Это он сейчас никак не мог ухватить.
А Стин, спокойный, собранный, откинулся, продемонстрировав свои небесно-голубые подмышники, пришитые, конечно, снаружи, и снова завел:
— Итак, когда жена в отлучке, кто будет заниматься стиркой? Конечно мы сами!
Вот это удар! Но Кармоди попытался его опередить.
— Эй, — сказал он, хихикнув. — Помнишь песенку «Смотри, старик, мое белье куда белее, чем твое».
И оба неудержимо расхохотались. Но тотчас Стин наклонился и приложил рукав своей рубашки к рукаву рубашки Кармоди, поднял брови, открыл рот, изобразил сомнение, недоверие, удивление.
— Ага! — воскликнул он. — А моя рубашка все же белее!
— Смотри-ка! — отозвался Кармоди. — Смех и только! Стиральные машины у нас одной марки и ты тоже стираешь «Невинностью», да?
— Нет, у меня «Снега Килиманджаро», — ехидно сказал Стан. — Рекомендую!
— Увы, задумчиво вздохнул Кармоди. Значит, «Невинность» меня подвела…
Он изобразил разочарование, а Стин сыграл на губах победный марш. Кармоди подумал, не заказать ли еще хваленного пива, но оно было пресным, да и Стин — слишком прыткий сейчас для него партнер.
* * *
Он оплатил пиво кредитной карточкой и отправился в свою контору на 51-й этаж (5-ая авеню 666), приветствуя сослуживцев с демократическим дружелюбием. Некоторые пытались втянуть его в саморекламные гамбиты, но он решительно уклонялся. Сегодня он не мог позволить себе отвлекаться. Наступал решающий час.
Кармоди понимал, что положение у него отчаянное. Всю ночь перебирал варианты, встал с жестокой мигренью и коликами в животе. Но его жена Элен (которая никуда не уезжала) дала ему «Алька-зельцерскую». Вода исцелила его в единый миг, они поехали на конкурс, как и планировали, и он выиграл первый приз — благодаря зельцерской. Но проблема осталась проблемой, и когда Элен сказала ему в три часа утра, что в этом году Томми и малютка Тинкер простуживались на 32 процента реже, он сказал ей: «Знаешь ли, Элен, думаю, что это от Всевышнего». Но душа его была холодна, хотя он и ценил Элен за постоянную заботу и поддержку.
Он понимал, что поддержка жены ничего не изменит в его положении. Уж если вы отважились ввязаться в соревнование Потребителей, если хотите показать себя достойным не какого-нибудь барахла, а Вещей, Которые На Этом Свете Имеют Настоящую Цену, например, швейцарское шале в девственных дебрях штата Мэн или лимузин «Порше 911-S», который предпочитают Люди, Считающие Себя Солью Земли, — ну так вот, если вы хотите иметь вещи такого класса, вы должны доказать, что вы их достойны! Деньги — деньгами, происхождение — происхождением, примитивная целеустремленность в деле, наконец, — это тоже не все. Вы должны доказать, что вы сами из Людей Особого Покроя, из Тех, Кто Может Преступить, кто готов поставить на карту все, чтобы выиграть все сразу.
— Вперед, к победе! — сказал сам себе Кармоди, трахнув кулаком о ладонь. — Сказано — сделано!
И он героически распахнул дверь мистера Юбермана <Юберман (Ubermann) — сверхчеловек (нем.)>, своего босса.
Кабинет был пуст. Мистер Юберман еще не прибыл.
Кармоди вошел внутрь. Он подождет (челюсти стиснуты, губы сжаты, три вертикальных морщины на переносице). Нужно держать себя в руках. Юберман может появиться в любую минуту). А когда он появится, Томас Кармоди скажет ему: «Мистер Юберман, вы конечно, можете за это вышвырнуть меня на улицу, но я должен открыть вам правду: у вас изо рта скверно пахнет…» И после паузы еще раз вот так: «Скверно пахнет!» А затем: «Но я зашел…» В мечтах все просто, а как обернется на деле? Но если ты Настоящий Мужчина, ничто не может остановить тебя, когда ты вышел бороться за внедрение новейших достижений гигиены и за собственное продвижение вперед и выше! Кармоди просто ощущал устремленные на него глаза этих полулегендарных личностей — их величеств Промышленников. И если он действительно открыл…
— Привет, Карми! — бросил Юберман, большими шагами входя в кабинет. (Красивый человек с орлиным профилем, с висками, тронутыми сединой, — благородный признак высокого положения. Роговая оправа очков на целых три сантиметра шире, чем у Кармоди!) — Мистер Юберман, — дрожащим голосом начал Кармоди, — Вы, конечно, можете за это вышвырнуть меня на улицу, но я…
— Кармоди, — прервал босс. Его грудной баритон пресек слабенький фальцет подчиненного, как хирургический скальпель марки «Персона» рассекает слабую плоть. — Кармоди, сегодня я открыл восхитительнейшую зубную пасту! «Поцелуй менестреля»! Мое дыхание час от часу благоуханнее. Рекомендую!
