Институт Инновационного Проектирования | Кен Като Звездные самураи Ямато2
 
Гл
Пс
Кс
 
Изобретателями не рождаются, ими становятся
МЕНЮ
 
   
ВХОД
 
Пароль
ОПРОС
 
 
    Слышали ли Вы о ТРИЗ?

    Хотел бы изучить.:
    Нет, не слышал.:
    ТРИЗ умер...:
    Я изучаю ТРИЗ.:
    Я изучил, изучаю и применяю ТРИЗ для решения задач.:

 
ПОИСК
 
 



 


Все системы оплаты на сайте








ИННОВАЦИОННОЕ ОБРАЗОВАНИЕ
сертификация инноваторов
инновационные технологии
БИБЛИОТЕКА ИЗОБРЕТАТЕЛЯ
Это интересно
ПРОДУКЦИЯ
 

 


Инновационное
обучение

Об авторе

Отзывы
участников

Программа
обучения

Вопрос
Ю.Саламатову

Поступить на обучение

Общественное
объединение



Молодому инноватору

FAQ
 

Сертификация
специалистов

Примеры заданий

Заявка на
сертификацию

Аттестационная
комиссия

Список
аттестованных
инноваторов

Инновационное
проектирование

О компании

Клиенты

Образцы проектов

Заявка
на проект

Семинары

Экспертиза проектов

   

Книги и статьи Ю.Саламатова

Теория Решения Изобретательских Задач

Развитие Творческого Воображения

ТРИЗ в нетехнических областях

Инновации 
в жизни науке и технике

Книги по теории творчества

Архивариус РТВ-ТРИЗ-ФСА

Научная Фантастика
 
 
Статьи о патентовани
   

Наука и Техника

Политика

Экономика

Изобретательские блоги 

Юмор 
 
Полигон задач

ТРИЗ в виртуальном мире
медиатехнологий
       

Книги для
инноваторов

CD/DVD видеокурсы для инноваторов

Програмное обеспечение
инноваторов

Покупка
товаров

Отзывы о
товарах
           

Кен Като Звездные самураи Ямато2

 

 

ЧАСТЬ I

НЕЙТРАЛЬНАЯ ЗОНА

 

ОСВОЕННЫЙ КОСМОС

Освоенным Космосом именуется сфера космического пространства радиусом приблизительно в три сотни световых лет, центром которой является Древняя Земля. В пределах этой сферы обитает практически все человечество. Остальная Вселенная носит название Запределье. С момента начала активной экспансии людей Освоенный Космос расширяется почти со скоростью света, причем его объем, а следовательно, и число открываемых миров, увеличивается пропорционально кубу радиуса сферы. Исследование Освоенного Космоса продолжается и будет продолжаться до тех пор, пока он не охватит все Галактики Млечного Пути.
Колонизация Освоенного Космоса стал возможна благодаря двум технологическим прорывам: во-первых, открытию способа перемещения в пространстве со сверхсветовой скоростью при помощи так называемых «нексус-точек» — небольших проколов пространства-времени, которые можно создать в пределах любой звездной системы, и, во-вторых, появлению технологии «терраформирования», позволяющей быстро превратить подходящие по размерам и положению относительно светила планеты даже с химически враждебными человеку природными условиями в квазиземлеподобные миры с пригодной для дыхания атмосферой, океанами, искусственно созданной экологией и т. п. К настоящему времени уже тысячи миров обрели специально для них приспособленные флору и фауну, обзавелись миллионами разнообразных растительных и животных организмов, генетически восходящих к земным прототипам. Ксенобиологические же формы жизни в Освоенном Космосе до сих пор обнаружены так и не были.
Создание сферы Освоенного Космоса началось в 2100 году н. э. с запуска шести фон-ньюмановских «пионерных» автоматических зондов, представлявших собой реактивные космические корабли, способные развивать околосветовую скорость. При постоянном ускорении в 100 g эти зонды достигали скорости в 0, 9 световой всего за три или четыре дня. Приблизительно столько же времени им требовалось на торможение при приближении к пункту назначения. Целиком же их полет от Солнца до соседних звезд в среднем занимал четыре-пять лет. Все это время биологические компьютеры зондов были отключены и находились в состоянии анабиоза.
Едва достигнув нужной звездной системы, пионерный зонд «детонировал» нексус — квазистабильный пространственно-временной тороид. После чего автоматически приступал к воспроизводству себе подобных устройств, и дочерние зонды разлетались к ближайшим соседним звездным системам.
После того, как новый нексус приходит в состояние покоя, им можно пользоваться для практически мгновенного перемещения в другие звездные системы, также имеющие нексус-точки. Ко времени прибытия первых кораблей новая планетная система уже находится в процессе преобразования, полным ходом идет терраформирование. Поиски пригодных миров ведутся у всех одиночных (не двойных) звезд спектральных типов от А до К. Если на подходящих расстояниях от таких звезд обнаруживаются пригодные для терраформирования планеты, то с помощью специальных гравиметрических процедур им увеличивают скорость вращения, доводя силу притяжения до уровня земного. Затем, еще до начала создания экосистемы, проводится химическая трансформация, создаются атмосфера, океаны и пригодная для обитания суша. В настоящее время все эти процедуры настолько отработаны, что полная подготовка планеты к заселению людьми занимает около тридцати лет.
На сегодняшний день Освоенный Космос охватывает более ста двадцати миллионов кубических световых лет и включает в себя несколько тысяч звездных систем с терраформированными планетами. Средняя плотность звезд на нашем участке спиральной ветви Галактики составляет приблизительно двадцать пять звезд на каждые сто тысяч кубических световых лет, поэтому всего в Освоенном Космосе имеется около четверти миллиона звезд, из которых приблизительно половина — двойные, а три четверти оставшихся представляют собой слишком тусклые светила М-типа. И только у половины остальных звезд имеются планеты, пригодные для терраформирования. Тем не менее, в настоящее время известно более шестнадцати тысяч пригодных для обитания планет, связанных между собой сетью нексус-точек.
Освоенный Космос разделен на двенадцать равных секторов, напоминающих дольки апельсина. Полюса и экватор Освоенного Космоса соотнесены с галактическими координатами таким образом, что каждая долька занимает тридцать градусов галактической долготы и тянется от полюса до полюса сферы, центром которой является Древняя Земля. Солнечная система Древней Земли сама по себе не считается составной частью Освоенного Космоса. Со времен Катастрофы ее окружает Зона Отчуждения диаметром в три световых года.

ЯМАТО — КРАТКАЯ ПРЕДЫСТОРИЯ

 

В первой книге цикла «Ямато» описываются события, происходящие в период между 2421 и 2441 годами. Дюваль Стрейкер, ученый, занимающийся разработкой новых видов оружия, и Эллис, его брат пси-астрогатор, принимают участие в нелегальной торговой экспедиции на пяти нексус-кораблях, предпринятой американцами для налаживания торговли с колонизированными мирами Нейтральной Зоны — района космического пространства, недавно аннексированного Ямато.
Оказавшись во многих световых годах от дома, корабли экспедиции попадают в неблагоприятные условия пси-шторма и вынуждены совершить посадку в космопорту Ниигата на Садо — мире, находящемся в глубине Нейтральной Зоны, — и заняться ремонтом потрепанных штормом кораблей. В это время на планету прибывает мощный космический флот Ямато, перевозящий ауриум. Японцы коварно нападают на американцев, и только двум кораблям экспедиции удается уйти от погони. На одном из этих кораблей спасается Эллис, но его брат остается на планете и попадает в плен.
Дабы воспрепятствовать дальнейшим попыткам проникновения американцев в свою недавно провозглашенную Сферу Сопроцветания Великого Ямато, власти Ямато решают казнить своих пленников. Чтобы спасти товарищей, Дюваль открывает правителю Садо свою тайну: он является одним из разработчиков нового вида оружия, называющегося сингулярной пушкой и обладающего колоссальной разрушительной силой.
В первых двух томах цикла рассказывается о том, как Ямато планирует вторжение в сектор Американо и как в конце концов американцам удается разгромить японский флот.
В результате поражения в войне Ямато лишается своей военной мощи, и американцы добиваются ликвидации Сферы Сопроцветания в Нейтральной Зоне. В ходе политического урегулирования этого вопроса заключается договор о создании в секторе Ямато, на планете Осуми, торговой базы — Анклава.
И вот с момента окончания войны прошло десять лет…

 

ПРОЛОГ

И сказано в древнем свитке, что в незапамятные времена с Небес на землю упали три синтая — те, что боле всего любила солнечная богиня Аматерасу, — именно они красили ее больше всего. Но богиня отдала их своему внуку Ниниги со словами: «Поклоняйся этим камням, мечу Кусанаги и зеркалу, как душе богов». А уже от Ниниги они попали на Древнюю Землю в Страну Восходящего Солнца и с тех пор всегда хранились на родине Императоров — Сынов Неба.
И вот Дзимму Тенно — Первый из Императоров — завещал, чтобы только безупречные владели мечом Кусанаги, самые достойные и чистые духом, а тот, кто нечист помыслами, взяв его непременно погибнет. Первый Император передал Совершенный Меч сыну, тот — своему сыну, тот — своему, и с тех пор все Императоры поклонялись ему, находящемуся в Великом Храме. Священный меч Кусанаги пребывал в Древней Японии до времен отцов наших отцов, до тех пор когда семя Аматерасу и Судзану слились и власть человеческая распространилась за пределы мира…
И случилось так, что когда солнце стояло в зените и армии Итидзена были окружены, Несравненный Меч был передан побежденными в Царство Людское — Городзаэмону, Обезьяньему Генералу, и тот принял его, поклявшись сделать символом единения, власти и вечности, хотя известно было: меч нужен ему лишь для того, чтобы все поверили в величие сёгуна. И все те в Эдо, кто слышал эту клятву и видел меч, вздохнули и признали, что Меч — такая же редкость, как единение, что он блестящ, как власть и остр, как вечность, и тогда он был наречен Сёри, что значит Победа.
И вот Несравненный Меч, передаваемый от отца к сыну на протяжении тридцати столетий, сёгун Городзаэмон передал своему сыну Дзиндзаэмону Кровавому, тот — Яэмону, Тому, Кто Правит Непревзойденно, тот — Ураси, Покорителю Миров, тот — Итиюкену, Созидателю, и, наконец, Меч оказался у Денко, Повелителя Молний, в жилах которого по-прежнему текла кровь Фудзивара и которого посему не могло коснуться никакое заклятье. И все это время народ Ямато склонял головы перед Императором, Сыном Бога, одновременно преклоняясь перед властью его сёгуна. Относилось это даже и к гайдзинам, прилетавшим в Ямато на своих кораблях, и, казалось, ослепительная власть Хризантемового Трона будет блистать еще десять тысяч лет. Но этому не суждено было случиться.
Сменилось шесть могучих поколений, и линия сёгунов ослабела, поскольку нужно семь поколений, чтобы человек от плуга достиг величия и снова вернулся к плугу. Блеск сёгуната померк и, хотя Меч — Сёри — после этого поочередно перебывал в руках восьмерых властителей, которые тоже звали себя сёгунами, всех их постигла ужасная гибель, ибо не были они чисты. Вновь настало время Мечу найти нового обладателя.
И вот в ночь, когда Ши Шень — Китайский Мясник, да пребудет позор на его имени вечно, привел за собой армии Каня, осадившие мир Химедзи, было решено, что настала пора пробудить дух Меча к жизни, и что словам Императора Дзимму надлежит придать новый смысл. Пусть Каньский Мясник завладеет Мечом как трофеем и умрет мучительной смертью. И было устроено так, что Меч был с почтением вручен святому монаху, когда-то ослепленному Мясником, но монах этот, налагая заклятье, запнулся, и с тех пор всякий, будь он чист иль нечист, завладев Мечом, обречен на мучительную смерть. За Мечом должен был потянуться долгий кровавый след.
На следующий день мир Химедзи постиг ужасный конец, кусентей-корабли Мясника появились в небе над городом Аиои и все его жители бежали, или были ослеплены или сгорели заживо, а перворожденный сын сёгуна был увезен на Каньские Миры. Но Сёри, спрятанный в оби одного из слуг, был тайно вывезен на Отечественные Миры и доставлен на Эдо — мир сёгуна, где и было его надлежащее место. А Мяснику достался Малый Меч — Сейсин-но-Цуруги — Меч Духа, и Ши Шень до самой смерти не подозревал об ошибке.
Сёгуном тогда был Сакума Хиденага, да славным пребудет его имя во веки веков, великий и гордый владыка, который к тому времени правил уже много лет. И очень хотелось ему обладать мечом Сёри. И те его подданные, что были самураями, увидев Меч, затаили дыхание, поскольку ведали, сколь страшной властью он обладает, и те, кто был чист перед Путем, знали, что должны служить его обладателю во всем. Сакума Хиденага собрал своих советников, и те из них, кто был мудр, уговаривали его забросить Меч в самую крупную черную дыру во всем Ямато, чтобы мощь звездной энергии оборола злую силу Меча. Те же, чьи души были нечисты, настаивали на том, что он должен поставить на клинке свое имя, а тогда и самураи и простые крестьяне убедятся в величии сёгуна.
Но Сакума Хиденага, гордый владыка, умный владыка, знал о заклятии меча Сёри и о том, что его обладатель обречен погибнуть мучительной смертью, и потому оттолкнул он слугу, доставившего меч, и велел, чтобы тот передал его старшей жене, и, когда повеление было исполнено, приказал отрубить слуге обе руки, поскольку проклятие распространялось и на него тоже. И смерти его надлежало быть мучительной. А когда это было сделано, Сакума Хиденага остался весьма доволен, потому что знал: теперь всем ведомо, что супруг его жены настоящий сёгун, а она, не будучи мужчиной, не обречена умереть мучительной смертью…
Книга Земли

КНИГА 1

 

Выдержки из книги А. Хаккера «Рукопись, найденная в космосе»
 

Хранилище «Озма». Информационный пакет КВФГ # 0155, авторские права синтетической корпорации «Воспитатель», Оренбург. С разрешения Центральной Власти Древней Земли, 2450 г. н. э.
(Лимбозин является зарегистрированной торговой маркой корпорации Халид, Слотер-Бич, ДЭЛ II)
(справ. модуль МСХХIV-024.240998 / англ.)
(перекрестные ссылки на прочие СЕК-модули в КАПС)

 

ОСУМИ

Во-первых, см (справ. модуль МСХХIV-024.240354) ЯМАТО.
…Гамма Южной Короны представляет собой группу из трех звезд, постоянно угрожающих гравитационной стабильности друг друга; однако в системах Альфы, Беты и Дельты имеются действующие нексусы и густонаселенные планеты, в сущности и составляющие Квадрант Кюсю. Планета ОСУМИ, обращающаяся вокруг Дзеты Южной Короны, явл…

(Фрагмент утрачен.)

 

…Осуми, терраформированная и заселенная планета в секторе ЯМАТО, находится на пересечении НЕКСУС-цепей АС349 и АD350 (Цепь Блистающей Чистоты). Светило — Дзета Северной Короны (Сп: АO/F9, светимость = 50 сол), находящееся на расстоянии 220 световых лет от Древнего Солнца. В системе имеются пять газовых гигантов типа Сатурна, шестнадцать прочих (стерильных) тел планетарных размеров и две нексус-точки (Тет-Два-Восемь и Тет-Два-Девять).
Пионерный зонд достиг системы в 2349 г. н. э. Терраформирование производилось в 2349—2380 гг., заселение начато в 2382 г. За время правления нескольких императоров Осуми стал важнейшим из девяти провинциальных миров Квадранта КЮСЮ (см. также Бунго, Будзен, Тикуго, Тикудзен, Хиго, Хидзен, Хюга и Сацума.) В 2410 году вместо КАГОСИМЫ, с 2215 г. н. э. являвшейся столичным миром Кюсю, им при Императоре Муцухито (род. 2421 г., ум. 2442 г.) становится Осуми, получившая особый статус.
Правящая династия Хидеки…

(Фрагмент утрачен)

 

…словий капитуляции согласно Пакту Фриско, (2442 г. н. э.) было создание так называемого Анклава Каноя на территории площадью в 10000 кв. миль и передача его в пользование Американской Межзвездной Транспортной Корпорации (МеТраКор) со штаб-квартирой на ЛИБЕРТИ сроком на 100 стандартных лет. С тех пор КАНОЯ-СИТИ является центром всей Ямато-Американской торговли, объем которой до настоящего времени ежегодно увеличивался, достигнув в прошлом году полутора трилл…

(Рукопись обрывается)
 

1

 

От Рождества Господа Нашего, лето 2451 — (что по летосчислению Ямато соответствует 39 году Каней)
Несчастливый это был день — день, когда зло буквально висело в спертом воздухе под куполом капитанского мостика, а демоны космических глубин облепили выдвижные антенны «Шанса» и, завывая, по-хозяйски расхаживали по обшивке. Хья-дзи — покровитель посадок — что было сил тряс корабль еще на подлете к стратосфере, вгрызался в него в Метеорной Зоне, и любой вахтенный мог убедиться в могуществе сурового божества…
Как только они наткнулись на китайскую боевую эскадру, повсюду зазвенели резкие сигналы тревоги. На экранах мониторов появился вражеский флот, в розоватых лучах восхода медленно выплывающий из-за планеты. Члены экипажа вооруженного торговца «Шанс» — уроженцы Ямато, — едва завидев на экранах ненавистного врага, тут же принялись громогласно изливать свои чувства. Для американского корабля и его молодого капитана, сентё, это была наихудшая из всех возможных встреч.
Всего Хайден Стрейкер насчитал восемь мощных каньских кораблей класса «дракон»: огромные восьмитысячетонники, вооруженные сорока или пятьюдесятью лучевыми орудиями каждый, и исполинский даже на их фоне крейсер класса «Белый Тигр» переходили с одной орбиты на другую по наиболее экономичному пути. Двигались они приблизительно в том же направлении, что и «Шанс», по такой же нисходящей траектории на самой границе термосферы со относительной скоростью двадцать тысяч миль в час. Никаких сомнений быть не могло: они собирались совершить посадку в Каноя-Сити… и это было из рук вон плохо.
— Боже милостивый, ну и в дерьмо же мы вляпались! — прошептал Стрейкер, чувствуя, как от лица отливает кровь. — Ведь сейчас мы находимся в состоянии войны с Санаду, а тут как на грех…
Бросив взгляд на приборы, он с горечью отметил, что индекс, по закону подлости, необычайно высок. Причем, ко всему прочему, еще и неустойчив, непредсказуем и угрожает непредвиденными последствиями. Двое гиси — члены команды, уроженцы Ямато — находились у носовых мониторов. Он перевел взгляд на виднеющийся сквозь прозрачный купол мостика стабилизатор. Возле него на обшивке хлопотали ремонтные роботы, медленно убиралось внутрь корабля наружное вспомогательное оборудование, уже начавшее малиново краснеть от трения о верхние слои атмосферы. Сквозь прозрачный пузырь купола над головой виднелись звезды, и только он, Стрейкер, знал, как на самом деле одинок сентё торгового нексус-корабля.
Прислушавшись, он разобрал жалобный скрип компенсаторов и понял, что индекс в системе Осуми снова упал. Хайден был довольно этим высоким человеком — янки, родившимся и выросшим в городе Линкольне на Либерти, столичной планете сектора Американо. Но, несмотря на это, в детстве его постоянно мучало позорное сознание того, что он — незаконнорожденный отпрыск женщины, брошенной мужем-аристократом. А позднее, уже на борту принадлежащих его отцу кораблей на Сеуле, или в какое бы другое место Зоны его ни заносила судьба, ему приходилось узнавать все больше и больше горькой правды о Вселенной.
Он увидел свое отражение в вогнутой поверхности купола: странно искаженное и под немыслимым углом. И все же это несомненно он: худощавый, двадцати с небольшим лет, с непокрытой головой, в темно-бордовом кителе с длинными фалдами, кремовыми лацканами и аргентиумовыми застежками. Стройные ноги обтягивают кремовые флексиплексовые брюки. Довершают наряд высокие, почти до колен черные сапоги на рифленой подошве. Красота да и только!
А вот и лицо, так нравящееся сеульским женщинам — правильные, благородные черты, кожа, выбеленная корабельным освещением и лучами тысяч звезд, длинные темные волосы, в соответствии с модой зачесанные назад и скрепленные заколкой. Физической силой, как и большинство других капитанов, он не отличался, но всегда носил за поясом неуместно выглядящий на фоне ладно скроенной фигуры тяжелый лучевой «вессон». Стрейкер вообще был элегантен, уравновешен и рассудителен, знал много языков, на которых говорили в Зоне, и любил на досуге предаваться раздумьям. Но вот для путешествий через нексус-точки он был человеком совершенно неподходящим. Коммерция — довольно грязное занятие, подумал Стрейкер, и мало чем отличающееся от пиратства. Хотя и то, и другое вполне в славных традициях моего отца.
Он прикрыл глаза рукой, защищаясь от блеска внезапно вынырнувшего из-за диска планеты здешнего солнца. Вид каньской эскадры лишил его остатков сил.
— По местам стоять, — скомандовал он, отворачиваясь. — Объявить боевую тревогу! Впрочем, нет, отставить. Всем занять боевые посты. Это все.
Суйфу — старшина гиси — передал приказ заместителям, и экипаж мгновенно занял свои места. Взглянув на кипящую поверхность облаков над планетой, Хайден Стрейкер побледнел и вдруг понял, что не может и пальцем пошевелить. Все остальные звуки для него полностью заглушил отчаянный скрежет компенсаторов, напоминающий о баснословно дорогом грузе «Шанса» и о той ответственности, что лежит на нем как на капитане. От волнения Стрейкер вспотел.
«Шанс» прибыл с Кагосимы, единственной терраформированной планеты системы Альфа Южной Короны в обстановке строжайшей секретности. И неприятности сейчас были нужны менее всего. Обычно трюмы корабля Стрейкера бывали доверху набиты сверхтяжелой рудой из Нейтральной Зоны, тончайшими натуральными шелками, кругами настоящего малайского жмыха с Пинанга II или замороженной продукцией компании «РНК-ДайКоКу», лидера в области генной инженерии, из Ямато. Одним словом, товарами чрезвычайно выгодными, которые могли принести неплохую прибыль, к тому же отдававшими легким контрабандным душком.
Торговый дом Стрейкера жил исключительно торговыми операциями в Нейтральной Зоне, но развиваться и расти он мог, только конкурируя с монополией МеТраКора, проникая на чрезвычайно выгодные и ревниво оберегаемые рынки корпорации. Вот почему этот рейс столь отличался от обычных. На сей раз в трюмы были набиты сырьем для дуврских машин, мейтя — задерживающим развитие рака желудка зеленым чаем — с Хонсю и другими довольно-таки дорогими товарами. Короче говоря, всякой всячиной, отчасти контрабандой, перевозимой с одной планеты Цепи Блистающей Чистоты на другую, вдоль границы Нулевого Градуса и Гантоу, по изогнутой арке звезд Гаммы, Альфы, Беты, Дельты и Дзеты, составляющих созвездие, которое на картах американского Адмиралтейства называлось Корона Аустралис, или созвездием Южной Короны. Космонавты же между собой нарекли его попросту — Черепахой.
Хайден бессильно рухнул в капитанское кресло и оттер со лба холодный пот. На борту корабля находилась всего одна, зато самая ценная вещь, которая когда-либо покидала пределы столичного мира Кагосимы, где располагалась резиденция префекта. Вещь настолько драгоценная и редкая, что на нее можно было купить мир в ситуации, грозящей неминуемой войной: тайный подарок для Хидеки Рюдзи — даймё Осуми и префекта Квадранта Кюсю.
Несколько метеоритов, чиркнув по силовому щиту корабля, замедлили свой полет и упали на прозрачный корпус — к вящему удовольствию пассажиров, которые с восторгом наблюдали за тем, как их ловят сложные силовые поля, окружающие корабль. Один из метеоритов — уродливый хондрит размером с кулак — неуклюже завис в поле над кораблем и теперь болтался почти над самым куполом. Заместитель суйфу отдал приказ роботам выпроводить незваного гостя.
Пассажиры с любопытством разглядывали камень.
Хайден молча следил за тем, как робот вытягивает трехпалый манипулятор и ловит подрагивающий метеорит. Сегодня, по универсальному календарю, пятница, тринадцатое число, подумал он, все еще парализованный страхом. День, когда мы по плану должны были совершить посадку на космодроме Канои. День, когда мы с Аркали должны были пожениться. Боже милостивый, я ведь предчувствовал, что этому не бывать. В душе я всегда знал, что эта война каким-нибудь образом помешает нам. Где же, пси их побери, хваленые корабли коммодора Вайля? Пусть пси, пусть Элвис или даже адвентерский Бог… да кто угодно подскажет мне, что делать!
Тут «Шанс» тряхнуло, и капитан мгновенно напрягся. Находящиеся в недрах корабля компенсаторы боролись с изменением направления тяги двигателей. Опершись о подлокотник кресла, он заставил себя встать. Пол под ногами казался упругим, даже губчатым. Шею холодила струя воздуха из кондиционера. Человек двенадцать гиси, с белыми хлопчатобумажными повязками на головах, сидели у пультов, наблюдали за мониторами, переговариваясь между собой, следили за тем, как сканеры изучают китайские корабли. Сидящий у переборки пожилой седовласый инженер равнодушно смотрел прямо перед собой, давая тем самым понять, что в жизни не встречал капитана, который бы так опозорился, выказав явный испуг при появлении Белого Тигра. С точки зрения инженера, капитан безвозвратно потерял лицо.
Обойдя пульт управления, Хайден, отправился на заднюю половину мостика, куда вход гиси был строго воспрещен. Там находились астрогатор Джефф Боуэн по кличке Рыжий, рулевой Дэнни Куинн — парнишка-кадет, которому едва стукнуло семнадцать, и двое пассажиров-японцев, муж и жена. Хайден бросил взгляд в их сторону, сознавая, что эти люди представляют для китайцев гораздо большую ценность, чем любой груз из трюма. Это были не простые японцы, это были представители касты самураев — касты воинов Ямато. Сын самого даймё в пышных одеждах, а рядом — не менее церемонно одетая его жена.
Самурая, с головы до ног закутанного в розовые шелка, звали Хидеки Синго; он являлся сыном Хидеки Рюдзи. С толстенными ручищами и ножищами, Хидеки был силен, жесток, бесконечно надменен… но по лицу чувствовалось, что ему не по себе — несмотря на утреннюю медитацию. Чтобы не страдать от низкой температуры, поддерживаемой на борту «Шанса», Хидеки кутался в термофольгу. Вид у него был ужасно надутый и даже заносчивый. На появление китайских кораблей он внешне никак не прореагировал, однако печень его, похоже, не выдерживала перепадов гравитации, вызываемых работой надрывающихся компенсаторов: Хидеки явно одолевала космическая болезнь.
Его отец, даймё Осуми, префект и правитель Квадранта Кюсю, был возможно, самым могущественным человеком во всей экваториальной Ямато и хозяином территорий, на которых располагались жизненно важные и для американцев, и для китайцев торговые Анклавы Осуми и Сацумы. Да, за десятилетие многое изменилось… пожалуй, слишком многое.
Десять лет минуло с тех пор, как Эллис Стрейкер принял активное участие в отражении агрессии Ямато, десять лет политических перемен, которые привели к окончанию воинственной внешней политики Ямато. После того, как японский космический флот был разгромлен, за одну — решающую — неделю 2441 года Ямато перешла к политике самоизоляции. Американцы не стали развивать свой военный успех. Они добились от императора Ямато лишь одной уступки: получили в аренду небольшой участок территории на Осуми. Однако тут вмешался Санаду — с теми же притязаниями. Требования китайцев были удовлетворены, и те в свою очередь получили территорию в системе Сацума, расположенной там же, в Квадранте Кюсю.
Обосновавшись на Осуми, Эллис сделал все от него зависящее для дальнейшего развития Межзвездной Транспортной Корпорации — торговой империи, на создание которой он потратил много сил и средств еще в далекие времена шаткого мира накануне вторжения Ямато. Но в последующие годы все пошло не совсем так, как он предполагал. Соседи-китайцы, с их колоссальным населением, решили, что сектор Ямато уже на ладан дышит, а следовательно, его можно использовать, для начала спровоцировав японцев на непродуманные действия, а затем и вовсе списать со счетов.
Хайден вспомнил, как отец разъяснял ему суть политических интриг, из-за которых погибла его мать, погиб его брат Рейсон, а затем, в 2444 году была уничтожена вся семья. Санаду, он же Китай, он же Чжунь Ко, он же Центральные Владения, как его обычно называли, граничил с Ямато по триста тридцатой галактической долготе, и именно по ней, на следующий год после блестящей победы Американо, Вдовствующая Императрица Санаду двинула свои легионы. Китай требовал от японцев, чтобы те открыли свои нексус-цепи для каньских кораблей и чтобы китайцы наряду с остальными смогли бы без помех разрабатывать природные богатства в системах спорной Нейтральной Зоны. Но требование это было выражено в столь оскорбительной форме, что бакуфу — военное правительство Ямато — не раздумывая отклонило его. В результате чего вспыхнула война, причем война исключительно кровопролитная.
Хайден вздрогнул. Взгляд его упал на молчаливую аристократку — госпожу Ясуко. Жена Хидеки Синго, вот и все, что Стрейкеру было известно о ней. Внешне она чем-то напоминала ему Мити-сан — жену-японку своего покойного дяди. Госпожа Ясуко была плотно закутана в зеленое шелковое мидори, а лицо ее от бросаемых исподволь нескромных взглядов гиси закрывал красный, изумительной работы веер-мико. За весь полет Хайден так ничего и не узнал о ней. Разве что несколько раз слышал, как она мягким голосом обращается к мужу, да успел мельком заметить ее миндалевидные влажные глаза на снежно-белом лице с ярко накрашенными губами. Ясуко происходила из самурайской семьи с Домашних Миров и была аристократкой до кончиков ногтей, утонченной и замкнутой. Хайдену Стрейкеру она казалась невероятно экзотичной, таинственной и неприступной. На протяжение всего полета японка тщательно избегала встречаться с ним взглядом. Веки ее всегда были опущены, скрывая белки… и эти глаза теперь снились Стрейкеру едва ли не каждую ночь. Сейчас они излучали спокойствие, в них не было ни следа испуга, но Хайден чувствовал, что глаза японки ищут у него ответа.
Эта дамочка из Ямато, должно быть, очень любит нексус-перелеты, подумал он. Должно быть, ей нравится их щекочущая нервы непредсказуемость — совсем как какому-нибудь брамину с Бостона, которому религия запрещает дважды проходить через один и тот же нексус. Но, насколько ей нравятся такие путешествия, настолько сильно я их ненавижу… даже гораздо сильнее.
Он опустил глаза, посмотрел на черное рифленое дюро-покрытие. Там, палубой ниже, в гамаке своей роскошной каюты судовладельца сейчас спит его отец… если только этот дьявол вообще когда-нибудь спит.
Эллис Стрейкер был хозяином «Шанса» и еще трех нексус-кораблей поменьше, специализирующихся на торговле с Анклавом Осуми. Своего сына он назначил сентё «Шанса» несколько недель назад. И как гордился этим! Как торжествовал! И как долго ему пришлось уламывать Хайдена, пока, наконец, тот не согласился!
— Теперь, будь я проклят, ты настоящий сентё, мальчик мой. Слышишь? Сентё, черт меня подери, нравится это тебе или нет!
Хайден Стрейкер снова испытал то же горькое чувство, что охватило его во время разговора с отцом, и заставил себя вернуться мыслями к кораблям, которые не давали возможности совершить посадку. Ведь он был сентё — капитаном. Так сказал его отец. Поэтому принимать решение предстоит ему самому.
— Что скажете, мистер Боуэн?
— Каньские корабли, — проворчал астрогатор — крепко сбитый, замкнутый виргинец, ровесник Эллиса, с телом, изрисованным татуировками, и с лицом, изрытым оспинами от ливанского вируса. Страсть к азартным играм и горячительным напиткам едва не сгубила Боуэна, но, к счастью, на жизненном пути ему встретился Эллис Стрейкер. И Стрейкер спас его. Отзываться Боуэн предпочитал на прозвище Рыжий.
— А флагман?
— А это их долбанный «Белый Тигр», чтоб его…
— И это все, что нам известно?
— Построен китайцами, команда китайская. — Боуэн поплевал на руки, потер их. — А какого хрена нам еще нужно знать?
— Да ладно тебе, Рыжий. Пораскинь-ка мозгами.
Астрогатор с трудом справился со своим отвращением к долгим тирадам.
— Ну, боевой корабль. До хрена всякого вооружения — пушек под сотню будет. Бог знает, что он и его шестерки забыли в этой паршивой системе, но мы напоролись на них, и это очень дрянное пси.
У Хайдена Стрейкера от страха засосало под ложечкой.
— Рулевой, доложите нашу орбиту.
— По-прежнему четыре-четыре-восемь, капитан.
— Перевести корабль на зеленую гиперболическую траекторию. Максимально удобную для броска в ближайший нексус.
На изрытом оспой лице Боуэна вдруг появилось выражение подозрительности.
— Так мы чего, когти рвать собираемся? Хотите сигануть в Тет-Два-Девять?
— Именно.
— При всем при том, что индекс почти нулевой, как во время штиля на Мертвом море, да еще пси-шторм надвигается?
— Двинемся на всех парах и опередим китайцев, а заодно и шторм. — Хайден заложил руки за голову и повернулся к рулевому. — Выполняйте приказ, мистер Куинн.
— Есть, сэр.
Суйфу вызвал на мостик своих людей, и Куинн отдал им необходимые распоряжения. Заработали двигатели, тут же вновь жалобно взвыли компенсаторы. Вахтенные правого борта — японцы-гиси с Осуми — похватались кто за что и наклонились, чтобы устоять на ногах. Наконец, привыкнув к изменившейся тяге, они отправились к носовым сканерам. Многие из них были в теплоизоляционных костюмах, поскольку становилось все холоднее. Настроение у вахтенных было хуже некуда — они не выспались, да и возможность угодить в пси-шторм вызывала у них суеверный ужас.
На душе у Хайдена Стрейкера кошки скребли. Он заметил, что Хидеки Синго пристально наблюдает за ним, и мысленно проклял японца. Ведь именно по его, Хидеки, вине они пробыли в системе Альфы Южной Короны лишний день! Сын даймё, к сожалению, слишком хорошо понимал, насколько он важная персона, и вел себя крайне надменно, а на все просьбы поторопиться с отлетом отвечал решительным отказом, утверждая, что самурай обязан придерживаться определенных норм этикета, определяющих порядок его прощания с благородными хозяевами планеты. При этом он никак не хотел признавать, что задержка как-то связана с прежним статусом Кагосимы, ранее являвшейся столичной планетой Квадранта Кюсю, и что у него имеются давние счеты со здешним правящим кланом.
Хайден Стрейкер подозревал, что немалую роль тут сыграли и безумцы-адвентеры, по совершенно непонятной причине провозгласившие Кагосиму тем местом, куда отправились Адам и Ева после изгнания из рая, и поэтому утверждавшие, что именно здесь должна быть построена самая великая из всех адвентерских церквей. Ясно как день: Синго-сан хотел лишний раз воспользоваться возможностью и напомнить, что Кагосима является неотъемлемой частью Ямато.
Он ведь отлично понимает, что представляет для нас гораздо большую ценность, чем та взятка, которую мы везем его отцу, думал Хайден, наблюдая за самураем. И он совершенно прав, поскольку именно от него зависит все будущее американцев в Ямато. Для нас торговое присутствие в Ямато жизненно важно, поскольку, стоит нам уйти, как на наше место тут же ринутся каньцы и со временем завладеют всей Нейтральной Зоной. Поэтому мне не остается ничего иного, как действовать. И действовать решительно.
В этот момент неожиданно заговорил Хидеки Синго.
— Вы, кажется, меняете орбиту, — заметил он на безукоризненном японском. — Не изволите ли сообщить мне свои планы, капитан-сан?
Хайден Стрейкер отлично его понял и ответил — на столь же отличном японском:
— Синго-сан, мы оторвемся от каньских кораблей при проходе через нексус. Если конечно, наш астрогатор сумеет справиться с задачей.
Синго-сан разгладил усы. У него были угольно-черные, глубоко посаженные, задумчивые глаза. Рука самурая машинально легла на рукоять висящего на боку меча катаны, а пальцы принялись нервно постукивать по серебристому эфесу.
— Хорошо, будем считать, что я согласен и даю вам свое разрешение. Ведь судьба наша так или иначе заранее предопределена.
Хайден Стрейкер был неприятно поражен решимостью, прозвучавшей в словах японца. Он тысячи раз слышал, как другие самураи с такой же убежденностью говорили о вещах, зависящих исключительно от пси — будто все они пребывали под защитой своих дурацких богов. Правда, только Хидеки Синго, единственный осмелился взять на себя прерогативы капитана. Хайден улыбнулся.
— Как скажете.
Кадет Куинн завершил маневр. За кормой корабля, искривленный, как сверкающая сабля, тянулся хвост энергетического выброса; вдали этот шлейф постепенно выпрямлялся. Теперь нос корабля был устремлен прямо на звезду. Неожиданно со стороны лифта послышался звериный рев. Все присутствующие на мостике насторожились:
— Что там? Что такое?
Хайден Стрейкер обернулся на шум, уже зная, что его ждет.
— Эй ты, хини дерьмовый, а ну прочь с дороги!
О появлении Эллиса Стрейкера возвестили резкие команды суйфу. На ходу застегивая огромную пряжку ремня, жуя потухший окурок черной женьшеневой сигары, судовладелец ворвался на мостик. На вид ему было лет пятьдесят; дородный, вечно мрачный, внешне он как две капли воды напоминал на быка. Находясь на борту одного из своих кораблей, он всегда надевал вышитый золотом шелковый китель.
Эллис Стрейкер был самым лучшим из Свободных Торговцев, который всю жизнь сколачивал состояние на торговле с Ямато в каче, и единственным человеком, кто осмелился бросить открытый вызов корпорации, взявшей в свои руки практически всю торговлю между Ямато и Американо — Межзвездной Транспортной Корпорации.
Хайден кулаками потер глаза и сквозь прозрачный купол взглянул на сверкающую прямо по курсу звезду. Звезда боле всего была похожа на голубовато-белую раскаленную топку, неподвижно висящую в пространстве; длинная тень, которую в ее свете отбрасывал Эллис, тянулась через рубку и доходила почти до ног Хайдена. Первым делом Эллис бросил взгляд на мониторы, где отчетливо была видна китайская эскадра, и сдвинул на затылок свою старую бледно-голубую фуражку астрогатора, к которой были приколоты его десятилетней давности награды.
— Что черт побери, все это значит? — проревел он с характерным акцентом уроженца Либерти, от которого так и не смог избавиться за долгие годы, проведенные в космосе. — Кадет! Я, кажется, приказывал, чтобы нос моего корабля был нацелен на космодром Каноя-сити!
— Но, мистер Стрейкер, капитан распорядился…
— Рыжий, ну-ка быстренько смени этого парня у руля!
Хайден Стрейкер взял себя в руки и решил вмешаться.
— Отец, Куинн прав. Это я отдал такой приказ. Поскольку сентё — я.
— Вот как? Да неужели ты и впрямь сентё? — Бешено запрыгал зажатый в зубах окурок. — В таком случае, капитан, не совсем понятно, чем вы думали, когда отдавали подобный приказ? У вас с головой не все в порядке, или что?.. Давай-ка, Рыжий, займись делом, пока я не вышел из себя. Разворачивай на голубую орбиту четыре-четыре-восемь, да побыстрее.
— Есть.
— И еще: распорядись, чтобы все заняли свои боевые посты.
— Есть.
Забегали члены экипажа, подгоняемые командами суйфу. Боуэн принялся на корявом японском отдавать приказы по кораблю. Боевые расчеты тут же, как мартышки, прыгнули в гамаки и кресла орудийных установок.
— Приготовиться к запуску двигателей!