Кармоди недоверчиво улыбнулся. Фантастическое невезение! Босс сам наткнулся именно на ту пасту, которую Кармоди собирался ему навязать, чтобы добиться твоего! И она подействовала. Изо рта Юбермана уже не разило, как из помойной ямы после ливня. Теперь его ждали сладкие поцелуи. (Девочек, конечно. Не Кармоди же с ним целоваться.) — Слыхали об этой пасте? — И Юберман вышел, не дожидаясь ответа.
Кармоди усмехнулся. Он опять потерпел поражение, но от этого ему лишь сделалось легче. Мир потребления оказался ужасен и фантастически утомителен. Может, он хорош для людей иного склада, но Кармоди не из того теста.
Ну и добился бы он своего, а что дальше? Он представил, как станет расставаться с аксессуарами пятидесятивосьмипроцентного уровня потребления, и испытал сожаление. Его купоны, шведская замшевая кепка, светящийся галстук, портфель «Все мое ношу с собой», стереофон KLH-24 и особенно наимоднейшая импортная мягкая новозеландская дубленка с шалевым воротником «Лэйкленд»… Неужели все это придется бросить?
«Э-э!.. И беда приносит добро иногда», — сказал сам себе Кармоди.
«Приносит добро? Так какого же черта? — спросил один Кармоди у другого Кармоди. — Смотри! Не слишком ли быстро ты здесь акклиматизировался?» Оба Кармоди понимающе глянули друг на друга, сравнивали наблюдения, приняли решение… и слились.
— Сизрайт! — крикнул единый Кармоди. — Заберите меня отсюда!
И верный Сизрайт забрал его.
Глава 26
Со своей обычной пунктуальностью Сизрайт тотчас же перебросил Кармоди на следующую из вероятных Земель. Перемещение получилось даже быстрее мгновенного, такое быстрое, что время скользнуло назад и чуточку отстало от себя самого: Кармоди охнул раньше, чем его толкнули. Из-за этого возникло противоречие, небольшое, но все же противозаконное. Однако Сизрайт все подчистил, и начальство не узнало. Обошлось без последствий, если не считать дырочки в пространстве-времени, которую Кармоди даже и не заметил.
Он оказался в маленьком городке. Узнать его вроде бы не составляло труда: Мэйплвуд, штат Нью-Джерси. Кармоди жил там с трех лет до восемнадцати. Да, это был его дом, если только у него вообще был где-нибудь дом.
Или, точнее, это был его дом, если он был тем, чем казался. Но это еще требовалось доказать.
Кармоди стоял на углу Дюранд-роад и Мэйплвуд-авеню: прямо перед ним — торговый центр, позади — улицы пригорода с многочисленными кленами, дубами, орехами и вязами. Справа — читальня «Христианской науки», слева — железнодорожный вокзал.
— Ну и как, путешественник? — прозвучал голос у его правого бедра. Кармоди глянул вниз и увидел у себя в руке красивый транзистор. Конечно, это был Приз.
— Ты опять здесь, — констатировал Кармоди.
— Здесь? Я никуда не уходил.
— Но я не видел тебя на предыдущей Земле.
— Это потому что ты не посмотрел как следует. Я был у тебя в кармане в образе поддельного динария.
— Как я мог догадаться?
— А ты бы спросил, — сказал Приз. — Я ведь метаморфичен по своей природе и изменяюсь непредсказуемо для себя самого. Неужели мне надо сообщать о своем присутствии всегда и всюду?
— Было бы сподручнее, — заметил Кармоди.
— А мне гордость не позволяет вести себя так навязчиво, — сказал Приз. — Я откликаюсь, когда меня зовут. А когда не зовут, я считаю, что мое присутствие необязательно. В последнем мире ты во мне не нуждался, поэтому я пошел закусить в ресторан «Стоклол», а затем заглянул в «Пропариум» выпить сухого, а после этого уж в «Солар Бикон паб» поболтать с дружком, который оказался по соседству, а потом уж…
— Как это ты успел? В том мире я был полчаса, не больше.
— Я же говорил тебе, что у нас время течет по-разному.
— Значит, успел… Ну а где все эти заведения?
— Это долго объяснять, — уклонился Приз. — Попасть туда легче, чем объяснить дорогу. И вообще, это неподходящее место для тебя.
— Почему?
— Ну… по многим причинам. Тебе, например, не понравилась бы еда в «Солар Бикон паб».
— Я уже видел, как ты ел орити, — напомнил Кармоди.
— Да, конечно. Но орити — редкостный деликатес. Его удается попробовать раз или два в жизни. А в «Бикон паб» наша обычная еда.