Эллис Стрейкер подошел к сыну, одной рукой держась за поручень, а в другой сжимая портативный монитор.
— Итак, малыш? Я жду.
— Сэр, я всего лишь хотел оторваться от каньского флота. И решил, что тактически самым лучшим будет…
— Пси побери то, что ты думал. — Эллис поднес к глазам тяжелый прибор. — Чем больше человек забивает себе мозги всякой там тактикой, тем меньше он понимает и тем хуже чувствует, что происходит. Разве я никогда не говорил тебе это? Так какого же черта ты вытворяешь? И почему меня не разбудил?
Хайден Стрейкер почувствовал, что отец рассержен не на шутку. «Шанс» был пятитысячетонным кораблем, когда-то построенным для МеТраКора, причем, одним из самых лучших и быстроходных кораблей во всей Зоне. Хайден хорошо разбирался в нексус-кораблях, но при этом люто их ненавидел. Самой большой его мечтой было в один прекрасный день распрощаться с ними навсегда. Однако его отцу требовался преемник, и Эллис решил назначить сына капитаном. После настоящего словесного урагана, где угрозы чередовались с посулами, Хайден наконец сдался.
Не гожусь я на капитанскую должность, с горечью думал Стрейкер-младший. Причем дело вовсе не в корабле: будь то «Илем», перевозящий любой прибыльный товар, или подставное судно вроде «Плазмы», которое выискивает и уничтожает каждый встреченный пиратский корабль — не гожусь, и все. Но тем паче я не хочу командовать такими кораблями, как «Шанс» и «Эфир» — кораблями, которым уготовано бросить вызов монополии МеТраКора. Короче, я вообще не хочу командовать. И никогда не буду похож на отца, как бы ему этого ни хотелось и как бы он ни настаивал… Но он назначил меня капитаном этого корабля, а я согласился — исключительно ради того, чтобы заполучить Аркали. И, видимо, теперь мне суждено оставаться капитаном до самой пенсии!
Гнев душил его. Почему отец постоянно издевается надо мной? Почему он все время старается унизить меня при подчиненных? Проклятье! Все каньские Судьи Преисподней свидетели: я его ненавижу! Как я его ненавижу!
Он был зачат в любви, однако мать всю жизнь стыдилась своего ребенка, рожденного вне брака. Ее, дочь крупного государственного чиновника, выдали замуж по политическому расчету за богатого, но омерзительного человека. «Она подарила тебе жизнь из любви, сынок, а не по обязанности, — сказал ему отец шесть лет назад, сразу после ее смерти. — Чти ее память, как чту я, и следи за тем, чтобы на ее могиле в мое отсутствие всегда лежали свежие цветы».
Ребя и ее второй сын погибли во время войны, когда на Коджедо высадились войска Мясника Ши Шеня. По иронии судьбы отец со старшим сыном улетели на Сеул всего за три дня до вторжения…
И вот отец перед ним. Сплошное брюхо и взрывоопасный характер. Стоит на своем триклятом мостике, самоуверенный, как черт знает кто.
Ты обращаешься со мной как с игрушкой, подумал Хайден. Горечь змеиной желчью жгла ему горло. Ты все время взываешь к памяти моих матери и брата, а сам превращаешь жизнь единственного оставшегося у тебя сына в сущий ад. Всю жизнь ты высился надо мной, да и ласок от тебя я получал примерно столько же, сколько от гранитного монумента. Со дня смерти матери ты ни разу не обнял меня, только унижал. Пусть ты и нанял мне лучшего на всем Сеуле наставника, но все равно ты ни капельки не уважаешь меня — хотя бы как образованного и культурного человека. Как будто для тебя я по-прежнему все тот же невежественный двенадцатилетний мальчишка. Но я уже давно не ребенок, я мужчина! Взрослый человек, вполне созревший для самостоятельной жизни — такой, какая нравится мне и которой я смогу жить, если только ты когда-нибудь отстанешь и дашь возможность самому принимать решения!
— Капитан, я, кажется, задал вам вопрос!
Фраза бритвой резанула уши Хайдена.
— Так точно, сэр. Задали. Однако в свое время вы говорили, что любой флот из более чем семи кораблей, находящийся в районе Цепи Небесной Чистоты, обязательно окажется китайским, а следовательно — враждебным. Поэтому я решил не терять попусту времени и сразу двигаться к нексусу.
Эллис заворчал, и прищурив глаз, принялся раскуривать сигару.
— То есть ты решил все сделать по-своему? Понадеялся, что я не проснусь, так? Только увидел каньцев и сразу в штаны наложил? Да у тебя, парень, оказывается, просто кишка тонка!
Хайден Стрейкер сдержался, проглотив уже готовый сорваться с губ ответ и чувствуя, как царящий в душе страх мало-помалу сменяется ледяным гневом. Хотя в трюмах и находился контрабандный товар, однако настоящую, неизмеримо большую ценность представляло совсем другое. Это была перспектива мира. Их полет являлся политическим ходом в крупной, рискованной игре, операцией, от успеха которой всецело зависело будущее независимого торгового дома Стрейкера.
— Именно так. И даже более того, — сказал ему отец перед отлетом. — Если не удастся добиться мира, нам, считай, конец. И не только нам, но и Джосу Хавкену и всем остальным независимым торговцам. Да и с Межзвездной Транспортной Корпорации тоже. Потому что в разгар нексусной войны торговлю вести невозможно. Целый год будут продолжаться захваты и разорение планет каньскими войсками. Плюс реквизиции и мобилизация нашего собственного флота… нет, всех последствий и представить невозможно. Даже если мир обойдется нам в пятьдесят траншей ауриума, придется их заплатить, потому что в противном случае для нас все будет кончено. Неужели ты не понимаешь?
Траншем назывался миллион кредитов в виде очищенного ауриума. Другими словами, на десять траншей ауриума человек мог прожить в роскоши хоть двадцать жизней, какую ведет незаконнорожденный отпрыск богатого сенатора в лучших районах Линкольна.
О, Либерти! — подумал Хайден. Какая планета! Цитадель науки и прогресса! А сам Линкольн? Место, освященное литературным гением Хелма и Ламосангу, город, где зрителей щедро одаряют своим искусством театры де Са и Валленбурга, где удивительные архитектурные формы Ултона Кнебуорта танцуют под нежную музыку Лукки и Ксеника, где ежедневно совершаются важнейшие научные открытия, где человек может получать образование в РИСКе, посещать Залы Пустоты, беседовать с умнейшими, изысканнейшими людьми за игрой в го или попросту позволить духу богатства и власти, которым буквально насыщен этот город, войти в плоть и кровь…
Если б только отец разрешил мне забрать Аркали в Линкольн! Разве не для того, чтобы гарантировать права и свободы каждому гражданину, Американо в свое время стала тем, что она есть сейчас? Чтобы каждый мог делать то, что хочет. С благословения отца я мог бы увезти ее туда и счастливо жить в самой большой, самой красивой и просвещенной из всех столиц Освоенного Космоса. При успешном завершении этой миссии отец, вполне возможно, и дал бы согласие, но мне не повезло… впрочем, как я и предполагал.
Хайден заметил, что жена самурая смотрит ему прямо в глаза. В первый раз за все время полета их взгляды встретились, и Страйдер-младший увидел, что она едва заметно улыбается, несомненно, поняв, в каком затруднительном положении он оказался положении.
Он снова перевел взор на отца.
— Не понимаю, почему ты считаешь глупостью попытку увести корабль от врага.
— Значит, ты вообще ни черта не понимаешь.
Хайден бросил взгляд на носовые мониторы и попытался подавить вновь сжимающий сердце страх. Каньские корабли быстро перестраивались, занимая позиции над экватором. На мгновение на экранах появился грозный с виду Форт-Бейкер, похожий на звезду нулевой величины, появился — и исчез. Форт-Бейкер находился на геостационарной орбите над Каноя-Сити и представлял собой исполинскую крепость, призванную защищать американский Анклав от любых попыток вторжения.
Навеки прикованный к одной точке, он скрылся за массивным шаром планеты и должен был вновь появиться в поле зрения «Шанса» только через час. И опять Хайден Стрейкер горько пожалел о том, что непредвиденные события отдалили его свадьбу, которая должна была состояться сегодня…
Эта мысль принадлежала его отцу — купить содействие префекта или правителя Квадранта Кюсю. В выступлении перед Советом на котором председательствовал Контролер Поуп, Эллис облек свою идею в следующую форму:
— Если наше подношение будет достаточно ценным, то мы, возможно, уговорим его издать указ, запрещающий каньцам вести свои пси-проклятые военные действия на Осуми. Наши торговые корабли плохо вооружены и их слишком мало, чтобы справиться с каньской эскадрой. Зато Система обороны Кюсю наверняка достаточно сильны, чтобы наголову разгромить каньцев. Если в Кюсю согласятся помочь нам.
— А они согласятся? — спросил его Хайден.
— Только если сочтут, что овчинка стоит выделки. В Ямато, сынок, дела так просто не делаются. Именно поэтому правительство сёгуна назначило даймё Осуми Префектом всего этого проклятого Квадранта. Нейтралитет системы будет признан только в случае, если об этом официально объявит сам префект, причем имея за спиной немалые силы. Но не следует забывать и о следующем: формально Рюдзи-сама может решить, что Анклав — это американская территория и, таким образом, не будет препятствовать каньцам. Это вполне реально, поскольку в настоящее время Санаду и Американо находятся в состоянии войны.
— Неужели он действительно способен на такое?
— Запросто. Во всяком случае, так считает эта пси-проклятая Азиза Поуп. Иначе никакого договора не получилось бы. Эта баба глупа и упряма, душонка у нее мелкая, как у старого арифмометра, и она совершенно уверена, что дела в секторе можно вести при помощи одной переписки и справедливо. Мне шесть — семь раз приходилось открывать ей глаза на отношение каньцев ко всякого рода договорам и к справедливости во время войны.
Эллис и Контролер встречались на борту «Шанса» с глазу на глаз, в обстановке строжайшей секретности. Лишь Хайдену Стрейкеру было велено надеть наушники и слушать их разговор, чтобы набираться ума-разума.
— Ладно, Стрейкер. Так во что нам это обойдется — перетянуть их на свою сторону? — ледяным тоном поинтересовалась Поуп, люто ненавидящая и самого Эллиса, Стрейкера и все, что он олицетворяет, но в то же время понимающая: здоровяк говорит истинную правду.
— Деньгами здесь ничего не решишь.
— Тогда я вообще не понимаю, о чем вы.
— О том, что мне известно, какую вещь Хидеки Рюдзи хотел бы заполучить больше всего на свете.
— И какую же?
— Некую фитюльку, находящуюся на Кагосиме. Кристалл. Амигдалу — энергетический кристалл с Варанаси, один из усилителей мысли, который привез в Американо величайший из мудрецов Рамакришнан. Это самый лучший из подобных кристаллов.
— Амигдала? — удивленно прошептала Поуп. — И сколько же он стоит?
— Пятьдесят траншей.
Выражение интереса на лице Поуп мгновенно сменилось гневом.
— Невозможно! Пятьдесят миллионов кредитов в виде очищенного ауриума? Да МеТраКор не обеспечит и половину такой суммы!
— Лады, пускай МеТраКор гонит половину, а я, клянусь пси, добуду остальное.
— Что? Вы? — В голосе Контролера вдруг засквозила подозрительность. — С чего бы это?
— А с того, что торговому дому Стрейкера мир необходим не меньше, чем МеТраКору. — Эллис помолчал, будто готовясь нанести последний удар. — Но в этом случае я бы хотел, чтобы торговому дому «Стрейкер и Хавкен» немедленно, в первый же день после окончания войны были предоставлены исключительные торговые права. Вам придется употребить все свое влияние и связи, чтобы добиться для моих кораблей разрешения беспрепятственно входить в любые нексусы Американо с полными трюмами.
— Нет, Стрейкер. Монопольные права принадлежат МеТраКору, и вам это отлично известно. Только Акт Конгресса…
— Да, верно, монополия на торговлю с Американо. А если я нашел лазейку? Вы согласны использовать влияние своей семьи на Совет Директоров, чтобы решить вопрос в мою пользу?
— Что за лазейка?
— Я хочу получить разрешение возить товары из Ямато в Европу через Американо.
— Вы собираетесь переправлять товары из Ямато в Европу?
— Ну!
— Напрямик?
— Само собой. Только без всяких транзитных пошлин. С опломбированными трюмами и без промежуточной выгрузки — ни на Либерти, ни на любой другой американской планете. Причем разрешение я хотел бы получить бессрочное. И если МеТраКор желает сохранить Осуми в качестве американского анклава, вы добьетесь для меня такого разрешения.
Последовал яростный спор, но, когда Эллис пригрозил, что вообще откажется от своего предложения, у Контролера не осталось никакого выхода, кроме как согласиться. Удалось ей и убедить членов Совета. К столице самураев Мияконодзё двинулся скоростной корабль, на котором отправился посланный Рюдзи-самой его младший сын Синго. Посланнику поручалось проследить за тем, что амигдала в целости и сохранности доставлена на борт и переправлена на Осуми.
В Кагосиме им пришлось задержаться чуть дольше, чем они рассчитывали. И там до них дошли вести о начале войны между Американо и Санаду: в Кюсю отправилась мощная китайская эскадра, а у американцев за пределами плоскости Нулевого Градуса находилось всего лишь пять дряхлых кораблей под командованием коммодора Вейля. В последний раз эти корабли видели в районе Скутума — достаточно далеко, на американской стороне Зоны.
Впереди, на каньских кораблях замигали сигналы. Хайден Стрейкер взглянул на носовые мониторы, затем перевел взгляд на отца, но тот хранил молчание. Вражеский флот видел, как мы сначала легли на один курс, а затем на другой. И китайцы наверняка атакуют нас, едва мы окажемся в пределах досягаемости, думал Хайден, в душе кляня отца за его невозмутимость. Сейчас Стрейкер-старший не доверял никому. И меньше всего китайцам. Называл их так же, как японцы — каньцами. Людей — каньцами, а Китайский Сектор — Санаду. То было древнее название, возродившееся из небытия через сто лет.
— Желтый четыре-четыре-четыре!
Дрогнули завитки седоватых волос на висках Эллиса Стрейкера, дрогнула старая фуражка астрогатора, когда он проорал этот приказ. Его гладко выбритые скулы были бледны и напряжены так, что казались вырезанными из кости. Украшающие лицо многочисленные шрамы он носил с гордостью, как церемониальный мундир: они свидетельствовали о его заслугах и напоминали о славном прошлом. Эллис бросил недобрый взгляд на край диска планеты и мрачно улыбнулся.
— Ну уж нет, господа! Пока я на борту, от каньцев нам драпать не пристало! Рыжий, а ну-ка включи опознавательные знаки Стрейкера!
Хайден в отчаянии посмотрел на отца.
— Мы же находимся в состоянии войны. Войны! По нам тут же откроют огонь!
— Неужели тебя беспокоит такое пустое словечко как «война», сынок? — Эллис Стрейкер брезгливо поджал губы. — Тут оно ровным счетом ничего не значит. Воевали в здешних краях всегда, и всегда будут воевать. Война вообще штука вечная, потому что так устроен человек, потому что мы воинственны и все время сбиваемся в группы, которым обязательно хочется то же, что и другим группам. Разница только в том, что каньцы — никудышные вояки. Поэтому-то, когда американцы встречаются с ними лицом к лицу, всегда побеждаем мы. Разве ты не знаешь, что стоит повернуться к трусу спиной, как он тут же набирается храбрости? И уж коли мы повернулись спиной, то нам точно кишки выпустят.
— Допустим, допустим, однако не собираешься же ты сражаться с целой китайской боевой эск…
— Я всего лишь собираюсь исполнить свой долг и приземлиться на Осуми раньше них!
— Но ведь они расстреляют нас, когда мы будем входить в атмосферу. Нам придется пройти сквозь их строй!
— Ха! Если кому-нибудь из них взбредет в голову постреляться с нами — всегда пожалуйста! Дуэль так дуэль, в любое время, в любом месте, независимо от того, война между нами или нет.
Китель Эллиса сиял, а вокруг корпуса «Шанса» появились пурпурно-белые сполохи вавиловско-черенковского свечения, заливающие мостик призрачным светом. В отблесках огней Святого Эльма Эллис казался особенно громадным и грозным.
Хайден Стрейкер с трудом разжал кулаки, попытался успокоиться и рассуждать здраво.
— Лично я собирался на некоторое время уйти подальше от планеты, чтобы выиграть немного времени, — наконец сказал он. — Ты только посмотри на китайский флагман, ведь он…
— Хватит болтать. Ты слишком много думаешь о каньских орудиях и напрочь забываешь о состоянии индекса.
— Это чудовище, стоит нам оказаться в пределах ста миль от него, разнесет нас на куски. У них наверняка не меньше ста излучателей!
Эллис снова рассмеялся.
— Ха! У них на борту ровно семьдесят два орудия. Шестидесятипятикиловольтные термоизлучатели шанхайского производства. И стрелять по нам они не будут.
Хайден был немало удивлен. Откуда отец может знать такие подробности? Тем не менее, он их знал, и это заслуживало уважения.
— Ладно, пускай семьдесят два. Какая разница? А у нас-то все равно вполовину меньше! И как только мы окажемся в радиусе их действия, китайцы…
— Желтый четыре-восемь-ноль!
Боуэн проревел в переговорное устройство команду рулевому.
Пока «Шанс» переходил на новую орбиту, Эллис Стрейкер не отрывался от экрана монитора глубокого сканирования. Наконец он отрывисто сообщил:
— Так я и думал. Войска.
— Войска?
— Ну да! Для штурма Каноя-Сити. Я и раньше готов был поспорить хоть на пять тысяч кредитов, что вон тот здоровенный сарай — это «Пай Ху», «Западный Дворец», флагман адмирала Гу Цуна прямиком с Центавра, а остальные корабли принадлежат чему-то вроде китайского эквивалента МеТраКора. Ничуть не удивлюсь, если узнаю, что Гу Цун насобирал их по всем космодромам Санаду, причем, вопреки желанию капитанов. Этот разбойник — отчаянный парень. Он по-настоящему верен Вдове, и я о нем знаю достаточно много, чтобы понимать, с каким удовольствием он пакостит нам. — Эллис помолчал, продолжая наблюдать за противником, то и дело облизывая губы и прикидывая степень опасности. Затем его властный взгляд снова упал на сына. — А ты, небось, думал, что в Кагосиме я накачивался пятизвездочным виски с ублюдками-корейцами, которые вообще никогда не просыхают, просто для того, чтобы порадовать собственную печень? Нет, сынок, я занимался самообразованием.
— Так это там тебе рассказали про Гу Цуна?
— В Кагосиме полно тех, кто желает мне самого худого пси, но есть и люди, которые мне кое-чем обязаны. — На лице его снова появилась злорадная усмешка. — Говорил же я тебе: скоро ты получишь боевое крещение! Ну? Ты готов?
— Ты никогда не говорил…
Хайден чувствовал, как взгляд отца пронизывает его насквозь, выворачивает душу, вытаскивает на свет божий его робость. Наэлектризованный воздух казался необычайно плотным и был сильно насыщен озоном. Компенсаторы шумели, как кровь в ушах тяжело больного человека. Он кожей ощущал, как падает индекс, подавляя всех находящихся на борту. Атмосфера становилась невыносимой.
— Так как? Готов или нет?
— Ты ничего мне не говорил. Абсолютно ничего!
— Ладно, назовем это испытанием. У тебя полное брюхо контрабанды — в нее вложены деньги, которые я горбом заработал за полжизни и впридачу все твое наследство. Нексус брызжет дерьмом и мочится громом, а стая каньских крыс не дает тебе приземлиться на Осуми. Так что, сентё-сама, давай решай, что делать?
Хайден был удивлен и потрясен.
— Сначала отменяешь мои приказы, а затем снова предлагаешь мне командование! Это ведь ты хочешь идти на сближение с китайцами, а не я! Пси милостивое, да я вообще не представляю, что у тебя на уме!
Эллис Стрейкер прищурился.
— Хочу испытать тебя в деле. Посмотреть, сынок, из какого теста ты слеплен. А заодно показать, почему твой отец стал человеком номер один в Зоне. Да и в большинстве других мест.
— Ты же прекрасно знаешь, что я тебе отвечу! Нужно отваливать, пока не слишком поздно. Берем курс на Тет-Два-Девять и молимся, чтобы индекс хоть немного подрос!
— Молиться, чтобы начал расти индекс? — Эллис вынул изо рта сигару и презрительно сплюнул. К нему тут же бросился гиси в голубом комбинезоне и старательно подтер плевок. — А кто же тогда будет рассчитывать курс?
— Мистер Боуэн или…
— А по мне, сынок, так самое время испытать твои силы.
— Мои? Бред какой-то! У меня же нет таланта!
— Ха, вы только посмотрите на него! Сначала он все уши мне прожужжал насчет того, чтобы я относился к нему как к мужчине… А разве ты мужчина? Ты не можешь сейчас сбежать. Ты должен драться! Или садись на место астрогатора.
— Но это безумие! Что я могу сделать?
— Ты можешь доказать, что ты мой сын.
Хайден Стрейкер отрицательно покачал головой. Мельком он заметил, что взгляд рулевого прикован к носовым мониторам. Боуэн молча отвернулся. Чета самураев внимательно наблюдала за происходящим, точно их заворожила напористость Эллиса и разыгрывающаяся у них на глазах сцена.
— Быстро в кокпит, ты, жалкий недоносок!
От унижения Хайден, наконец, дал своей ярости выплеснуться. Теперь он окончательно «потерял лицо».
— В кокпит, я сказал!
— А я говорю — нет!
— В таком случае, ты просто сосунок несчастный, каким я тебя всегда и считал!
Впервые в жизни Хайден Стрейкер поднял руку и помахал под носом у отца напряженным как кинжал пальцем. Голос его срывался:
— Ты сам назначил меня сентё, видит пси! И, тем не менее, стоит тебе появиться на мостике, ты каждый раз отпихиваешь меня в сторону, будто я тут никто! Я отказываюсь быть капитаном этого корабля и вообще какого-либо из твоих кораблей! Слышишь? Я никогда…
У Хайдена Стрейкера вдруг посыпались искры из глаз. Он отлетел назад и тяжело рухнул спиной на рифленое покрытие пола. Ему показалось, что мысли внезапно оказались на расстоянии трех футов от головы; он попытался выдавить из себя хоть слово, не смог и только тогда понял, что получил от отца в челюсть.
— А ну-ка, сынок, вставай! Поднимайся!
Огромная лапища отца дернула его за рукав, и Хайден, пошатываясь, встал. Каждый раз ссора с отцом кончалась одним и тем же. Здоровенная пряжка флотского ремня в прямом смысле отбивала у него всякую охоту спорить. Но только не сейчас. Видит Бог, не сейчас!
Отошедший от него футов на шесть, отец стоял спиной к сыну и смеялся. Хайден дотронулся до окровавленного рта, чувствуя, как от злости звенит в голове.
— Говорил же, что тебя ждет боевое крещение…
И тут волна гнева захлестнула его. Перепачканные в крови пальцы вцепились в восьмиугольную рукоять бластера и рванули его из кобуры. Он успел заметить, как Боуэн поворачивается, но было уже поздно: старая фуражка астрогатора, звеня железными наградами, полетела прочь, а отдача от удара тяжелым бластером по затылку отца отозвалась болью в плече.
Дымящийся окурок сигары покатился по полу, Эллис Стрейкер рухнул на колени, повалился вперед и, наконец, ткнулся лицом в палубу. На лысине, там, куда угодила рукоять бластера, виднелась глубокая рана с белыми краями, на глазах Хайдена быстро наливающаяся темной кровью. Ярость Стрейкера-младшего его вмиг утихла, сменилась мелкой дрожью.
— Он назвал меня трусом! Вы все слышали!
Показания укрепленного на переборке датчика индекса упали до критической отметки; включился сигнал тревоги.
Боуэн вытаращил глаза.
— Боже, пси… Ты убил его!

2

 

— Что?
— Ты убил его! Ты убил капитана!
— Капитан здесь — я! — тяжело дыша, огрызнулся Хайден Стрейкер. Он понимал, что сейчас, когда все на мостике пялятся на него, он должен быть спокоен, как труп. И, когда Боуэн подошел к Эллису и нагнулся, чтобы перевернуть его, рявкнул: — Отставить, Рыжий!
— Но ведь он…
— Я сказал, отставить! Ты что, не понял? Только дотронься до него, и я тебе мозги вышибу! — Он угрожающе вскинул бластер.
Боуэн попятился. И тут Хайден совершенно отчетливо понял, какие приказы надо отдать.
— Все по местам. Курс — синий-восемь-четыре-семь.
Он видел, что Хидеки Синго с удивлением таращится на него. Супруга японца стояла чуть поодаль, у переборки, держась за поручень. Взгляд ее был прикован к натекшей из раны небольшой лужице крови.
Боуэн растерянно качал головой.
— Будь я проклят, глазам своим не верю!
— Пси тебя разбери, астрогатор! Немедленно повтори мой приказ всем гиси!
— Хати-Си-Сити Аои!
Гиси тут же включили двигатели, и корабль начал по дуге удаляться от планеты со скоростью, позволяющей ему вырваться из оков притяжения Осуми. Хайден заметил Дэниела Куинна и велел ему снова занять место рулевого:
— Курс на нексус!
— Есть, сэр!
— Боуэн, сообщите уровень индекса.
— Низкий и непрерывно падает, — едва слышно проворчал Боуэн.
Хайден сунул «вессон» обратно за пояс.
— Все по местам. — Его все еще колотила дрожь, кидало то в жар, то в холод, но он знал, что должен отдать все необходимые приказы и добиться их беспрекословного выполнения. По кораблю пронеслась волна перегрузок. Когда компенсаторы наконец сумели справиться с ней, «Шанс» тряхнуло, затем двигатели снова заработали ровно, и корабль понесся в пространство, удаляясь и от планеты, и от каньских кораблей. Два из них, извергая длинные хвосты пламени, уже принялись разворачиваться, чтобы последовать за «Шансом»; сейчас они очень напоминали охотничьих собак, готовых броситься в погоню за механическим зайцем.
Гиси у своих орудий молча пристегивали ремни. Хайден Стрейкер нагнулся над лежащим на полу отцом, перевернул его. Если б он не помешал мне, мы бы сейчас были уже далеко, в полной безопасности. О Боже, о чем ты думал, чудовище? Какой план зародился в твоем нечеловеческом мозге?..
Хайден заметил лужицу крови на полу, однако бочкообразная грудь отца вздымалась и опадала. Слава пси, облегченно вздохнул он. Господи, хоть бы он не умер! Милостивый владыка Пустоты, не дай мне стать убийцей!
Звезда вдруг исчезла с экранов, заслоненная одним из стабилизаторов. Снова навалилась тяжесть. Члены экипажа схватились кто за что, а в трюме «Шанса», в своем ангаре сорвался с крепежей челнок. Орим — фосфоресцирующие хвосты энергии, тянущиеся за ускорителями — сквозь прозрачный купол ярко осветили мостик. Хайден пальцами поднял отцу веки, но увидел лишь белки закатившихся глаз. Тогда он сбросил с себя китель, потом снял рубашку и, разорвав ее на полосы, принялся перевязывать отцу голову. Что ты наделал? — с ненавистью спрашивал он себя. Ведь он никогда тебе не простит. Никогда.
Он попытался отогнать эти мысли. Наконец, приняв как можно более суровый вид, Хайден обратился к слуге отца, который, услышав о происшедшем, тут же прибежал на мостик.
— Забери его. Пусть им займется врач. И, Нюёку-сан, будь очень осторожен. Учти: с этой минуты отвечаешь за него головой. Как только он придет в себя, немедленно сообщи мне, понял?
— Хай! — Слуга склонил голову в знак того, что все понял, и немедленно кликнул гиси; полдюжины их тут же явилось на зов. Подошел Боуэн и вкрадчиво сказал:
— Зря, Хайден, ты это сделал.
— Он не имел никакого права бить меня, Рыжий. И уж тем более прилюдно называть меня трусом.
— Не знаю уж, на что он там имел право, зато я знаю твоего отца тридцать лет. И за все эти годы никто на корабле не осмеливался ему перечить.
— Тебе же известно, что «Шанс» очень быстроходный и маневренный корабль, но он все равно не годится для сражений с каньскими боевыми кораблями. И решение идти к нексусу я принял вовсе не потому, что струсил. — Обнаженный по пояс Хайден чувствовал, как инфракрасное излучение, проникающее сквозь купол, жжет шею и грудь. Стоя лицом к лицу с астрогатором, он продолжал: — А еще, Рыжий Боуэн, тебе не известно, что у нас на борту амигдала. Груз этот бесценный, но, скажем так, почти невесомый. Так что «Шанс» запросто может уйти от любого из каньских кораблей.
— Вероятно, может… если ты хочешь, чтобы нас размазало по всей системе. По мне, так раси вовсе не то место, где стоит укрываться от врага.
Хайден Стрейкер был потрясен, услышав слово «раси». Это было сокращение от японского слова «араси», означающего грозный ураган. Любой путешественник по нексус-цепям знает и боится этих губительных пси-штормов, нарушающих коммуникации в Обжитом Космосе по дюжине раз в год. Непредсказуемые, как сам хаос, эти сверхглубокие возмущения ломали саму структуру пространства-времени, и любой корабль, астрогатор которого оказывался настолько безумен, что пытался пролететь сквозь шторм, был обречен.
— Так ты думаешь, это раси?
— Ну.
— Пси тебя побери… что же ты сразу не сказал?
— Хм-м… — Губы Боуэна искривились в ухмылке.
— Сукин сын, ты еще насмехаться надо мной вздумал! Почему ты молчал?
— Не принято беспокоить сентё по разным пустякам. Сентё сам должен понимать, что к чему.
Корабль снова тряхнуло. Надежда окончательно оставила Хайдена.
— Теперь поздно бежать от китайцев. Мы, считай, уже у них в лапах. Что же собирался предпринять отец? Черт бы побрал его пси, Рыжий, что он задумал?
Компенсаторы дрожали и вибрировали, наполняя купол волнами глубокого низкого гула. Палубы сияли как зеркала в слепящем свете Орим.
— Вот уж не знаю, кэп, но дураком он никогда не был.
Скрытый в словах Боуэна упрек больно уколол Хайдена.
— Пси тебя побери, Рыжий, но ведь ни я, ни ты не виноваты, что отец назначил капитаном «Шанса» меня. Вот я и спрашиваю тебя: он действительно собирался драться с китайцами?
— Вы капитан, вам и думать.
Компенсаторы опять взвыли, и Хайден попытался обуздать охватывающую его панику. Что бы там не случилось с индексом, мы все равно успеем дать залп, но у китайских военных кораблей-драконов очень мощные абордажные поля, которые раз в десять превосходят наши возможности, а сами они велики настолько, что способны заглотить нас с потрохами, если мы не сможем нырнуть в нексус. Они парализуют «Шанс» и расстреляют его в упор. Нас могло бы спасти сингулярное оружие, но теперь, когда Ямато отказалась от его использования, им располагает лишь американский флот. И все равно: ни одному кораблю с такой пушкой на борту не разрешается покидать пределов сектора — чтобы технология не попала в руки врага…
А что же тогда станет с амигдалой? С сыном даймё и его женой? С моим кораблем? С отцом? Нет, я должен что-то придумать. Даже представить страшно, что будет, если нас захватят. Настоящая катастрофа. Катастрофа! Если сын даймё Осуми попадет в руки китайцам, мы распростимся с надеждами уговорить Рюдзи-саму помочь нам. Синго-сан расскажет им об амигдале, и Гу Цун станет резать нас на мелкие кусочки до тех пор, пока не узнает, где она. Я, конечно, могу выбросить ее в пространство, но этим горю не поможешь. Нужно доставить японцев и амигдалу в резиденцию даймё в Мияконодзё. Во что бы то ни стало, иначе китайцы захватят Осуми, и нам больше никогда не видать ее как своих ушей. Но каким образом мне выпутаться из этой ситуации? Впрочем…
— Приготовить шаттл!
Боуэн не шевельнулся. Взгляд был устремлен на самурая.
— Я приказал приготовить шаттл к вылету! — Рука Хайдена легла на рукоять бластера, и Боуэн нехотя передал его команду экипажу. Щелкнули задвижки и открылся шлюз, пропуская гиси на нижнюю палубу. Тут же раздался свист выходящего воздуха. От поднявшегося ветерка негромко зашуршала термофольга, в которую кутались некоторые из них.
— Давление падает, — глянув на Хайдена, неожиданно подал голос Боуэн. — Где-то в ангаре утечка воздуха. Похоже, у нас пробоина.
— Что?
— Другого объяснения нет.
— Задраить главный шлюз.
— А еще лучше было вовсе его не открывать…
— Дозо! Ки-те! Сугу! Капитан-сан… Кажется, мистер Стрейкер-сан… он просыпается! — На платформе лифта показался Нюёку, слуга Эллиса, со свежей рубашкой в руках. Хайден Стрейкер оттолкнул его и, вскочив на платформу, поспешно спустился вниз — туда, где в своей каюте лежал его отец.
Оказавшись в сумраке отцовских апартаментов, он с порога закрыл и заблокировал дверную диафрагму. «Мерзавец! Слышишь, что тебе говорят, мистер Большой Человек, Герой Войны? И единственное, чего ты заслужил, — это чтоб в твое черное сердце разрядили вот такую штуку!» — прошипел он сквозь зубы, вытаскивая бластер и перенастраивая его. Пол под его ногами дрогнул, и он чуть было не потерял равновесия, но устоял на ногах и, направив ствол на ионный замок китайского сейфа отца, нажал на спуск. Из ствола с ревом вырвался разряд, озаривший каюту яркой вспышкой и наполнивший ее грохотом и вонючим дымом.
Когда дым рассеялся, Хайден увидел, что энергетический разряд вышиб замок и разнес почти дверцу в мелкое крошево. Вскоре острый запах озона был вытеснен сладковатым ароматом паленого камфорного дерева, которым был облицован сейф. Хайден отшвырнул в сторону остатки искореженной дверцы. Да, это сейф действительно оказался китайским. Снаружи покрытый лимбозином, он казалась, был сделан под плекс. Но так только казалось: во-первых, при попытке вскрыть его мезонным резаком взломщик тут же получил бы смертельную дозу отраженной радиации, а во-вторых, с сейфом мог совладать и обычный бластер — совершенно бесполезный против настоящего плекса.
— Да, ты и впрямь мерзавец, это точно, — сквозь зубы пробормотал Хайден, бросив взгляд на грузное тело в гамаке. — Так, теперь давай посмотрим, что ты тут хранишь.
В сейфе оказались два опаленных пламенем выстрела блокнота, книга, в красном кожаном переплете и три тонких женских шелковых юката, теперь тлеющих во многих местах. Он вытащил тряпки, бросил на пол и затоптал. Под ними обнаружилось портативное запоминающее устройство — обмотанное проводом, бледно-голубого цвета. Он отшвырнул его в сторону. Ниже лежали несколько флексиплексовых пакетов и большая коробка из-под сигар, полная стограммовых швейцарских ауриумовых слитков. Он вытащил все это. Пакеты были аккуратно перевязаны и надписаны. От выстрела три-четыре пакета лопнули, и теперь на дне сейфа глянцевито поблескивали янтарно-красные кучки. Крупные живые кристаллы — хризоиды, сразу определил Хайден. Запрещенные правительством к вывозу элементы кибермозгов. Правда, здесь их было не больше, чем на десять «менса». Видимо, остатки от какой-нибудь нелегальной сделки с кагосимскими корейцами, решил он, продолжая обшаривать сейф и выбрасывая содержимое на пол. Так продолжалось до тех пор, пока сейф не опустел.
Боже праведный, где же она?
В углу блеснул луч света. Даже сквозь дым от выстрела была видна фигура Боуэна в половину натуральной величины — голограмма. С другой стороны двери Боуэн сыпал проклятьями, орал и колотил в переборку ногами, но ворваться, конечно, не мог. Хайден Стрейкер оглядел затянутую дымом каюту. Нюёку аккуратно положил два великолепных бластера отца на столик с портативным монитором, а китель повесил на плечики на дверце шкафа. Китель! Ну конечно! Вряд ли отец рискнул бы хоть на секунду расстаться с амигдалой.
За дверью послышался шум. Кто-то пытался сломать диафрагму: на нее и на панель управления градом посыпались удары. Послышалась яростная брань Боуэна. Хайден схватил просторный китель, выдернул из него плечики и надел. Микроплексовая подкладка приятно холодила кожу. Материал был очень плотным и выглядел исключительно дорогим, застежки были гораздо массивнее, чем на его собственном кителе, а золотое шитье оттягивало рукава. Китель до сих пор хранил запах отца и был увешан наградами десятилетней давности. Хайден сунул руки в глубокие карманы. Ну куда же ты сунул ее, мерзкий негодяй? Он затаил дыхание, отчаянно потея в душной каюте, до боли в челюстях стиснув зубы. Принялся ощупывать швы на манжетах, воротнике, в подмышках, словом, все швы, тщательно, дюйм за дюймом. Ничего.
Будь ты пси-проклят! А может, она спрятана в астрогаторской фуражке? — подумал Хайден. В той, что осталась на мостике? Он в отчаянии удвоил усилия, не обращая внимания на яростные требования открыть входную диафрагму. Когда он наконец добрался до низа подкладки кителя, его пальцы вдруг нащупали твердый, размером с персиковую косточку, округлый предмет на тонкой металлической цепочке. Хайден сразу понял: это он и искал. Надорвав подкладку, он вытащил свою находку. Теперь амигдала у него. С облегчением переведя дух, он принялся внимательно рассматривать кристалл. Повертел его в окровавленных пальцах. Зловеще красного цвета, прозрачный и явно очень твердый кристалл был огранен, и все грани были шестиугольными. Хайден вдруг почувствовал непреодолимое желание прижать его ко лбу и послушать, о чем в бессознательном состоянии сейчас думает отец, но сдержался и вместо этого крепко сжал кристалл в кулаке, понимая, что должен отыскать гарантировано безопасное место и спрятать амигдалу. Такое место, где камень не найдет никто и где он не потеряется. Причем амигдала всегда должна быть под рукой так, чтобы его при случае можно вынести с «Шанса». И он понял, куда лучше всего спрятать кристалл.
В сумраке каюты блеснула вспышка разряда, пробившего центральную часть диафрагмы. Затем последовал мощный удар ногой. Пластины не выдержали, начали расходиться. Запорный механизм попытался было снова их сдвинуть, но тут же сдался. Боуэн и два члена экипажа с трудом раздвинули пластины и ворвались в каюту. Застыли на пороге — на лицах их появилось выражение неподдельного горя. Затем Боуэн сплюнул и, нырнув в клубящийся дым, рванулся прямиком к гамаку.
Из гамака донесся стон.
— Слава Богу! — прошептал Боуэн, увидев, что Эллис Стрейкер пошевелился. — Он жив. Он не умер!
Значит, с облегчением понял Стрейкер-младший, Рыжий просто прибежал на звук выстрела. Он взял со столика два отцовских бластера и сунул их за пояс.
— Ну-ка, Боуэн, пропусти меня!
— Я… я подумал…
— Знаю, что ты подумал. Что я хладнокровно пристрелил родного отца. — Его голос внезапно дрогнул от возмущения. — Так вот, Боуэн, ты ошибся. А теперь прочь с дороги!