— Какая же?
— Вряд ли стоит тебе это узнавать, — предупредил Приз.
— Но я хочу знать.
— Я знаю, что ты хочешь, но когда узнаешь, захочешь, чтобы не знал.
— Ладно, кончай. Так какая же у вас пища?
— Ну, хорошо, мистер Нос-сующий, — сдался Приз. — Но заруби себе на длинном носу: ты настаивал. Так вот, мы едим сами себя.
— Что-что?
— Себя едим. Я же предупреждал, тебе не понравится.
— Себя? То есть, свое собственное тело?
— Точно.
— Чертовщина какая-то. Мало того, что противно, это и невозможно. Нельзя жить за счет самого себя.
— Я могу и живу, — сказал Приз. — И горжусь этим. А с точки зрения морали это выдающийся пример. Полнейшая личная свобода.
— Но это же невозможно, — настаивал Кармоди. — Это противоречит законам сохранения энергии или массы, или чего-то такого. В общем, противоречит законам природы.
— Верно, но только в узком смысле, — согласился Приз. — А если бы ты изучил данный вопрос поглубже, ты увидел бы, что невозможное в природе встречается чаще, чем возможное.
— Как это понимать, черт возьми?
— Не знаю, — признался Приз. — Но это написано во всех наших учебниках. И никто до сих пор не сомневался.
— Но я хочу получить прямой ответ, — не уступал Кармоди. — Ты действительно съедаешь кусочек собственной плоти?
— Да, именно так. Хотя это не только моя плоть. Моя печенка очень вкусна, особенно рубленная с крутым яйцом и куриным жиром. А ребрышки хороши, чтобы перекусить в пути. Окорока же надо выдерживать несколько недель, прежде чем…
— Довольно! — закричал Кармоди.
— Извини, но…
— Нет, ты все-таки объясни: за счет чего же твое тело всю жизнь снабжает пищей твое тело? Даже смешно.
— Ну, я не слишком много ем.
— Может быть, я спросил не очень ясно, — поправился Кармоди. — Но ты же не можешь питать свою плоть, если ты одновременно эту плоть уничтожаешь?
— Боюсь, я не совсем понял.
— Давай сначала. Если ты потребляешь свою плоть…
— Так я и делаю.
— Итак, если ты потребляешь свою плоть для пропитания плоти… Минутку. Давай с цифрами. Если ты весишь, скажем, 50 фунтов…
— Именно так. На родной планете я весил 50 фунтов. — Прекрасно! Идем дальше. Если ты весил 50 фунтов и если, скажем, за год ты съел для поддержания жизни 40 фунтов, сколько же останется?
— Десять фунтов? Правильно?
— Черт возьми, ты что, не видишь к чему я веду? Ты просто не сможешь долго кормить себя.
— Почему не смогу?
— Закон Уменьшающихся Поступлений, — веско сказал Кармоди. — Совершенно очевидно, что ты съешь сам себя. Съешь и ничего не останется. Тебе нечем будет кормить себя, и ты умрешь.
— Совершенно верно. Но смерть неизбежна и для себяядных, и для чужеядных. Умирают все, Кармоди, как бы они ни питались.
— Но если ты действительно ешь себя, ты умрешь через неделю.
— Есть насекомые, которые живут один день, — возразил Приз. Но у нас, Призов, вполне разумная долговечность. Запомни правило: чем больше мы съедим, тем меньше надо кормить и тем больше получается срок жизни. Время — великий фактор в автопоедании. Многие Призы съедают свое будущее еще в ранней юности и, таким образом, сохраняют для себя большой кусок жизни.
— А как они съедают свое будущее? — спросил Кармоди — Не могу объяснить. Съедаем, и все. Я, например, слопал запас за двенадцать лет, от 92 до 80, старческие годы, когда от жизни нет удовольствия. А теперь, соблюдая рациональное самопотребление, я думаю дожить до семидесяти с лишком.
— У меня от тебя голова болит, — прервал Кармоди. — И тошнит заодно.
— В самом деле? — возмутился Приз. — Тошнит его по всякому поводу, понимаете ли! А ты сам, кровавый мясник, сколько несчастных животных разгрыз и сожрал в своей жизни? Сколько слопал беззащитных яблок, сколько головок лука вырвал из их земляных кроваток? Верно, я съел случайно попавшегося орити, но перед тобой в День Страшного Суда встанут целые стада, которые ты сожрал: сотни волооких коров, тысячи беззащитных курочек, бесконечные ряды кротких овечек, не говоря уж об изнасилованных тобой садах, целых лесах яблонь и вишен. Да, я отвечу там за съеденного орити, но ты! Как ты искупишь стоны всех этих животных, сожранных тобой? Как искупишь, Кармоди, как?
— Ладно, заткнись, — рявкнул Кармоди.
— С большим удовольствием, — ответил Приз с иронией.