3

 

Судя по звукам, китайцы уже принялись на практике проверять прочность обшивки «Шанса». Отступив на шаг, астрогатор пропустил капитана, но, когда Хайден был уже почти у самой развороченной диафрагмы, крикнул ему вслед:
— Хайден Стрейкер, знай: за твоего отца я бросался в пекло и возвращался оттуда не меньше дюжины раз! Так вот, ты даже отдаленно не похож на него! И никогда не станешь таким мужчиной, как твой отец! Слышишь?
Однако Хайден уже поднимался на мостик.
— Эй, ты! Будешь за рулевого, — приказал он суйфу, подходя к пульту управления абордажным полем и вынимая из него ключи. Затем он направился к шахте аварийного спуска в ангар, в котором стоял шаттл. Повернул рычаг, открывавший люк. В шахту устремился поток воздуха.
— Айи! Северный ветер! — закричал гиси по-японски — он употребил привычный для нексусных крыс термин, означающий утечку воздуха. — Сентё-сан, что-то может быть очень не в порядке!
Хайден Стрейкер почувствовал, как дрогнула его рука, все еще лежащая на рычаге. Однако он испытал огромное облегчение от того, что люк все-таки открылся: еще несколько минут, и аварийные устройства наглухо отрезали бы нижнюю палубу с ангаром от остальных помещений, а отключить эти устройства возможно только с пульта астрогатора. Что Боуэн разрешил бы только через свой труп. Во все горло, чтобы перекричать свист уходящего воздуха, Хайден рявкнул:
— Куинн, бери с собой двоих людей и за мной!
Затем он повернулся к самураю и сказал на его родном языке:
— Прошу простить меня, но я был бы вам очень обязан, если бы вы не отказались проследовать за мной в шаттл.
Синго, державшийся за поручень, чтобы не упасть при очередном залпе противника, прищурился. Его поза уже не была столь горделивой и надменной: поток холодного ветра хлестал японцу прямо в лицо.
— Ийе вакаримасен! Я не понимаю! Вы просите меня спуститься туда? Сейчас? Когда ваш корабль подвергся нападению?
— С сожалением, Синго-сан, вынужден предложить вам именно это.
«Шанс» совершил очередной маневр, и теперь затянутая облаками поверхность Осуми оказалась прямо у них над головами.
— Как вы изволите видеть, планета очень близко. Сейчас мы не более чем в пятистах милях от поверхности.
— Не сходите с ума. Мы все погибнем!
— А разве судьба каждого человека не предопределена заранее? — Хайден Стрейкер спокойно выдержал удивленный взгляд японца, зная, что должен как можно скорее закончить дело — если потребуется, то даже угрожая бластером. Конечно, хотелось бы не доводить до крайностей, подумал он. Эти самураи свято верят, что во Вселенной все предопределено заранее — но при этом больше всего на свете чтут иерархическую лестницу. Может быть, мне удастся использовать эту их слабость. Он перешел на более официальный тон: — Как капитан этого корабля, я могу вас заверить, что в данный момент шаттл — самое безопасное место. И еще раз настоятельно прошу следовать за мной.
Не успел самурай рот открыть, как очередной предупредительный залп с ближайшего китайского корабля влепил очередные пятьдесят гигаватт энергии в правый борт. В месте попадания блеснула ослепительная вспышка, и «Шанс» загудел, как гигантский колокол. Секундой позже до них докатилась электромагнитная ударная волна, эхом разнесшаяся по всему кораблю.
Хайден попытался еще раз урезонить самурая:
— Высокочтимый господин, они всерьез собираются уничтожить нас. И в соответствии с нашими торговыми обычаями я, как капитан, имею право настаивать на том, чтобы вы, пока находитесь на борту вверенного мне корабля, подчинялись моим требованиям. А я ни коим образом не намерен подвергать вас или вашу супругу угрозе китайского обстрела. Поэтому я приказываю вам как можно быстрее проследовать на шаттл.
Хидеки Синго с вызовом посмотрел на него, но тут яркий, как вспышка магния, сполох огней Святого Эльма, отразившихся от стабилизатора, заставил его прикрыть глаза ладонью.
— Капитан, легко говорить, если сами не намереваетесь сопровождать меня.
— Уверяю вас, высокочтимый господин, вы заблуждаетесь. Я именно собираюсь отправиться с вами.
— Что? — Самурай замер в изумлении, не отпуская поручня. — Вы собираетесь оставить корабль? Бросить его в минуту опасности? Разве не вы сами только что утверждали, что являетесь капитаном?
Он почти кричал, чтобы свист уходящего в шахту воздуха не заглушал его слов.
— Верно: капитан несет ответственность за свой корабль. Но, кроме всего прочего, он еще обязан заботиться о безопасности груза и пассажиров! И поскольку ценность их значительно превышает стоимость корабля, первейшей своей обязанностью я считаю доставку и того, и другого на поверхность планеты.
— Неужели в такую минуту вы можете рассуждать о какой-то там «ценности»? А как же корабль? Как экипаж? Что будет с ними? И что будет с вашим отцом? Неужели вы способны презреть свой сыновний долг?
— Прошу вас, только не напоминайте мне о сыновнем долге! У нас свои обычаи. Что же касается корабля, то он достаточно прочен, а экипаж состоит из более чем опытных людей. Просто им, как время от времени всем нам, придется уповать на везение.
Из громкоговорителя донеслось сообщение о повреждении корпуса. Хайден Стрейкер еще раз глянул на панель со световыми указателями у своих ног, на индикаторы утечки воздуха, расположенные рядом с жерлом шахты. Пять из них уже начали тревожно пищать. Значит, вот-вот включатся в действие аварийные системы. Если он сейчас захлопнет крышку люка — чтобы уменьшить потерю воздуха — снова открыть ее уже не удастся.
Времени не оставалось. В нерешительности он спустился вниз и заглянул в отцовскую каюту владельца. Дым уже немного рассеялся, и он разглядел спину Боуэна, склонившегося над гамаком. Потом он увидел, как отец поднимает руку, и подумал: стало быть, не остается ничего другого; надо рискнуть и покинуть корабль вместе с самурайской четой. Выбора нет. Я не могу отправить японцев одних на планету, и нет человека, которому я бы доверил их судьбу.
Он вернулся наверх и взял Хидеки Синго за руку.
— Я вынужден настаивать. Другого выхода нет!
Разъяренный тем, что кто-то посмел его коснуться, самурай отпрянул от Хайдена Стрейкера и закричал, каждое свое слово сопровождая энергичными взмахами руки:
— Ваша первейшая обязанность — оставаться на борту! Вместе с отцом! К тому же на корабле гораздо безопаснее!
— Боюсь, это не так. Прошу вас, проследуйте к шаттлу!
— Повторяю: мы остаемся здесь!
— Ийе! Нет! — Терпение Хайдена Стрейкера лопнуло. Японец просто время тянет — боится лететь на шаттле и надеется, что я сдам «Шанс» без боя, подумал он и сказал:
— Если вы откажетесь лететь, мне придется сражаться до последнего, то есть до тех пор, пока каньцы не уничтожат корабль! Но сохранить жизнь вашей супруги гораздо важнее! И вы обязательно должны добраться до Мияконодзё!
— Это нужно только вам! Каньцы…
— По-видимому, вы понятия не имеете, что могут их лучевые орудия сотворить с кораблем. Стоит отказать защитному полю, и тогда всем конец, в том числе и вам!
Синго заметно дрожал. Похоже, он злился сам на себя за то, что никак не мог принять решения. И меч его оставался в ножнах лишь потому, что самурай считал себя и Хайдена людьми примерно одного ранга.
— Высокочтимый господин, вы должны внять моей просьбе!
— Не будь вы американцем…
— А я и не американец!
— Тогда хоть поступите, как американец. Сдайтесь им!
На скулах Хайдена Стрейкера заиграли желваки. Поток воздуха трепал его одежду.
— Синго-сан, я ни за что не сдам этот корабль китайцам! И не позволю захватить в плен вас! Неужели вы не понимаете?
Самурай отвернулся и как завороженный уставился в зев шахты. Глаза его горели… и Хайден Стрейкер неожиданно понял, что именно изо всех сил пытается скрыть от него этот человек: свой страх! Наконец самурай был вынужден признаться:
— Я не могу спуститься в шахту. Я не переношу высоты. У меня голова начинает кружиться.
— Шахта только кажется очень глубокой. На самом деле вы будете не падать, а плавно спускаться. Поверьте!
В корабль угодил еще один разряд, окатив мостик сквозь уже почти непрозрачный купол волной рентгеновского излучения. Они машинально пригнулись, и тут же поняли насколько глупо это инстинктивное движение.
— Скорее! Прошу вас, доверьтесь мне! Делайте, что я говорю!
Хидеки Синго вышел из ступора. Искоса взглянул на свою жену. Та кивнула в ответ, а затем гиси с удивлением увидели, как их капитан исчезает в горловине шахты аварийного доступа к ангару с шаттлом. Сентё спускался первым из вежливости, в знак того, что поверил самураю на слово. За ним вниз отправились два инженера-гиси, потом Хидеки Синго, следом его супруга, а шествие замыкал Куинн-сан.
У проникших в шахту перехватило дыхание: бешено несущийся через нее воздух вырывался в пространство сквозь трещину в плексовом корпусе корабля неподалеку от шлюза для выхода ремонтных роботов. При наружной температуре минус двести пятьдесят градусов по Цельсию, воздух мгновенно превращался в хлопья замороженных азота и кислорода. Между корпусом «Шанса» и внешней защитой уже разбушевалась форменная пурга — совсем как на Небраске II. Такую пробоину, могла оставить, пожалуй, только мезонная мина.
Метеорит! — вдруг сообразил Хайден. Я же послал ремонтного робота убрать его. Боже мой, а что если мина сработала уже после того, как робот доставил ее на борт? И почему роботы не заделывают отверстие?.. Да потому, что я сам отменил все ремонтные работы снаружи, когда решил направиться к нексусу, а потом забыл вернуть роботов на корпус. Голова садовая! Остается надеяться, что Боуэн догадается отдать необходимые распоряжения.
Пока он размышлял, ураганный ветер швырнул в отверстие еще один кусок какого-то хлама. Край отверстия обломился от удара, и оно стало еще больше. Теперь трещина напоминала ухмыляющуюся крокодилью пасть.
Куинн все еще находился в самой верхней части шахты, пытаясь справиться с ветром, почти у самого люка. Самурай же был далеко внизу. Меч Синго то и дело ударялся о стенки шахты и мешал ему, поскольку приходилось одновременно спускаться на замедляющих падение гравитационных волнах, и бороться с ледяным ветром, тянущим японца вниз.
— Советую перевернуться вперед ногами!
Синго передвинул вбок заткнутый за пояс длинный меч, прикинул силу и направление ветра и кривизну шахты, потом сделал кувырок, приземлился на пол ангара и, развернувшись, изготовился, чтобы поймать жену. Но опоздал: лишившееся груза гравиполе несколько ослабло, и супруга японца испуганно вытянула руку в поисках опоры. Одно ужасное мгновение она повисела, запутавшись ногами в мешающем кимоно, а потом корабль в очередной раз тряхнуло. Ее отнесло на середину шахты, завертело. Жена Синго запрокинула голову, пытаясь сохранить равновесие. Яростный поток воздуха тут же растрепал ее тщательно уложенные, заколотые волосы. Вращение ускорялось; длинный пояс, которым несколько раз была обернута ее талия стал разматываться и, в конце концов, улетел в сторону. За ним последовали сандалии. Хайден Стрейкер охнул от боли, когда на него обрушился дождь булавок и декоративных гребней. Одна из булавок воткнулась ему в щеку, подобно акупунктурной игле. Когда он, подняв голову, увидел, что происходит, и понял, чем это грозит, его едва не затошнило. Он отчаянно замахал двум гиси, что как раз приближались к середине пути.
— Има! Сугу! Вперед! Быстро!
Но вместо того, чтобы схватить женщину и остановить вращение, оба японца шарахнулись в стороны. На их лицах Хайден прочитал выражение нескрываемого ужаса: эти хоси-гиси оказались то ли крестьянами из самой низкой касты, то ли отщепенцами-сангокуинами. Ведь на той планете, над которой завис «Шанс», любое неосторожное замечание, произнесенное в пределах слышимости закрытых носилок дамы из знатного семейства, являлось вполне достаточным основанием для немедленной казни. Поэтому для них было немыслимым даже жены.
— Держите же ее, черт бы вас побрал!
Однако табу укоренилось слишком глубоко. Несмотря на приказ, оба гиси остолбенели. Ни один из не осмеливался хотя бы взглянуть на женщину, не говоря уже о том, чтобы схватить. Из-за ветра скорость ее падения угрожающе возрастала, и госпожа Синго запросто могла вылететь из устья шахты, грохнуться на палубу и переломать все кости. Хайден забыл об амигдале и рванулся вверх, чувствуя, как его окутывают перистальтические волны. Он изловчился и поймал женщину в двадцати футах от палубы.
Жена самурая ухватилась за расшитый золотом шеврон, а он изо всех сил старался удержаться на месте. На мгновение их лица прижались друг к другу, его рука обхватила ее поперек обнаженной груди… и он понял, что его ладонь легла ей на сосок. В этот момент поле снова подхватило их, и он немного ослабил хватку. Японка была обнажена, если не считать пары белых носков и шелкового кимоно, повисшего у нее на локтях. Длинные черные волосы развевались вокруг белого как мел лица — грим заканчивался полукругом у ключиц, а ниже начиналось ее «подлинное» тело — молодое, золотистое, благоухающее, теплое. Женщина была растеряна и до смерти перепугана.
Хайдер поспешно натянул кимоно ей на плечи и запахнул его, чтобы прикрыть тело, а затем снова спустился на палубу — вместе с госпожой Синго. Он знал, что в глазах мужа она обесчещена; в самом деле, гайдзин видел ее обнаженной и сжимал в объятиях; однако ее растерянность перед неудержимым падением и благодарность за спасение, по идее, должны перевесить страх перед недовольством мужа.
Хайден невольно посочувствовал жене самурая. Хоть он и увидел ее обнаженной чисто случайно, зрелище это потрясло его. Она оказалось именно такой, какой он представлял ее в своих снах, что мучали его целый месяц: она была прекрасна.
Стрейкер-младший вошел в шаттл и тяжело опустился в кресло второго пилота, чувствуя на себе пронизывающий взгляд Синго. Он взялся за штурвал — автопилота не было, вместо него в приборной панели зияла здоровенная дыра — поэтому шаттл придется пилотировать вдвоем.
Хайден включил коммуникатор и приказал двум гиси поторапливаться:
— Давайте сюда! Быстро!
Те неохотно повиновались. Затем послышался крик Куинна, которому предстояло преодолеть еще ярдов пятьдесят. Вверху, у отверстия люка он увидел Боуэна с бластером в руке.
— А ну назад, вы, сукины дети! — взревел астрогатор.
Гиси, послушно двинувшись в обратном направлении, протиснулись мимо Куинна, который замер на месте. Хайден Стрейкер еще раз сердито рявкнул в коммуникатор:
— В чем дело? Эти люди мне нужны!
— Ты никуда не летишь! — огрызнулся Боуэн. — Остаешься здесь! Это приказ твоего отца! И ты не посмеешь его ослушаться, пси тебя побери!
Хайден стукнул кулаком по приборной панели.
— Закрывай люк, Куинн!
— Куинн, назад! Это приказ! — зловещий курносый ствол «вессона» смотрел прямо на кадета-рулевого.
— Закрывай люк, кому сказано!
Хайдер видел, как из крышки люка появляются задвижки, предавая ей вид морской звезды. Куинн замешкался, затем отчаянно дернул рычаг закрытия люка. Задвижки выдвинулись до упора, и в ангаре тут же включились красные сигналы, предупреждающие о том, что через десять секунд откроется наружный люк. Куинн кубарем скатился вниз, влетев в кабину шаттла и прыгнул в кресло пилота.
— Молодец, кадет!
— Капитан, вы уверены, что поступаете правильно?
— У нас нет другого выбора.
— Надеюсь, сэр, вы правы. Просто мне не дает покоя мысль…
На экране коммуникатора появился исступленно трясущий кулаком Боуэн.
— Предупреждаю! Если вы не покинете этот чертов шаттл, я открою огонь. Это приказ твоего отца, Хайдер. — Боуэн был вне себя от ярости. Его руки обрушились на пульт и принялись набирать команду. Но поняв, что уже поздно, он в бессильной злобе ударил по клавиатуре кулаком. — А ну закройте долбаный шлюз! Закройте сейчас же, ясно? Ты слышишь, что я сказал, ворюга несчастный?!
Проклятия астрогатора, запустившего пультом в стену так, что лопнул провод, прервались. Огромный корабль выплюнул шаттл, и тот начал свое медленное продвижение к планете. Боуэн приказал дать по шаттлу залп из лучевых орудий, но, хотя пространство вокруг «челнока» и озарилось неоновой вспышкой, Хайден Стрейкер знал, что это всего лишь жест отчаяния.
Куинн вел шаттл на самой малой скорости. Вскоре беглецы почувствовали, что суденышко попало в мягкие объятия защитного поля правого борта; поле это, вступив во взаимодействие с их собственным, сначала замедлило их движение почти до нуля, но затем ослабло и выпустило их в открытый космос. Путь был свободен.