— Я ем, потому что я должен есть. Природа у меня такая. Вот и все.
— Ну, если ты так полагаешь…
— Да, так полагаю. А теперь заткнись. Дай мне сосредоточиться.
— Не скажу больше ни слова. Только можно спросить: а на чем ты хочешь сосредоточиться?
— Это место похоже на мой родной город, — сказал Кармоди. — Я хочу понять: он это или не он?
— Неужели это так трудно? — удивился Приз. — Кто знает, как выглядит его город, тот его и узнает.
— Нет. Когда я здесь жил, я его не разглядывал. А с тех пор, как уехал, почти не вспоминал.
— Если ты не разберешься, где твой дом и где не твой, никто в этом не разберется. Надеюсь, ты это помнишь?
— Помню, — сказал Кармоди. И медленно побрел по Мэйплвуд-авеню, с внезапным ужасом подумав, что любой выбор может стать роковым.
Глава 27
Кармоди шел и смотрел по сторонам, смотрел и присматривался. Все было как будто таким, как это и должно было быть. В Мэйплвудском театре на экране шла «Сага Элефантины» — итало-французский приключенческий фильм Жака Мара, блестящего молодого режиссера, который уже дал миру душераздирающий фильм «Песнь моих язв» и лихую комедию «Париж — четырнадцать часов». На сцене выступала («проездом, только один раз!») вокальная группа «Якконен и фунги».
— Похоже, фильм смешной, — заметил Кармоди.
— Не на мой вкус, — сказал Приз.
Кармоди остановился у галантереи Марвина и заглянул в витрину. Увидел мокасины и полукеды, джинсы с бахромой «Собачья рвань», шейные платки с рискованными картинками и белые рубашки с отложным воротом. Рядом, в писчебумажном магазине, Кармоди увидел свежий номер «Кольерс», перелистал «Либерти», заметил еще «Манси», «Черного Кота» и «Шпиона». Только что пришло утреннее издание «Сан» <Журналы и газеты, давно прекратившие существование.> — Ну? — спросил Приз. — Твой город?
— Рано говорить, — ответил Кармоди. — Но похоже, что да.
Он перешел через улицу и заглянул в закусочную Эдгара. Она не изменилась нисколько. У стойки сидела, прихлебывая содовую, хорошенькая девушка — Кармоди ее сразу узнал.
— Лэна Тэрнер! Как поживаешь, Лэна?
— Отлично, Том. Что это тебя не было видно?
— Я ухлестывал за ней в последнем классе, — объяснил Кармоди Призу, выйдя из закусочной. — Забавно, когда все это вспоминаешь.
— Забавно-забавно, с сомнением сказал Приз.
На следующем углу, где Мэйплвуд-авеню пересекалась с Саутс-Маунтэйн-род, стоял полисмен. Он улыбнулся Кармоди меж двумя взмахами своей палочки.
— А это Берт Ланкастер, — сказал Кармоди. — Он был бессменным защитником в самой лучшей команде за всю историю школы «Колумбия». А вон, смотри! Вон человек, который помахал мне, входя в скобяную лавку. Это Клифтон Уэбб, директор нашей школы.
А ту блондинку видишь под окнами? Джейн Харлоу, она была официанткой в ресторане. Она… — Кармоди понизил голос, — все говорили, что она погуливала.
— Ты знаешь массу народа, — сказал Приз.
— Ну, конечно! Я же вырос здесь. Мисс Харлоу идет в салон красоты Пьера.
— Ты и Пьера знаешь?
— А как же! Сейчас он парикмахер, а во время войны он был во французском Сопротивлении. Погоди, как его фамилия… А, вспомнил! Жан-Пьер Омон, вот как его зовут. Он потом женился на Кэрол Ломбард, одной из здешних.
— Очень интересно, — скучным голосом сказал Приз.
— Да, мне это интересно. Вот еще знакомый!.. Добрый день, мистер мэр!
— Добрый день, Том, — ответил мужчина, приподнял шляпу и прошел мимо.
— Это Фредерик Марч, наш мэр, — объяснил Кармоди. — Грозная личность. Я еще помню его дебаты с местным радикалом Полом Муни. Мальчик мой, такого ты не слышал никогда!
— Н-да, что-то во всем этом не то, — сказал Приз. — Что-то таинственное, что-то неправильное. Не чувствуешь?
— Да нет же! Говорю тебе, что вырос со всеми этими людьми. Я знаю их лучше, чем себя самого. О, вот Полетт Годдар там наверху! Она помощник библиотекаря. Хей, Поллет!
— Хей, Том! — откликнулась женщина.
— Мне это не нравится, — настаивал Приз.