4

 

Море облаков, бушующее в верхних слоях атмосферы планеты, что висела над их головами, наконец отвлекло Хайдена Стрейкера от неприятных мыслей. Теперь он сознавал лишь, что рядом с ним в шаттле находятся юный Куинн и знатный самурай с женой… и то, что артиллерист Боуэна промахнулся нарочно. Все остальное не имело никакого значения.
Ему и Куинну пришлось работать в четыре руки. Они выбрали щадящую траекторию снижения, которая позволила бы им к моменту входа в плотные слои атмосферы погасить скорость с тридцати тысяч миль в час почти до нуля. Корпус шаттла временно стал непроницаемым для лучей видимого участка спектра, а когда автоматика восстановила прозрачность, их взорам предстала величественная и в то же время пугающая картина. Они входили в область рассвета над той частью планеты, где бушевал ураган.
Под ними расстилались горы. Планета находилась на расстоянии примерно двухсот двадцати световых лет от Древней Земли, и ее терраформирование было закончено около ста лет назад. Затем в течение тридцати лет длился период формирования экосферы, после чего новый мир стал считаться готовым к заселению. Осуми была планетой разнообразных ландшафтов: сначала под шаттлом проплывали горы, затем бурые горные хребты сменились сапфировой гладью океана.
В верхних слоях атмосферы кипели белые облака, что очень обеспокоило Хайдена. Огромные массы водяных паров, выносимые теплыми воздушными течениями, поднимались вверх и здесь, на высоте семи миль начинали медленно перемешиваться.
Шаттл нырнул прямиком в облачный мальстрем, и видимость пропала. Потом, пронзив наконец слой облаков, беглецы вынырнули в серый пасмурный мир; вскоре грозный облачный фронт остался далеко позади — в двадцати тысячах футов над их головами. Маленький шаттл подхватило вихрем; с экранов сканеров исчезли и китайские корабли, и «Шанс», и сотрясаемое ураганом океанское побережье внизу.
По плексовому корпусу яростно застучали градины размером со спелый виноград. Каждый раз, когда в корпус попадала молния, Хайден Стрейкер молился, чтобы плекс выдержал. Он вцепился в свой штурвал так, что побелели костяшки пальцев. То и дело их кидало вверх, и ураганный ветер тут же принимался швырять их из стороны в сторону как скорлупку. С большим трудом Хайдену удалось выбрать относительно спокойный момент и дать навигационному модулю задание подыскать подходящее место для посадки.
«Шанс» и его китайские преследователи остались далеко вверху — тусклые звездочки, пропавшие из виду. Теперь шаттлу не грозили ни лучевое оружие, ни абордажные поля, ни китайцы, ни американцы. Он был предоставлен сам себе.
Кошмарная болтанка не утихала, и он предложил своим бесценным пассажирам пристегнуться. И вскоре радостный возглас Хайдена заглушил грохот статических разрядов, доносившийся из коммуникатора:
— Горы! Слава пси!
Но потом он понял, что радоваться нечему: прямо под ними буря яростно обрушивалась на поверхность планеты, разбиваясь о горы и рассеиваясь по долинам. По обеим сторонам длинной широкой долины, в которую они спускались, тянулись уступчатые склоны голубоватого вулканического шлака, постепенно сменяемые высокогорными лугами, а затем лесами быстрорастущих деревьев. На самом дне долины, там и сям поблескивали озерца зеленоватой воды.
Шаттл снова понесло вверх, и злой бог — повелитель посадок вдруг воздвиг между ним и спасительной долиной тройной барьер горных пиков, напоминающих акульи зубы. Совершить мягкую посадку меж ними было совершенно невозможно — там шаттл ждала только верная гибель среди истресканного льда.
Правый двигатель шаттла неожиданно издал истошный визг, а затем смолк. Через несколько мгновений остановился и левый двигатель.
— Кусо! Дерьмо! Что же делать?.. — Куинн был в ужасе от внезапной тишины. Видимость упала до нулевой, поскольку лобовое стекло заливал дождь. Экипаж отчаянно пытался вернуть двигатели к жизни, но приборы на пульте недвусмысленно показывали, что запасы топлива иссякли и двигатели запустить невозможно.
— Будем планировать.
— Планировать — и все, капитан?
— Да. Еще будем молиться.
— Кусо!
На сей раз ругательство прозвучало позади них. В царстве ураганного ветра шаттл швыряло из стороны сторону, точно его лягал исполинский мул. Жена самурая никак не могла толком пристегнуться и яростно боролась с ремнями. Хайден перевел взгляд с нее на ломаные зубы надвигающегося хребта. Воздушные вихри поднимали тучи снега с огромных горных пиков, отчего те становились похожими на бешено несущихся к шаттлу лошадей с развевающимися гривами. Невероятная, ужасающая красота этого пейзажа парализовала Хайдена. Из последних сил он боролся со штурвалом, чувствуя, как немеют руки. Дыхание с трудом вырывалось из груди, слова заглушал рев ветра:
— Лети же, сволочь, лети!
— Без двигателей нам не сесть!
— Должны сесть!
Стрейкер молился, что расчет окажется верен и он сможет удержать шаттл на курсе, пролегающем между высоченными пиками. Наконец они влетели в ущелье, и Хайден изо всех сил навалился на штурвал, чтобы вовремя повернуть. Чиркнув днищем о заснеженный склон, шаттл поднял за собой внушительный шлейф снега. Потом восходящим потоком воздуха его подбросило вверх.
Один, два, три раза порывы ветра выручали людей, и каждый раз, когда шаттл снова нырял вниз, оказывалось, что штурвалы по-прежнему в руках экипажа и они по-прежнему несутся между нависающими с обеих сторон стенами вулканического шлака. Оглушительно ревел ветер, играл машиной скорлупкой. Снизься они еще на тридцать-сорок футов и шаттл коснулся бы земли, но ветер нес их все дальше — к опушке хвойного леса.
Очередным порывом ветра их снова подкинуло вверх, но на этот раз шаттл резко повело вбок. Сиденья сорвались со своих креплений. Хайден увидел перед собой невероятно толстые ветки гигантской сосны, и в то же мгновение на шаттл обрушилось десять тонн древесины. Больше Хайден ничего не помнил.
Придя в себя, он закашлялся от удушливого дыма, припал к пробоине и долго не мог отдышаться. Когда же туман в голове рассеялся, он увидел, что кресла, в котором сидел Куинн, на месте нет. Казалось, великанская рука вырвала его с корнем и выбросила. Челнок превратился в груду исковерканного металла и обломков аппаратуры. Кабина была полна дыма. Из лопнувшего при крушении трубопровода, что тянулся вдоль борта, сочилось едкое фтористое масло. Что-то сильно давило ему на грудь. Самурай и его жена неподвижно лежали в задней части кабины, как и он, зажатые покореженным металлом. Снаружи, футах в десяти от шаттла Хайден заметил валяющееся на земле, перевернутое кресло Дэнни Куинна — из-за него вдруг выкатилась голова кадета.
— О, Дэнни, да поможет тебе пси! — хрипло вскричал он. Вид оторванной головы был ужасен. Она докатилась до расползающейся лужицы масла, которое тут же с шипением принялось разъедать мертвую плоть. Никакое пси ему уже не поможет, вдруг осознал Хайден, и вообще ему уже ничто не поможет… а очень скоро едкая жидкость доберется и до самого Хайдена — примется разъедать его собственную плоть.
В ярости и отчаянии он громко проклинал свое пси. Всю жизнь Хайден прожил с плохим пси, совершенно не представляя, как изменить такое положение вещей. Жил, точно у кратера действующего вулкана. Иногда ему казалось, что он понимает, в чем дело, и тем не менее ненавидел себя. Как последний дурак, решил поставить на кон буквально все: свое будущее, свою честь и свою жизнь. И чертово пси одним яростным ударом лишило его всего. А вскоре не станет и самого Хайдена…
— Очнитесь! — крикнул он по-японски. — Очнитесь, или вы погибнете!
Стрейкер тщетно попытался сбросить навалившуюся на ноги тяжесть и увидел, что шитье на рукаве отцовского кителя шипит и дымится — масло добралось до него. Хайден еще раз напрягся в последней, отчаянной попытке освободиться… и вновь потерял сознание.

5

— Ваш покорный слуга нижайше просит принять его. Его Превосходительство Гу Цун, губернатор Ян-муня и Четвертого Кантона У-чу, адмирал флота Ее Наизвезднейшего Величества Вдовствующей Императрицы Центрального Удела изволит засвидетельствовать вам, глубокоуважаемый капитан Стрейкер, свое почтение.
Пси-шторм миновал, и теперь Эллис Стрейкер был совершенно спокоен. Правда, голова все еще раскалывалась от боли, а наскоро обработанная рана ныла в прохладе, изливаемой каньскими кондиционерами.
И всегда у них чем-то воняет, жареной лапшой, что ли, подумал он. За всю жизнь так и не смог выяснить — чем, но все каньские корабли насквозь пропитаны этим запахом. Похоже на вонь прокисшей соевой подливки с примесью аниса. Да еще эти бесконечные певучие звуки… Ей-Богу, каньцы напрочь лишены чувства прекрасного.
На мостике пребывающего на орбите «Чан-тая» царила деловитая суета, поскольку каньский флагман готовился снова отправиться к нексусу. Улыбаясь, Эллис Стрейкер повернулся к офицеру, держащему перед собой богато украшенную шкатулку, и церемонно ответил ему на чистейшем мандаринском диалекте:
— Простираюсь ниц, благороднейший господин, в благодарности за столь радушный прием. Со мной и моим никудышным астрогатором на вашем чудесном корабле обращались так, как ни в коем случае не стоило бы обращаться с жалким торговцем столь низкого ранга вроде меня. Поверьте, я потрясен вашим гостеприимством.
Боуэн стоял рядом с Эллисом. Он был мрачен, задумчив и надменно разглядывал китайца в пышном, синем с золотом пау. На лице каньского офицера застыло едва заметное выражение презрения; голова его была наполовину выбрита, на плечи свисала косичка. Но когда взгляд астрогатора как бы невзначай упал на позолоченного имперского дракона красовавшегося на рукояти излучателя, Эллис внезапно понял, что у Боуэна на уме.
Решение сдать «Шанс» без боя упрямому виргинцу пришлось явно не по душе и с того момента, как они ступили на борт китайского флагмана, он угрюмо молчал.
Мы сейчас находимся на мостике, где все заняты своими делами, думал Эллис, всего в каких-нибудь двадцати шагах от аварийного шлюза. И тебе, Рыжий Боуэн, наверняка кажется, что нет ничего проще, чем сбежать в пространство в аварийной капсуле… Только ты забыл, что познакомились мы давным-давно и я знаю тебя как облупленного еще с тех пор как я и ты мотались по Зоне, горбатясь на Джоса Хавкена.
Продолжая улыбаться, Эллис сделал шаг вперед и обратился к офицеру — двухдюймовой длины ногти на мизинцах последнего были защищены серебряными колпачками.
Примерно то же самое, что пара орлов на наших флотских эполетах, подумал Эллис. Свидетельство выслуги лет — возможно, двенадцати или пятнадцати. Он — один из старших офицеров корабля, следовательно, его появление не является попыткой оскорбить нас. Улыбка Эллиса стала снисходительной. Он знал, что настало время столь же велеречиво изложить, казалось бы, простой вопрос: «Короче, приятель, чего тебе надо?»
— Благороднейший господин, к своему величайшему огорчению, я не в состоянии выразить уважение, что всей душой испытываю к вам, но…
— О, ваш покорный слуга явился всего лишь с тем, чтобы передать вам приветствие. И уверяю вас, это единственная причина моего визита…
— Ушам своим не верю! Не может быть, чтобы благороднейшего из благородных послали с единственной целью передать приветствие высокочтимого адмирала! Возможно, мне все же будет позволено узнать, какого рода известие вы принесли?
— Его Высокопревосходительство повелитель этого корабля счел своим долгом оказать вам небольшой знак внимания. Адмирал Гу обратил свое благородное внимание на то, что вы ранены. И просил меня узнать, не откажет ли капитан Стрейкер в любезности принять в дар от повелителя корабля немного его личной катаплазмы — чтобы оградить рану от вредного воздействия атмосферы Осуми.
Он поднял крышку, и на дне шкатулки тут же недовольно зашевелилась катаплазма. Это существо, детище генной инженерии — причем, как утверждалось, незаконнорожденное детище — было выведено на основе морского моллюска со Старой Земли. Любимым занятием катаплазмы было сидеть на поврежденной человеческой коже и ускорять заживление раны в два, а то и в десять раз — в зависимости от своих вида и качества. Ясное дело, подумал Эллис. Ведь китайцы сами не свои до этой дряни. Знатные вельможи иногда даже во дворец являются с безэнзимными видами катаплазмы на голове, заменяющими им головной убор. А еще поговаривают, что в Запретном Городе вдовы применяют особые виды — для самых утонченных интимных утех. Хотя мне пока не удалось убедиться в достоверности этих слухов… Это еще что такое?
Краем глаза Эллис заметил, что ремонтные роботы китайского корабля без устали занимаются своим делом: один поспешно устанавливают и проверяют какую-то аппаратуру, другие неподалеку от первых разматывают две большие бухты сигнального кабеля и тянут его к рубке астрогатора. Снаружи, на внешней поверхности корпуса «Чан-тая» бригады ремонтников возятся с антеннами. Эллис ухмыльнулся про себя, помня о своей цели и о Боуэне, готовом в любую секунду совершить необдуманный шаг. Стрейкер кивнул, лицо его в насыщенной непривычным запахом духоте мостика раскраснелось, а затем без предупреждения всадил железный кулак в солнечное сплетение ничего не подозревающему Боуэну. Астрогатор сложился пополам.
Китайский офицер отступил на шаг и, не веря своим глазам, смотрел, как Эллис берет Боуэна за плечо и ласково похлопывает его по спине.
— Досточтимый господин, приношу глубочайшие извинения. У моего ничтожного слуги то, что вы называете небольшим расстройством желудка, — пояснил Эллис на прекрасном мандаринском. — А это просто американское народное средство для избавления от икоты. Можете передать Его Высокопревосходительству следующее: «Я возвращаю все его комплименты в двойном размере и благодарю за неоценимую любезность. Мне отлично известно, что выращенная в Санаду катаплазма не имеет себе равных».
Он принял из рук китайца шкатулку и поклонился.
— Непременно, слово в слово передам вашу благодарность адмиралу! — Еще не оправившись от удивления, вызванного неожиданным ударом Эллиса, офицер слегка кивнул, как было принято в Санаду. Когда же он повернулся, чтобы уйти, Эллис хлопнул Боуэна по плечу и с удовлетворением подумал: мое имя отлично известно среде нексусных крыс Ямато. Так что вскоре и всем офицерам «Чан-тая» будет известно, что они взяли в плен самого Эллиса. А нанесенный мной удар Боуэну вряд ли повредит моей репутации. Держу пари, сейчас все, будто любопытные старухи, только и обсуждают, как именно Гу Цун собирается с нами поступить.
Когда офицер покинул мостик, Эллис наклонился к самому уху Боуэна — астрогатор все еще не мог восстановить дыхание.
— Давай-ка, Рыжий, приходи в себя.
— Какого хрена… Эллис… за что?..
— Ты и сам отлично знаешь. Неужели ты и пяти минут спокойно постоять не можешь? Давай, Рыжий, выпрямляйся. Когда в свое время ты остался не у дел, я взял тебя на свой корабль. Да-да, дружок, двадцать лет назад, когда тебе было плохо, а я мог выбирать из сотни таких, как ты. А потом я снова помог тебе — после войны, когда ты опять оказался на мели и профукал все деньги, что успел заработать. Так что не забывай: ты все еще мой должник… Ну как, пришел в чувство?
Эллис пристально смотрел на астрогатора, пока тот, все еще держась руками за живот, не кивнул:
— Я… я в порядке.
— Вот и отлично. — Эллис указал глазами на роботов. — Эй, видишь эту суматоху с квазикодированием и переориентацией антенн? Хотелось бы знать, что ты об этом думаешь.
Боуэн чуть выпрямился, чтобы получше рассмотреть ремонтные бригады, копошащиеся на наружной поверхности купола.
— Сдается мне, каньцы побывали в заварушке — стабилизаторы по правому борту заново покрыты плексом, да и орудийная палуба, похоже, вся в заплатках — видно, ее основательно потрепали лучевые орудия. Причем неделю назад, не раньше.
— Вот и мне так кажется.
Должно быть, коммодор Вейль совсем близко, подумал Эллис, хладнокровно прикидывая шансы на то, что американская эскадра охотится за каньскими мародерами. Клянусь пси, насколько я знаю Вейля, он сейчас болтается где-нибудь неподалеку от нексуса у Дельты Южной Короны и ждет, когда эти навозные мухи усядутся на Осуми. А дождавшись, свалится на них как гром с ясного неба и размолотит в пух и прах прямо на космодроме, где они будут совершенно беспомощны. Да, наверняка план Вейля именно таков. Я слышал, что он хороший, бесстрашный стратег. Как бы я хотел сейчас оказаться на Сеуле, на широкой постели с Су Линь, или Эрико, или чудесной малышкой Наоэ! Неудобно получилось с этими шелковыми юката. Девушки подумают, что я совсем забыл о них и, будьте уверены, закатят мне скандал, а…
Боуэн внезапно взревел и принялся крыть на чем свет стоит проходящего мимо каньского инженера с портативным пультом управления в руках. Поток грязных ругательств ошеломил китайца, и от неожиданности он даже выронил пульт.
— Ради пси, приятель, — рявкнул Эллис. — Можешь ты хоть минуту постоять спокойно? И притом заткнув свою пасть! — Он понизил голос. — Клянусь пси, я заставлю тебя улыбаться, понял? Я не зря сдался этим придуркам и не позволю тебе все испортить.
Я сдался вчера, вспомнил Эллис. С разбитой, мучительно ноющей головой, на нетвердых ногах он вынужден впервые за десять лет выслушал возражения любящего крепкое словцо астрогатора. И впервые в жизни он, Эллис Стрейкер, счел себя обязанным кое-что ему объяснить.
— Пошлешь сигнал-сорок о безоговорочной капитуляции, — приказал он, понимая, насколько важно именно сейчас принять все необходимые меры к тому, чтобы потерять как можно меньше. Но этот приказ изумил Боуэна, и тот взбунтовался:
— Сдаваться, значит, собираетесь?
— Да. И к тому же сообщить каньцам оптимальные координаты посадки на Осуми.
— Какого хрена мы должны им помогать?!
— Эй, заткнись-ка и выполняй приказ.
— Но ведь мы готовы к бою!
Эллис бросил на него тяжелый взгляд.
— Чушь. Сам же знаешь, что бой сейчас — это для нас верная смерть.
— А своему сыну вы говорили совсем другое! Стало быть, вы врали!
Что-то шевельнулось в душе Эллиса и это что-то вынудило его заговорить с Боуэном так, как он никогда прежде с ним не разговаривал:
— Послушай, Рыжий, сукин ты сын: Хайден — зеленый мальчишка, который не в состоянии придумать ничего, кроме как очертя голову кинуться в раси или завязать перестрелку с чудовищем класса «Белый Тигр»… А вот я придумал нечто изумительное!
— Так почему же вы ему не сказали? Сами ж назначили его чертовым сентё! И вам отлично известно, что котелок у него варит как надо. Ваш сын уже давно не юнец!
— Я ведь говорил, что устрою ему боевое крещение, разве не так? Я сказал, что научу его, покажу, как его отец поступает с теми, кто встает поперек дороги. Да, верно, он может управлять нексус-кораблем, но это еще ничего не значит. Самое главное, чтобы он научился пользоваться своим талантом. И с его помощью выходить из любой ситуации. Только это имеет значение!
— Ага, и теперь вы, значит, довольны. Сначала он дает вам по башке и рвет когти с вашей долбаной амигдалой и долбаными заложниками в челноке без автопилота, с четвертью запаса топлива…
— Заткнулся бы ты, Рыжий, а?
— Значит, правду говорят, Эллис Стрейкер, что вы стали форменным поганым ублюдком, который не верит никому на свете?
— Я ведь, кажется, велел тебе заткнуть свой грязный рот, Боуэн!
Вместо того, чтобы заткнуться, Боуэн уставился на Стрейкера-старшего, напрочь забыв о должном уважении:
— Ваш сын спросил меня, не знаю ли я, что вы задумали, а я ответил, что понятия не имею. Но, Богом клянусь, насчет вас он был прав. Вы самый что ни на есть дьявол во плоти!
Эллис повернулся к астрогатору и, не переставая жевать сигару, ткнул в него пальцем.
— А теперь, идиот, послушай меня! Ты отлично знаешь, что каньцы твердо решили захватить Осуми. Неужели тебе не понятно, что если в Каноя-Сити и впредь, точно какая-нибудь там Царица Савская, будет восседать эта дура набитая, Азиза Поуп, то город сдадут без единого выстрела! И тогда я лишусь всего, что имею! Стало быть, меня это касается больше, чем кого-либо другого. — Он наконец вытащил сигару изо рта. — Пси тебя побери, Рыжий, тебе нужно было просто-напросто задержать Хайдена, как я велел, и все было бы в ажуре!
— Клянусь пси, я сделал все, что в моих силах!
Эллис, не в силах сдержаться, презрительно сплюнул.
— Ну да: позволил моему сыну отправиться на верную смерть!
— А как я мог остановить его? Да вы и сами не уверены, что он погиб. А если и погиб, то виноваты в этом вы, а не я.
— Ах ты, неблагодарная скотина…
Не закончив фразы, Эллис схватил Боуэна за грудки, но астрогатор не пошевелился: было ясно, что он ничуть не испугался. Спустя мгновение Боуэн ледяным тоном заявил Эллису почти прямо в лицо:
— Знаешь что, Эллис, я не скажу ничего ни плохого, ни хорошего ни о тебе, ни о твоем сыне. Но я знаю, что в какой-то момент любой человек может сломаться. И видит Бог, довел его до этого именно ты.
Эллис наконец отвел взгляд и отпустил Боуэна. Помолчал немного и вдруг со злостью повторил приказ:
— Послать сигнал-сорок, как я приказал! — После чего отправился вниз, чтобы привести в порядок разбросанные документы и собрать нелегальные хризоиды из взломанного сейфа до того, как на борту появятся китайцы: каньцам лучше не знать слишком много.
Позор! Не найти слов, чтобы ответить собственному астрогатору! Это огорчило и расстроило его, поскольку он знал, что, раз потеряв, уже никогда не вернуть уважения человека. Ужасно. Он подобрал с пола сборник каньских сигналов в красном переплете, сорвал переплет и одну за другой тщательно уничтожил все страницы. Потом растоптал голубое запоминающее устройство.
Коды он приобрел в прошлом году у Ким Вон Чунга, корейского капера, зная, что они когда-нибудь понадобятся. Было у него и самодельное запоминающее устройство, где хранилась вся необходимая информация для ведения переговоров с неприятельскими кораблями. Устройство это было изготовлено подпольным умельцем на Сеуле, и Эллис приобрел его в тот же день, что и три чудесные шелковые вещицы для своих сеульских подружек. Все покупки обошлось ему в две дюжины фляжек настоящего луисвильского виски, две дюжины бутылок высоко ценимого тайбейского «Белого Цветка» — женьшеневой настойки, да еще пришлось простить большой долг, образовавшийся после игры в маджонг. Если бы они наткнулись на каньский патруль, что было вполне вероятно, Эллис собирался предоставить им фальшивые данные о себе.
Мы могли бы поблефовать и запросто обвести вокруг пальца и Гу Цуна и «Чан-тай», с горечью подумал он, наблюдая, как из его разоренного сейфа поднимается к потолку тонкая струйка дыма. Проще простого. Вот как выглядел бы это блеф:

СИГНАЛ ФЛАГМАНУ: ПОЗВОЛЬТЕ ПРЕДСТАВИТЬСЯ: Я ЧАСТНЫЙ ТОРГОВЕЦ ИЗ САНАДУ «ТЯНЬЦЗИНЬ». ДА ПРОСТИТ МНЕ ВЫСОКОЧТИМЫЙ ЗАЩИТНИК ИМПЕРИИ МОЮ ЧРЕЗМЕРНУЮ ПОДОЗРИТЕЛЬНОСТЬ, НО К СВОЕМУ ВЯЩЕМУ СТЫДУ Я ПО ОШИБКЕ ПРИНЯЛ ВАС ЗА АМЕРИКАНСКИЕ ВОЕННЫЕ КОРАБЛИ. ДА БУДЕТ МНЕ ПОЗВОЛЕНО НИЖАЙШЕ ПРОСИТЬ ВАШЕГО БЛАГОСОИЗВОЛЕНИЯ НА ВЫХОД НА ОРБИТУ ВОКРУГ ОСУМИ, ЧТОБЫ ДАТЬ ВАМ ВОЗМОЖНОСТЬ ДОЛЖНЫМ ОБРАЗОМ ПОКАРАТЬ МЕНЯ ЗА МОЮ СОВЕРШЕННО НЕПРОСТИТЕЛЬНУЮ ГЛУПОСТЬ!

И все! Маленькая хитрость, немного сообразительности и хорошая реакция — и мы опускаемся на космодроме Каноя-Сити часом раньше каньцев, наплевав на пси-шторм. К тому же располагая реальными возможностями предотвратить нападение на планету… А вместо этого мы оказались в практически безвыходном положении!

И пришлось унизительно капитулировать. С «Шанса» дали сигнал-40, китайцы сообщили о его получении, выслали абордажные боты, и перевезли Эллиса на китайский флагман. Единственное, что удалось найти алчным каньцам, так это контейнеры со всякой дрянью да вонь сгоревшего сейфа в личной каюте владельца корабля.
Оказавшись на борту «Чан-тай», Эллис сделал вид, что понятия не имеет о войне между Санаду и Американо, и заявил официальный протест по поводу захвата и объявления корабля военным трофеем. Но его протесты не возымели никаких последствий. Оставалось лишь ждать, пока слух о том, что он на корабле, не дойдет до самого адмирала.
Тем временем пришлось дать честное слово китайскому капитану, что Боуэн не совершит ничего предосудительного, и астрогатора отпустили. Но, оказавшись на свободе, тот решил, что его предали:
— Мы запросто могли их уделать! Сами же знаете! Так почему же вы сдали им «Шанс», а?
Эллис ответил негромко, но твердо:
— А потому, Рыжий, что мое дело — политика, а политику я смогу делать, только вплотную подобравшись к китайскому капитану. На данный момент, поскольку я потерял и сына префекта, и амигдалу, мне не остается ничего другого, как играть именно в эту игру.
Потом Эллис только наблюдал и выжидал, и на протяжение целого дня ему действительно удалось заметить массу интересного. С каньских кораблей вылетело множество больших транспортных шаттлов, которые должны были высадить войска к югу от Каноя-Сити. На флагмане, по его подсчетам, было две тысячи «размороженных» кадровых солдат, а еще тысяча оставалось в анабиозе — вспомогательные части, которые разморозили бы только в случае острой необходимости. Кроме того он заметил нечто похожее на наземные лучевые орудия и мощные восьмидесятикиловольтные источники питания.
Итак, думал он, наблюдая за ремонтными роботами, переползающими с места на место на наружной поверхности корпуса корабля, теперь мне известно, что каньцы высадили войска с лучевыми орудиями. Эти силы будут находиться на постоянной связи с флотом, затем окружат Каноя-Сити, возьмут его штурмом… и ни у кого не хватит сил помешать им. Единственный, кто может сделать это — коммодор Вейль и его эскадра. Я должен выяснить, что с ним. И, клянусь пси, сегодня вечером мне представится такая возможность.
Он стряхнул пушинку с рукава. Воспоминания о последних двух днях все еще жгли его как огнем. И спустя некоторое время в голову пришла утешительная мысль, которая немного облегчила его муки.
Ах, Ким, старая ты гнусная нексусная крыса! Не повезло тебе с этой амигдалой, которую ты столько лет пытался пустить в дело! А ведь я чуть было не сорвал куш на этом старом дурацком хризоиде! И именно его Хидеки Рюдзи жаждет получить больше всего на свете. А почему? Да потому, что даймё окончательно уверовал в его волшебные силы и способность наводить порчу. Потому, что кто-то действительно умный сумел убедить его в том, что существует на свете амигдала, которая может снять заклятие со священного для всего Ямато самурайского меча.
О, да, Хидеки Рюдзи на самом деле очень хочет заполучить амигдалу. У него большие амбиции. Великий сёгун, барон Харуми произвел его в генералы, когда Хидеки было тридцать. В сорок он стал даймё Осуми, а уже через год нынешний сёгун назначил его префектом всего Квадранта Кюсю. Ах, какая незадача!
Тут Сакума Хиденага, сёгун всего Ямато и самый могущественный самурай в Империи — в действительности куда более могущественный, нежели сам Сын Неба, Император единственный человек, формально стоящий выше него, — Сакума Хиденага совершил серьезнейшую ошибку.
Эллис улыбнулся про себя, весьма довольный своей проницательностью. Да, слава пси, даймё Осуми прослышал об амигдале. Да, действительно, очень хорошее пси. Можно сказать, гениальный ход. А я поступил весьма умно, выдав за вожделенную амигдалу неизвестный хризоид Ким Вон Чунга. Потому что хризоидный метакристалл мощностью в сто «менса» можно запрограммировать на кучу всевозможных побочных эффектов и запросто убедить в чем угодно любого человека, который желает поверить в подлинность кристалла.
Неизвестный хризоид в сто «менса» — на самом деле крайне редкая вещь, и мне повезло, что о человеке, готовом расстаться с одним из них, я узнал до того, как все началось. А еще больше мне повезло в том, что я почуял, как зашевелились каньцы. Я уже давно чуял запах озона. Я знал: скоро начнется война, и я непременно отыщу способ вышибить кредит-другой из толстой задницы МеТраКора.
Эллис наблюдал за гигантским облачным водоворотом антициклона над планетой. Приступ самодовольства миновал, и настроение снова упало. Он вздохнул. Бегство Хайдена привело его дела в такой беспорядок, который бывает только на корейской кухне. Чего греха таить: это была катастрофа.
Видят Элвис и все остальные адвентерские святые, ты, Хайден Стрейкер, лишил старика-отца почти всех преимуществ. Если уж тебе приспичило смыться, то я предпочел бы, чтоб ты был в своем собственном кителе. Ты всего лишь пси-проклятый трус и вор, и я буду истово молиться богу мягкой посадки, чтобы ты каким-нибудь чудом приземлился удачно. И тогда, в один прекрасный день мы встретимся. И тогда я спущу с тебя семь шкур — за то, что ты сделал со мной.
С какой стороны не взгляни, потери были огромны. Прежде всего, нужно было купить камень стоимостью пятьдесят траншей ауриума. Половину суммы — двадцать пять траншей — Эллис пообещал взять на себя. Сумма значительно превышала все его состояние и даже приближалось к пределам его кредитоспособности. Но, чтобы окончательно убедить Контролера Поуп в серьезности своих предложений, он должен был продемонстрировать ей настоящий ауриум — для чего Эллису пришлось взять камень под залог всего своего имущества.
Однако, зная гораздо больше того, что он рассказал Поуп, Эллис потихоньку передал пятнадцать траншей на хранение Джосу Хавкену, а остальные десять невинно затихарил в трюмах «Шанса».
Как Эллис и предвидел, стоило сделке продвинуться к успешному завершению, как Поуп заупрямилась, а потом и вовсе пошла на попятную. Она настаивала, что из двадцати пяти метракоровских траншей Эллис может перевезти в Кагосиму только десять. А когда Ким Вон Чунг явится лично, он получит кредитное обязательство МеТраКора на остальные пятнадцать — обязательство, подлежащее оплате только после благополучной доставки амигдалы на Осуми и получения обещанной поддержки даймё.
Хоть Эллис и предвидел такой поворот, но взбрыки Поуп ему, естественно, не нравились. Однако несмотря на осложнения, скрепя сердце, он все же согласился на новые условия, ибо прекрасно знал, что ради него толпа корейцев согласится выдать себя за Ким Вон Чунга в день получения кредитного обязательства.
Пожалуй, я допустил ошибку, кисло подумал Эллис. Ведь из двадцати траншей, что я заплатил Киму за хризоид, десять были моими собственными. И через десять дней я, совершенно ничем не рискуя, получил бы еще пять траншей и, тем самым, обобрал бы МеТраКор, да еще заслужил бы вечную благодарность Директоров. Кроме того, получил бы письменное разрешение гонять торговые корабли в Европу, что принесло бы мне целое состояние. А теперь без хризоида я не могу получить пятнадцать траншей с МеТраКора, теряю десять траншей, что отошли Киму, и десять метракоровских траншей впридачу. К тому же, еще и проценты по займу… Боже милостивый, я не просто раздавлен в лепешку — я и вывернут наизнанку!
Стоменсовый хризоид утрачен. Второй сын даймё Осуми мертв, и, возможно, мертва его жена. В сердце Хидеки Рюдзи не будет прощения. И помощи его не видать как своих ушей. Значит, Каноя-Сити падет, станет каньским городом, а это означает конец американской торговле в Ямато.
От таких мыслей у Эллиса разболелась голова, и он едва не расплакался, кляня несправедливость. Ты погубил меня, Хайден, причем всего-навсего из-за того, что я хотел сделать из тебя мужчину! Я ведь собирался поженить вас, тебя и Аркали Хавкен, которая, несомненно, является самой выгодной партией за пределами Американо, и, к тому же, — пси свидетель — девицей, от которой не отказался бы ни один балбес на выданье! Ах, впрочем, теперь кончено. Наверное, было б лучше позволить тебе направить нас в свирепый раси, где мы бы с честью погибли. А еще лучше было бы, если б ты сжег меня из бластера там, в каюте, а не убежал бы, унося с собой наше будущее.
Теперь не бывать твоей свадьбе с дочерью Джоса Хавкена, не видать мне слияния наших компаний, да и монополии МеТраКора уже ничто угрожает — даже если торговать им отныне придется только с Сеула и в Зоне и лишь до тех пор, пока каньцы окончательно не придушат всякую торговлю.
А все потому, что МеТраКор — это сборище бесхребетных нытиков, которые готовы без единого выстрела сдаться Гу Цуну и тем самым потерять Анклав. Что станет началом конца, поскольку, если Эллис уйдет с Осуми, будет поставлен крест на всей торговле с Ямато, а со временем — и с Сеулом. И, случись такое, Американо лишится доходов: денежки потекут в карман каньцев, а их Вдовствующая Императрица на эти средства тут же начнет готовиться к войне, тогда как мы этого себе позволить не сможем. Видит пси, через десять лет нам снова придется драться до последнего в Калифорнии, вдоль всей границы, в районе Миров Тридцатого Градуса и к тому же за все остальные системы, находящиеся в сфере нашего влияния. И не успеем мы оглянуться, как каньцы сорвут наш звездно-полосатый и весь сектор навека перейдет на гнусный каньский язык. Чтоб этим каньцам провалиться на самое дно ледяного ада! И пси тебя побери, Хайден, мелкий воришка, молокосос! Надеюсь, тебя уже нет в живых, поскольку, если ты жив, я бы с удовольствием пристрелил тебя.
Через час с камбуза потянуло дуврским варевом, а из громкоговорителей на всех палубах полились певучие слова, объявляющие сегодняшнее меню. У Боуэна слюнки потекли.
— Эллис, может, принести тебе чего пожевать? — спросил он; к нему вернулась прежняя почтительность.
Эллис выпрямился и принюхался. Чудесный аромат «чар сю» — маринованной свинины с луком, поджаренной на кунжутном масле — заставил его удовлетворенно улыбнуться.
— Нет. Думаю, мне лучше поберечь аппетит.
У Боуэна челюсть отвисла. Он заметил, что Эллис находится в необычно приподнятом настроении, а это предвещало беду.
— Шеф, я не ослышался? Вы точно есть не хотите?
— Эх, Рыжий, Рыжий! Неужели ты не понял, почему притащили катаплазму? Готов поставить пятьдесят траншей против ведра мочи, что сегодня вечером я буду ужинать с каньским адмиралом и на столе будут только натуральные продукты! Вот тогда и посмотрим, что уготовила нам судьба.

6

 