— С ней я не был знаком близко, — сказал Кармоди. — Она гуляла с парнем из Милборна по имени Хэмфри Богарт. У него был галстук бабочкой, можешь представить такое? А однажды он подрался с Лоном Чэни, школьным сторожем. Надавал ему, между прочим. Я это хорошо помню, потому что как раз в то время гулял с Джин Хэвок, а ее лучшей подругой была Мирна Лой, а Мирна знала Богарта и…
— Кармоди, — тревожно прервал Приз. — Остерегись! Ты слыхал когда-нибудь о псевдоакклиматизации?
— Болтовня курам на смех! Говорю тебе, что знаю весь этот народ. Я вырос здесь, чертовски приятно было жить тут. Люди не были пустым местом тогда, люди отстаивали что-то. Они были личностями, а не стадом!
— А ты уверен? Ведь твой хищник!..
— К черту! Не хочу больше слышать о нем! Посмотри, вот Дэвид Наивен. Его родители англичане…
— Все эти люди идут к тебе!
— Ну, конечно. Они так давно меня не видели!
Он стоял на углу, и друзья устремились к нему со всех сторон: из переулка, со всей улицы, из магазинов и лавок. Их были сотни, буквально сотни, все улыбались, старые товарищи. Кармоди заметил Алана Лэдда, и Дороти Ламур, и Ларри Бестера Крэбба. А за ними — Спенсер Трэси, Лайонелл Барримор, Фредди Бартоломью, Джон Уэйн, Френсис Фармер…
— Что-то не то! — твердил Приз.
— Все то! — твердил Кармоди. Кругом были друзья. Друзья протягивали руки. Никогда еще он не был так счастлив с тех пор, как покинул родной дом. Как он мог забыть такое? Но сейчас все ожило.
— Кармоди! — крикнул Приз.
— Ну что еще?
— В этом мире всегда такая музыка?
— О чем ты?
— О музыке. Ты слышишь?
Только сейчас Кармоди обратил внимание на музыку. Играл симфонический оркестр, только нельзя было понять, откуда исходят звуки.
— И давно это?
— Как только мы здесь появились. Когда ты пошел по улице, послышался гул барабанов. Когда проходили мимо театра, в воздухе заиграли трубы. Как только заглянули в закусочную, вступили сотни скрипок — довольно-таки слащавая мелодия. Затем…
— Так это музыка к фильмам! — мрачно сказал Кармоди. — Все это дерьмо разыгрывается, как по нотам, а я не учуял!..
Франшо Тон коснулся его рукава. Гарри Купер положил на плечо свою ручищу. Лэйрд Грегор облапил как медведь. Ширли Тэмпл вцепилась в правую ногу <Все иллюзорные «друзья детства» Кармоди — известные киноартисты. Ширли Тэмпл, например, девочкой играла маленьких девочек. Названия фильмов иногда перепутаны: вместо «Рим — 11 часов» — «Париж — 11 часов»>. Остальные обступали плотней и плотней, все еще улыбаясь…
— Сизрайт! — закричал Кармоди. — Сизрайт, бога ради!. И все произошло быстрее, чем он что-нибудь сообразил.

ЧАСТЬ V
ВОЗВРАЩЕНИЕ НА ЗЕМЛЮ
Глава 28
Кармоди снова оказался в Нью-Йорке, теперь на углу Ривер-сайд-драйв и 99-й улицы. Слева, на западе, солнце спускалось за «Горизонт-Хаус», а справа во всей своей красе воссияла вывеска «Спрай». Легкие дуновения выхлопных газов задумчиво шевелили листву деревьев Риверсайд-парка, одетых в зелень и копоть. Дикие вопли истеричных детей перемежались криками столь же истеричных родителей.
— Это твой дом? — спросил Приз.
Кармоди глянул вниз и увидел, что Приз снова видоизменился. Он превратился в часы «Дик Трэси» со скрытым стереорепродуктором.
— Похоже, что мой, — сказал Кармоди.
— Интересное место, — заметил Приз. — Оживленное.
Мне нравится.
— Угу, — неохотно сказал Кармоди, не совсем понимая, какие чувства испытывает, вдыхая дым отечества.
Он двинулся к центру. В Риверсайд-парке зажигали огни. Матери с детскими колясочками спешили освободить его для громил и полицейских патрулей. Смог наползал по-кошачьи бесшумно. Сквозь него дома казались заблудившимися великанами.
Сточные воды весело бежали в Гудзон, а Гудзон весело вливался в водопроводные трубы.
— Эй, Кармоди!
Кармоди обернулся. Его догонял мужчина в деловом костюме, тапочках, котелке и с белым полотенцем на шее. Кармоди узнал Джорджа Марунди, знакомого художника не из процветающих.
— Здорово, старик, — приветствовал его Марунди, протягивая руку.
— Здорово, — отозвался Кармоди, улыбаясь как заговорщик.
— Как живешь, старик? — спросил Марунди.
— Сам знаешь, — сказал Кармоди.
— Откуда я знаю, — сказал Марунди, — когда твоя Элен не знает.
— Да ну!
— Факт! Слушай, у Дика Тэйта междусобойчик в субботу. Придешь?
— Факт. А как Тэйт?
— Сам знаешь.
— Ох, знаю! — горестно сказал Кармоди. — Он все еще того?.. Да?
— А ты как думал? — спросил Марунди.
Кармоди пожал плечами.
— А меня ты не собираешься представить? — вмешался Приз.
— Заткнись, — шепнул Кармоди.
— Эй, старик! Что это у тебя, а? — Марунди наклонился и уставился на запястье Кармоди. — Магнитофончик, да? Сила, старик! Силища! Ты сам его программировал? Да?
— Я не запрограммирован, — сказал Приз. — Я автономен.
— Во дает! — воскликнул Марунди. — Нет, на самом деле дает!
Эй, ты, Микки Маус, а что ты еще можешь?
— Пошел ты знаешь куда!.. — огрызнулся Приз.
— Прекрати! — угрожающе шепнул Кармоди.
— Ну и ну! — восхитился Марунди. — Силен малыш!
Правда, Карми?
— Силен! — согласился Кармоди.
— Где достал?
— Достал? Там, где был.
— Ты что, уезжал? Так вот почему я не видел тебя чуть ли не полгода.
— Наверное, потому, — согласился Кармоди.
Кармоди уже собирался ответить, будто он все время провел в Майами, но его вдруг словно кто за язык дернул.
— Я странствовал по Вселенной, — брякнул он. — Я был в глубинах Космоса и познакомился накоротке с некоторыми его обитателями. Они — такая же реальность, как и мы, и пусть все знают об этом.
— Ах, вот что! — Марунди понимающе кивнул. — Значит, и ты тоже «пустился в странствие» <«Пуститься в странствие» — принимать ЛСД (жарг.)>!..
— Да, да, я странствовал…
— Сила! Как забалдеешь, сразу полетишь. И в полете том ты постиг молекулярное всеединство мира и услышал тайные голоса своего тела?
— Не совсем так, — сказал Кармоди. — Что касается моего конкретного Странствия, то я преимущественно слушал тайные голоса других существ и, выйдя за пределы лично-молекулярного, постиг внешнеатомное. Мое Странствие убедило меня в реальности существ, отличных от меня, хотя сущность их осталась скрытой.
— Слушай, старик, так ты, похоже, раздобыл настоящие «капельки», а не какую-то разбавленную дрянь? Где достал?
— Капли чистого опыта добывают из дряни бытия, — сказал Кармоди. — Суть вещей хочет познать каждый, а открывается она лишь избранным.
— Темнишь, да? — хихикнул Марунди. — Ладно, старина! Теперь все так. Ничего. Я и с тем, что попадается, неплохо залетаю.
— Сомневаюсь.
— Не сомневаюсь, что сомневаешься. И шут с ним. Ты куда, на открытие?
— Какое открытие?
Марунди вытаращил глаза:
— Старик, ты до того залетался, что, оказывается, уже совсем ничего не знаешь! Сегодня открытие самой значительной художественной выставки нашего времени, а может, и всех времен и народов. — Что же это за перл творения?
— Я как раз иду туда, — сказал Марунди. — Пойдешь?
Приз принялся брюзжать, но Кармоди уже двинулся в путь.
Марунди сыпал свежими сплетнями: о том, как Комиссию по Антиамериканской деятетельности уличили в антиамериканизме, но дело, конечно, ничем не кончилось, хотя Комиссию и оставили под подозрением; о новом сенсационном проекте замораживания людей; о том, что пять воздушно-десантных дивизий сумели вчера уничтожить целых пять партизан Вьетконга; о диком успехе многосерийного телефильма «Эн-Би-Си» — «Чудесные приключения в золотом веке капитализма». Кармоди узнал также и о беспрецедентном патриотизме «Дженерал Моторс», пославшей полк миссионеров на границу Камбоджи. И тут они дошли до 106-й улицы.
Пока Кармоди не было, здесь снесли несколько домов и на их месте выросло новое сооружение. Издали оно выглядело как замок, но таких замков Кармоди еще не доводилось видеть. И он обратился за справкой к своему спутнику, вдохновенному Марунди.
— Работа великого Дельваню, — сказал тот, — автора «Капкана-Смерти-66», знаменитой нью-йоркской эстакады, по которой еще никто не проехал от начала до конца без аварии. Это тот Дельваню, что спроектировал Флэш-Пойнт-тауэрс — новейшие чикагские трущобы. Это единственные трущобы в мире, форма которых вытекает из содержания, то есть первые трущобы, которые прямо и гордо были задуманы именно как наисовременнейшие трущобы и объявлены «необновляемыми» Президентской комиссией по художественным преступлениям в Урбан-Америке.
— Да, помню.
Уникальное достижение, — согласился Кармоди. — Ну, а это как называется?
— Шедевр Дельваню, его опус магнус. Это, друг мой, Дворец Мусора!
Дорога к Дворцу была искусно выложена яичной скорлупой, апельсиновыми корками, косточками авокадо и выеденными раковинами устриц. Она обрывалась у парадных ворот, створки которых были инкрустированы ржавыми матрацными пружинами. Над портиком глянцевитыми селедочными головами был выложен девиз: «Расточительность — не порок, умеренность — не добродетель».
Миновав портал из прессованных картонных коробок, Кармоди и художник пересекли открытый двор, где весело сверкал фонтан напалма. Прошли зал, отделанный обрезками алюминия, жести, полиэтилена, полиформальдегида, поливинила, осколками бакелита и бетона и обрывками обоев под орех. От зала разбегались галереи.
— Нравится? — спросил Марунди.
— Н-не знаю, — замялся Кармоди. — А что все это такое?
— Музей. Первый в мире музей человеческих отбросов. — Вижу! И как восприняли эту идею?
— К удивлению, с величайшим энтузиазмом! Конечно, мы — художники и интеллектуалы — знали, что все это правильно, и все же не ожидали, что широкая публика поймет нас так быстро. Но у нее оказался хороший вкус, и на этот раз публика сразу ухватила суть. Она почувствовала, что именно это — подлинное искусство нашего времени.
— Почувствовала? А мне что-то не по себе…
Марунди взглянул на него с сожалением.
— Вот уж не думал, что ты реакционер в эстетике!.. А что тебе нравится? Может быть, греческие статуи или византийские иконы?
— Нет, конечно. Но почему же должно нравиться именно это?
— Потому что, Кармоди, в этом — лицо нашего времени, а правдивое искусство идет от реальности. Потребляю, следовательно существую! Но люди не хотят смотреть в лицо фактам. Они отворачиваются от мусора — от этого неизбежного итога их наслаждений. И все же, что такое отбросы? Это же памятник потреблению! «Не желай и не трать» — таким был извечный завет. Но он — не для нашей эры. Ты спрашиваешь: «А зачем говорить об отбросах?» Ну что ж! В самом деле! Но зачем говорить о сексе, о насилии и других столь же важных вещах?
— Если так ставить вопрос, то это выглядит закономерно, — сказал Кармоди. — И все же…
— Иди за мной, смотри и думай! — приказал Марунди. — И понимание вырастет в твоем мозгу, как гора мусора!
Они перешли в Зал Наружных Шумов. Здесь Кармоди услышал соло испорченного унитаза и уличную сюиту: аллегро автомобильных моторов, скерцо — скрежет аварии и утробный рев толпы. В анданте возникла тема воспоминаний: грохот винтового самолета, татаканье отбойного молотка и могучий зуд компрессора. Марунди открыл дверь «Бум-рум» — магнитофонной, но Кармоди поспешно выскочил оттуда.
— И правильно, — заметил Марунди. — Это опасно. Однако многие способны провести здесь по пять-шесть часов. — Уфф! — только и мог ответить Кармоди.
— А это гвоздь программы, — не унимался Марунди, — влюбленное мычанье мусорного грузовика, пожирающего мусор. Прелестно, а? Дальше справа — выставка пустых винных бутылок. А наверху — звукообонятельная копия метро. Там трясет и качает, как в настоящем вагону, а атмосфера воссоздается специальными дымовонекондиционерами «Вестингауз».
— А там кто орет? — спросил Кармоди.
— Это записи знаменитых голосов, — пояснил Марунди. — Первый голос — Эда Брена, полузащитника «Грин Бэй Пэккерс». А тот, писклявый, воющий — синтетический звуковой портрет последнего мэра Нью-Йорка. А после этого…
— Давай уйдем отсюда, — взмолился Кармоди.
— Обязательно. Только на минутку заглянем сюда. Здесь — галерея настенных рисунков и надписей. Левее — копии старомодной квартиры (на мой взгляд — образчик псевдоромантизма). Прямо перед нами — коллекция телевизионных антенн. Это британская модель 1960 года, если не ошибаюсь. Отметь ее суровую сдержанность и сравни с камбоджийским стилем 1959 года. Видишь роскошную плавность восточных линий? Вот это и есть народная архитектура в зримой форме.
Тут Марунди повернулся к Кармоди и назидательно сказал:
— Друг мой, смотри и уверуй! Это волна будущего. Некогда люди сопротивлялись изображению действительности. Те дни прошли. Теперь мы знаем, что искусство само по себе — это вещь, со всей ее тягой к излишествам. Не поп-арт, спешу заметить, не искусство преувеличения и издевательства. Наше искусство — популярное, оно просто существует. В нашем мире мы безоговорочно принимаем неприемлемое и тем утверждаем естественность искусственности.
— Именно это мне и не по душе, — сказал Кармоди. — Эй, Сизрайт!
— Что ты кричишь? — удивился Марунди.
— Сизрайт! Сизрайт! Заберите меня к чертям отсюда!
— Он спятил! — закричал Марунди. — Есть тут доктор?
Немедленно появился коротенький смуглый человек в халате. У него был маленький черный чемодан с серебряной наклейкой, на которой было написано: «Маленький черный чемодан».
— Я врач, — сказал врач. — Позвольте вас осмотреть.
— Сизрайт! Где вы, черт возьми?
— Хм-хм, м-да, — протянул доктор. — Симптомы острой галлюцинаторной недостаточности… М-да. Поверните голову. Пальпируется большая твердая шишка.
Минуточку… М-да!.. Бедняга буквально создан для галлюцинаций!
— Док, вы можете помочь ему? — спросил Марунди.
— Вы позвали меня как раз вовремя, — сказал доктор. — Пока положение поправимое. У меня как раз с собой волшебное средство. Просто волшебное!
— Сизрайт!
Доктор вытащил из «Маленького черного чемодана» шприц.
— Стандартное укрепляющее, — сказал он Кармоди. — Не беспокойтесь. Не повредит и ребенку. Приятная смесь из ЛСД, барби-туратов, амфетаминов, транквилизаторов, психоэлеватров, стимуляторов и других хороших вещей. И самая чуточка мышьяка, чтобы волосы блестели. Спокойно!
— Проклятье! Сизрайт! Скорей отсюда!
— Не волнуйтесь, это совсем не больно, — мурлыкал доктор, нацеливая шприц.
И в это самый момент, или примерно в этот момент, Кармоди исчез.
Ужас и смятение охватили Дворец Мусора, но затем все пришли в себя, и снова воцарилось олимпийское спокойствие. Что до Кармоди, то священник сказал о нем: «О достойнейший, ныне твой дух вознесся в то царствие, где уготовано место для всех излишних в этой юдоли!» А сам Кармоди, выхваченный верным Сизрайтом, погружался в пучины бесконечных миров. Он несся по направлению, которое лучше всего характеризуется словом «вниз», сквозь мириады вероятных земель к скоплениям маловероятных, а от них — к тучам невероятных и невозможных.
Приз брюзжал, упрекая его:
— Это же был твой собственный мир, ты убежал из своего дома, Кармоди! Ты понимаешь это?
— Да, понимаю.
— А теперь нет возврата.
— Понимаю и это.
— Вероятно ты думаешь найти какой-нибудь пресный рай? — насмешливо предположил Приз.
— Нет, не то.
— А что?
Кармоди покачал головой и ничего не ответил.
— Словом, забудь про все, — сказал Приз с горечью. — Хищник уже рядом, твоя неизбежная смерть.
— Не сомневаюсь, — сказал Кармоди, на которого низошло странное спокойствие. — Но я и не планировал жить в этой Вселенной вечно.
— Все бессмысленно, — сказал Приз. — Ведь ты потерял все.
— Не согласен, — усмехнулся Кармоди. — Позволь тебе заметить, что в эту секунду я еще жив!
— Но только в данный момент!
— Я всегда был жив только в данный момент, — сказал Кармоди. — И не рассчитывал на большее. Это и была моя ошибка — ждать большего. Возможности — возможностями, а реальность — реальностью. Такова истина.
— И что тебе даст это мгновение?
— Ничего, — сказал Кармоди. — И все.
— Я перестал тебя понимать, — сказал Приз. — Что-то в тебе изменилось. Что?
— Самая малость, — сказал Кармоди. — Я просто махнул рукой на вечность; в сущности, у меня ее и не было никогда. Я вышел из этой игры, которой боги забавляются на своих небесных ярмарках. Меня не волнует больше, под какой скорлупой спрятана горошина бессмертия. Я не нуждаюсь в бессмертии. У меня есть мгновение, и мне достаточно.
— Блаженный Кармоди!
— саркастически сказал Приз. — Только один вдох отделяет тебя от смерти. Что ты будешь делать со своим жалким мгновением?
— Я проживу его, — сказал Кармоди. — А для чего еще существуют мгновения?

 


Записаться на тренинг ТРИЗ по развитию творческого, сильного мышления от Мастера ТРИЗ Ю.Саламатова >>>

Новости RSSНовости в формате RSS

Статьи RSSСтатьи в формате RSS

Рейтинг – 506 голосов


Главная » Это интересно » Наука и техника » Роберт Шекли Координаты чудес
© Институт Инновационного Проектирования, 1989-2015, 660018, г. Красноярск,
ул. Д.Бедного, 11-10, e-mail
ysal@triz-guide.com, info@triz-guide.com
 
 

 

Хочешь найти работу? Jooble