На плексе купола красовалось огромное изображение американского орла, в лучах заходящего солнца мало-помалу приобретавшее голубовато-розовый оттенок. Укрывающееся под куполом население Канои готовилось к встрече китайской эскадры, которая вот-вот должна была высадить десант на космодроме.
На первый взгляд, построенная восемь лет назад цитадель Канои казалась внушительной, накрытой куполом плексовой крепостью диаметром в милю. Рядом с ней раскинулся главный космопорт планеты, а к северу от нее тянулись обширные кварталы типичных для Ямато крестьянских жилищ. Расположенные по середине западной части периметра Канои порталы были закрыты, как и амбразуры всех площадок с обороняющими подступы к крепости лучевыми орудиями. Однако орудия эти были смехотворно маломощными, а расположение их — крайне невыгодным. По всем четырем углам города располагались орудийные платформы, отбрасывающие изломанные тени на плексовые стены, покрытые неаккуратно наложенные заплаты, регулировка фазирования стен оставляла желать лучшего, и вряд ли кто-нибудь решился бы утверждать, что они выдержат длительный лучевой обстрел.
Сейчас огромные белые городские здания находились в тени купола — затемненного, чтобы полуденный свет не донимал их обитателей. В основном эти здания принадлежали МеТраКору: офисы, резиденции и жилые дома, но одно из них, то самое, на которое падала тень от огромного орлиного глаза, отличалось от прочих. Оно было третьим по величине в городе, и на нем тоже красовался орел; во всяком случае, нечто похожее на орла — Контролер Поуп дважды пыталась добиться, чтобы эта официальная эмблема была снята, но так и не преуспела в своей затее. При ближайшем рассмотрении птица оказывалась ястребом, который символизировал торговый дом Хавкена.
В роскошных апартаментах на двадцатом этаже этого здания Аркали Хавкен разгладила перед своего зеленого облегающего платья и всмотрелась в собственное изображение на макроэкране высокого разрешения. На нее глянули серо-зеленые глаза. Смотреться в мак было очень удобно — гораздо удобнее, чем в зеркало, поскольку камера мака позволяла увидеть себя в разных ракурсах и с разного расстояния.
У Аркали Хавкен были ясные, широко расставленные глаза, на молочно-белые плечи спадали рыжие локоны. Она убедилась, что всегдашняя бледность и сегодня не изменила ей. Впрочем, это было единственным воздаянием за долгое путешествие и за те три месяца, что она прожила в Каноя-Сити. Аркали удовлетворенно поджала губы, но, вглядевшись повнимательнее в тонкие черты своего нежного лица, поняла, что события трех последних ночей все же оставили тени вокруг глаз.
Отвернувшись от экрана, она увидела отца — тот сидел в большом кресле у окна кабинета в большом кресле сидит отец и смотрит на город. При виде отца Аркали почувствовала, что в душе у нее все переворачивается. За все утро он ни разу не пошевелился, и глубина его отчаяния приводила женщину в ужас.
Джос Хавкен заметно постарел. Худощавый, сдержанный в манерах и речи, он всегда отличался редким хладнокровием в ведении дел… его повлажневшая от волнения рука лежала на фарфоровой бутылочке — как и три часа назад, но сейчас ни в бутылке, ни в чашечке рисового вина уже не осталось. Серо-голубые глаза Джоса Хавкена были открыты, однако взгляд был устремлен в никуда, словно он находился в глубоком трансе. Первой мыслью Аркали было, что отец отравился.
Когда же эта мысль целиком завладела ее существом, она поспешила к отцу.
— Папа, неужели ты так и будешь сидеть день напролет?
Погруженный в свои мысли, отец ответил не сразу:
— Прости, Аркали. Я просто задумался.
Несмотря на страх, она постаралась говорить ласково и спокойно:
— Уже время ленча. Может быть, перекусим вместе?
— Я не голоден. — Джос замолчал, будто снова погрузившись в транс, но спустя несколько секунд добавил: — Скажи миссис Ватанабе, чтобы она тебя покормила.
— Миссис Ватанабе больше нет.
— То есть как?
— Я отпустила ее к брату, в японские кварталы города.
— Напрасно, Аркали.
Она вернулась в просторный офис. Недавно отец заново отремонтировал его, однако обстановка по-прежнему была выдержана в едином стиле: массивная классическая американская мебель, возможно, относящейся к временам Рузвельта (конечно, копия, но копия весьма добротная), выглядела по-старинному внушительной — обитые натуральной кожей диваны, огромный письменный стол, узорчатые ковры, стены, до середины обшитые резными дубовыми панелями, изящная пишущая машинка на серебряном подносе, в углу — большая декоративная вешалка красного дерева, украшенная шляпой-котелком, вашингтоновских времен треуголкой и бейсбольной кепкой. Как будто на дворе стоит, скажем, тысяча девятисотый. На высоченном потолке, над вешалкой замерла зеленая ящерица, похожая на драгоценную брошь, настолько неуместная и чуждая в этом кабинете, что сразу становилось ясно: пусть на над декоративным камином висит подлинная карикатура из журнала «Нью-Йоркер», а стены обклеены настоящими обоями двадцатого века, это все же не гостиная на Древней Земле и не причудливо отделанный дом в Линкольне, а именно кабинет в накрытом куполом городе, находящимся в жалком Анклаве на самом краю Обжитого Космоса.
Застывшая ящерица следила за полудюжиной омерзительных мух, кружащихся вокруг медной люстры. Аркали вдруг почувствовала гнетущее одиночество. С того момента, как три месяца назад она сошла с корабля на космодроме Каноя-Сити, служащие ее отца относились к ней с крайним почтением, а без малого двести слуг исполняли малейшую ее прихоть. Даже к личной горничной-кореянке Сузи все обращались чуть ли не с подобострастием.
Одним словом, думала Аркали, мне выказывают больше почтения, чем какой-нибудь наследнице трона.
Хотя женщина понимала, кем является ее отец, постоянно повторявший, что она непременно должна с любой, даже незначительной проблемой обращаться к нему, Джос оставался бесконечно далеким от нее.
И дело тут, решила она, вовсе не в недостатке родительской любви. Просто все это время в его душе царил холод — который не исчез даже с моим появлением.
Джос Хавкен всегда умело скрывал, что у него на сердце, лишь изредка открывал душу. Каким он может быть в трудную минуту, она, например, увидела только вчера, во время тревоги. Обычное спокойствие отца изменило ему, и перед Аркали предстал совершенно другой человек, даже немного испугавший ее. Джос отрывисто выкрикивал приказания, как неотесанный нексус-капитан, а дочь вообще решительно отослал прочь. Впрочем, ее испуг главным образом был вызван тем, что она увидела, каков отец на самом деле.
Конечно, она виду не подала, что ей стало страшно. Она прекрасно понимала, что отцу, учитывая его прошлое, нужно кое-что прощать. Ведь с младых ногтей он вел необычную и крайне нелегкую жизнь, и она гордилась успехом и положением, которых сумел добиться ее отец. Мать рассказывала, что впервые Джос оказался в Нейтральной Зоне в качестве мелкого торговца — после того, как, отслужив на Флоте, демобилизовался в звании третьего лейтенанта. Избрать такой путь могли либо очень сильные, либо очень алчные, либо никому не нужные люди. И в те годы отец в полной мере отвечал двум последним категориям.
Те же воспоминания ворошил в памяти, за последние дни ставшей похожей на вспаханное поле, и Джос Хавкен. У него было такое чувство, будто его оглушили из парализатора. Он был выжат как лимон и совершенно растерян; жизненная энергия, казалось, вытекла и разлилась огромной лужей у его ног.
Какая, собственно, разница? — думал Джос. Успех или неудача, богатство или бедность. К чему это? Кому, черт побери, все это нужно? Зачем мы здесь? Неужели из-за моей торговой империи? Или из-за моей дочери — наследницы всего, что у меня есть? Черт побери, как же быстро пролетает жизнь!
Они с братом объединили усилия и добились успеха. Джос Хавкен уповал на ходящие среди его знакомых слухи о богатствах, которые можно нажить в Зоне, если не бояться опасностей и тягот тамошней жизни, плюс того, что это практически запретная территория.
А семья крайне нуждалась в поправке своих финансовых дел, это уж точно. Фамилия Хавкенов являлась боковой ветвью некогда богатого рода, который поколение назад изрядно обеднел. К тому времени, когда повзрослел их третий сын, у семьи оставался лишь ветхий дом на Либерти, сотня тысяч акров тощих земель на одном из континентов Дакоты и растущая кипа закладных. Но экзамен на аттестат зрелости выявил признаки пси-таланта у мальчика. И этого оказалось достаточно.
Отец тут же пристроил Джоса во Флот, чтобы парень поближе познакомился с кораблями и астрогацией. Служить Джос отправился охотно, хотя в те времена флотская служба престижной не считалась. Он учился, работал и вскоре проявил себя как средних способностей офицер-кадет, пси-талант которого постепенно оттачивается и развивается. Впрочем, в итоге таланта оказалось недостаточно, чтобы юноша попал в училище астрогации, и это приводило молодого Джоса в отчаяние.
Примерно в то же время произошел государственный переворот, и к власти пришли экспансионисты. В Белом Доме воцарилась свергнувшая династию Генри Алиса Кэн. Это означало настоящую революцию в политических подходах и сулило новые возможности, поэтому Джос оставил Флот и, вложив в дело свое выходное пособие, на паях с братом приобрел небольшое торговое судно — старое дырявое корыто, совершенно не предназначенное для дальних и сложных перелетов, зато обладавшее одним несомненным достоинством: настоящим ньюпортским корпусом. Итак, готовый в первом же рейсе лицом к лицу встретить опасности космоса, Джос отправился в Зону, на что вот уже лет пятьдесят не решался ни один американский торговец.
Увиденное в Зоне потрясло юношу. Почти вся она находилась под контролем Ямато и к тому же была заселена японцами. Но, поскольку к появлению американцев никто из обитателей Зоны, по-видимому, готов не был, первый рейс окончился вполне успешно и даже принес солидную прибыль.
Возвращение из первого путешествия было триумфальным. Невзирая на отвратительный климат, тяжелейшие условия и вирусные заболевания на посещенных американцами планетах, Джос ухитрился сохранить большую часть команды, и те, кто вернулся с ним на родину, сказочно разбогатели. Конечно, погнавшись за призрачной надеждой богатства, они натерпелись всякого — однако, помимо жажды наживы, ими в значительной степени двигала тяга к острым ощущениям, которых им недоставало в Американо в годы правления клана Генри. Они не боялись тяжкого труда, были готовы к опасностям и ожидали достойного вознаграждения за риск. Для честолюбивых людей подобное занятие было подобно наркотику. Потрудись, рискни — и тебе воздастся. Джосу Хавкену пришлась по душе такая работа.
Однако жалобы посла Ямато поставили Алису Кэн в сложное положение. Перед ней встала дилемма: должна ли она пойти до конца и поддержать Хавкена, как подсказывало ей сердце, или, как подсказывал ум, поступить мудрее и наказать его? И, разумеется, верная самой себе, она сделала и то, и другое. Официально она запретила Хавкену и всем частным торговцам покидать пределы Тридцатого Градуса. Неофициально же пригласила Джоса и Билли на обед. А братья Хавкены, конечно, от приглашения не отказались, правда, на всякий случай захватили с собой собственные палочки для еды.
Президентские обеды славились тем, что приглашенных могли ждать как крушение карьеры, так и слава. За столом виднейшие деятели государства запросто превращались в мелких чиновников, руководители армии и Флота вдруг становились гражданскими людьми — Алиса была известна самодурством, настроение у нее совершенно непредсказуемо менялось, характер был исключительно жестким. До того, как подали кофе, разговор касался в основном политики и уже начал было входить в опасное для братьев русло. Тем не менее, в конце концов братья покинули Белый дом, чувствуя себя разве что не королями. Им удалось заключить с президентом сделку, в результате которой Джос Хавкен формально стал коммодором Флота. Это-то им и было нужно: негласная поддержка сверху.
Однако цена этой поддержки оказалась велика: третий полет. Представлять президента в делах государственной важности мог только человек, облеченный соответствующими полномочиями. Как частный торговец Джос больше не имел права торговать в Зоне, зато в качестве коммодора Флота становился инструментом независимой политики Американо. Останься он на Флоте, его шансы дослужиться до такого ранга равнялись бы одному к пятидесяти тысячам. Он стал первым в истории Американо человеком, который за один нексус-прыжок ухитрился из третьих лейтенантов перескочить в коммодоры.
Открывающиеся в третьем рейсе возможности Джос Хавкен осознал уже на следующий день. Он начал тщательную подготовку к отлету, но еще больше трудов посвятил налаживанию нужных связей в Белом Доме, и через шесть месяцев придумал, как обвести вокруг пальца шпионов Ямато, угнездившихся в Комитете по делам Флота. Джос был достаточно умен, чтобы понимать: если он сумеет разыграть свою карту, то ему светит корабль. Поэтому он переговорил с главой отдела гравифизики РИСКа и добился своего: ему выделили громадный старый семитысячетонный боевой корабль «Томас Джефферсон». Немного позже добавился еще один — «Ричард М.», поскольку, дескать, «Ричард» должен опробовать в Зоне совершенно новое оружие.
В третьем, не совсем удачно завершившемся путешествии на долю американцев выпало множество приключений; Джос едва не расстался с жизнью, но выкарабкался из безвыходного положения — именно с помощью нового оружия, сингулярной пушки, чудовищного устройства, стрелявшего сгустками пространства-времени — сингулярностями. Эти сингулярности являлись чем-то вроде крошечных квази-черных дыр, перемещавшихся в нормальном евклидовом пространстве и проникавших сквозь любые материальные объекты — даже плекс. Появление нового оружия тут же превратило Американо в величайшую угрозу для Ямато и привело к началу войны.
Неожиданно оказалось, что именно здесь лежит ключ к будущему, поскольку все нексус-корабли, даже самые новые, нужно было срочно перевооружать, а американскому Флоту требовалась срочная модернизация. Джос Хавкен задался вопросом: что необходимо Американо для подготовки к войне? Если Комитет по делам Флота настолько коррумпирован, что продает военные секреты противнику и перекачивает средства алчных негодяев на частные швейцарские счета, то надо незамедлительно принимать меры. Но какие? И вскоре он нашел, казалось бы, очевидный ответ. И помочь ему могла только исполнительная власть в лице Алисы Кэн.
При поддержке брата и благодаря помощи и здравому «совету» высокопоставленных знакомых, Джос был назначен главнокомандующим. С 2432 года он, можно сказать, единолично руководил Комитетом по делам Флота — к вящему ужасу присосавшихся к Комитету паразитов. На него было совершено несколько покушений, а в доме даже найдена бомба, но за девять лет до начала вторжения Ямато он не покладая рук трудился на благо родного Сектора.
Вражеский флот все же напал, но был разгромлен. Американцы почти не понесли потерь, зато некогда могущественный Ямато лишился практически всех средств обороны. Войска сёгуна были вынуждены убраться за закрытую границу собственного Сектора, оставив свои поселения в Зоне совершенно беззащитными и больше не выходя за границу Нулевого Градуса.
Джос Хавкен бросил службу и снова занялся излюбленным делом: коммерцией. В следующие три года Американо монополизировал почти всю торговлю в Нейтральной Зоне; даже затаившемуся Ямато пришлось уступить и сделать один город на одном континенте одной из планет одной из своих систем американским анклавом, через который могла бы вестись японо-американская торговля. Этой планетой стала Осуми, и Джос Хавкен немедленно бросился туда, чтобы застолбить участок. В его родном секторе все шире распространялась мода на все японское, и Джос мгновенно смекнул, какую выгоду можно извлечь, если исполнять желания людей. К тому же, родилась еще одна мода — мода на все «настоящее». Людям внезапно захотелось есть натуральную пищу, иметь вещи из натурального дерева, одежду — из натуральных тканей, читать настоящие книги и так далее, и тому подобное…
К середине сороковых Джос уже являлся владельцем процветающего бизнеса. Он нажил капитал, достаточный для того, чтобы предприятие продолжало развиваться само по себе. Тысячи рабочих Джоса выращивали и перерабатывали шелк. Грузы, перевозимые кораблями Джоса, били все рекорды доходности, японского шелка было вполне достаточно, и солидная прибыль поступала с каждого контейнера, прибывавшего на планеты Американо.
И тут правительство нанесло Джосу Хавкену удар в спину.
После войны могучая Межзвездная Транспортная Корпорация, которая до той поры торговала в основном с Европейским Сектором, вдруг попала в неожиданный фавор. Лоббирующие ее интересы чиновники почему-то оказались в непосредственной близости к президенту, а самой корпорации удалось провести несколько своих людей в Сенат и Конгресс. Результатом явилось слияние интересов правительства и планов самой Корпорации. Была провозглашена монополия: отныне МеТраКор и только МеТраКор имеет право на транспортировку товаров между Ямато и Американо. В один прекрасный июльский день 2444 года родился Акт о Торговых Монополиях, и с «Хавкен Инкорпорейтед» было покончено. Вернее, почти покончено…
Вид погруженного в воспоминания отца очень расстроил Аркали. В детстве ее всегда восхищала история его восхождения к вершинам славы и богатства. В рассказах дяди Билли Джос Хавкен частенько представал эдаким Героем Сектора или одним из удачливейших на свете бизнесменов. Противозаконные деяния Джоса в этих рассказах не поминались ни словом.
После войны дядя Билли заведовал делами фирмы в Секторе, а поддерживать последнюю жизненно важную связь между Каноя-Сити и Хонсю выпало на долю другому торговцу Зоны — Эллису Стрейкеру. Разумеется, контрабандная торговля, которой они занимались вполне сознательно, была противозаконной, но ни один метракоровский Контролер не захотел или не смог обнаружить доказательств того, что они нарушают закон. Джос Хавкен периодически подвергался нападкам МеТраКора за то, что, по их мнению, был непростительно богат, однако многие руководящие сотрудники корпорации также имели свою долю от его операций. И до тех пор, пока он не объявлял открытую войну МеТраКору и продолжал исправно платить кому надо, Джос прекрасно понимал, что удача ему не изменит.
Аркали направила свой макро на кабинет и принялась внимательно разглядывать отца. Тот был озабочен и измучен до крайности. Как трудно поверить, что два десятка лет назад этот человек зачал ее в порыве низменной страсти! Но, с другой стороны, ведь секс — то есть совокупление — был сокровеннейшим из таинств. Тем, что адвентеры называли «животным обрядом».
У Кейт тогда опустились руки. Не было ни малейшей надежды уговорить Джоса когда-нибудь покинуть Либерти. Насколько бы скромными пси-инстинктами он ни обладал, те подсказывали ему, что следующий год станет решающим. Поэтому она упаковала чемоданы, забрала детей и улетела в Квадрант Новая Англия — без него, чтобы на Рутланде вести благопристойную жизнь супруги временно отсутствующего по делам землевладельца.
Джос не пытался удержать ее на Либерти. И не потому, что не любил или не ценил ее, а из-за, что понимал: во-первых, она приняла окончательное решение, а во-вторых, у нее был совершенно неоспоримый, последний довод — Кейт заявила, что мужу совершенно не нужна такая обуза, как семья, мешающая развернуться как следует.
Опровергнуть этот довод было невозможно. Аркали очень любила дядю Билли, но знала, что он любит политические интриги ничуть не меньше отца, просто отец более сильный игрок. После отлета Кейт у Джоса появились время и возможности обдумать и осуществить еще более обширные замыслы. Во время противостояния с МеТраКором Билли мужественно поддерживал брата. Джос отправил Совету Директоров свое знаменитое письмо, в котором утверждал, что Межзвездная Транспортная Корпорация — это сплошное надувательство, поскольку, во-первых, она является не корпорацией, а самой настоящей монополией, во-вторых, она ничего, кроме своих собственных товаров, не транспортирует, и в-третьих, ни один из ее ответственных сотрудников никогда не бывал в космосе — все они преспокойно протирают штаны в офисах корпорации на Либерти.
Обвинения Джоса были серьезны. На слушаниях в Сенате он заявил, что МеТраКор существует исключительно для удовлетворения нужд собственного руководства; и, хотя он много лет терпел беззакония, творимые корпорацией, наконец-то настало время разоблачить ее и покончить с монополией на торговлю с Ямато. Кейт с гордостью рассказывала, какой шум тогда, шесть лет назад, поднялся на Линкольне, как откровения Джоса заставили пошатнуться правительство и чуть не выбили почву из-под ног президента.
Аркали покинула Либерти много лет назад, и память ее почти не сохранила памяти о родной планете. Почти, кроме странного «дежа вю», да нескольких бессвязных картин и запахов, воспоминания о которых пробудились, стоило кораблю, на котором она летела к отцу, совершить промежуточную посадку на космодроме Гаррисберга. Она летела через нексус-связи, как некогда ее мать — на Либерти в поисках богатого жениха. И теперь история повторялась.
Истинной причиной ее путешествия — она знала — являлся заранее согласованный брак, с помощью которого можно было бы официально слить торговые дома Хавкена и Стрейкера в одну мощную компанию и сделать из нее орудие борьбы за Свободную Торговлю. Но для Аркали это было самое большое приключение в жизни. Бросок вслепую навстречу судьбе. После мертвой тишины Рутланда все происходящее вокруг казалось ей грохочущим фейерверком; Зона потрясла ее воображение.
Все, что касалось нексус-перелетов, было для нее необычным и в весьма пугающим. Она отправилась в путешествие длиной в двести парсеков на принадлежащем МеТраКору корабле «Генерал Ли», которому предстояло совершить семнадцать зигзагообразных прыжков за время, почти равное сроку беременности, и весь полет провела в компании полудюжины других незамужних девушек. Несмотря на пренебрежительное отношение к ним, нексусную болезнь, сперва причинявшую ей ужасные муки, неудобства корабельной жизни и экзотическую, иногда, мягко говоря, странно пахнущую пищу, она постепенно разговорилась с двумя девушками, социальное положение которых было почти таким же, как и у нее.
Нельзя сказать, что они стали близкими подругами. Девятнадцатилетняя Эмилу Мелних, дочь армейского капитана, утверждала, что ее послали к друзьям на Сеул. Родом она была из хорошей, но бедной семьи; на Сеуле ее должен был встретить и поселить у себя замужний, вполне респектабельный кузен.
Эмилу не казалась юной простушкой — худо-бедно она представляла свое будущее. На Сеуле, через неделю после ее прибытия, состоится бал. На этом балу, со знанием дела объясняла она, соберутся все мало-мальски приличные неженатые молодые люди, из которых ей придется выбрать жениха. Конечно, среди претендентов будет и много таких, кому не по карману содержать американскую жену и которые обычно заводят наложниц-кореянок. Но Эмилу должна была остановить выбор только на человеке с достаточно высоким социальным статусом и обеспеченном.
Больше всего Эмилу заботило ультрафиолетовое излучение на корабле и приличный цвет лица: она постоянно жаловалась, что веснушек становится все больше, и скоро они, похоже, начнут сливаться. Однако на Сеуле ее ждало жесточайшее разочарование: кузен, на которого она рассчитывала, умер от инфлюэнцы незадолго до ее прибытия.
Второй подругой Аркали стала небогатая дурнушка Алисия Датч, которая жаловалась, что замуж ей вообще не выйти. Была она сиротой, к тому же косоглазой; опекун-аристократ избавился от нее, приобретя для подопечной билет в один конец на «Генерала Ли», направляющегося в Зону. Алисию Датч на Сеуле никто не встречал, и будущее ей виделось именно таким, какое ждет бедную, некрасивую, отвергнутую сиротку.
Аркали вспомнила отвратительную, очень похожую на аукцион по продаже скота, сцену. В день, когда корабль лег на орбиту вокруг Пусана, капитан Джессоп устроил обед. Девушкам посоветовали одеться получше. Затем на «Генерала Ли» начали прибывать шаттлы, битком набитые мужчинами преклонного возраста — по виду раза в три старше Аркали, — сгоравшими от нетерпения увидеть, что за товар прибыл на корабле. Капитан Джессоп приветствовал гостей, держа голубую фуражку астрогатора в руке, и пригласил на бак, в кают-компанию, где уже ждали девушки. Программа: сначала обед, а еще до его окончания — предложения руки и сердца.
Аркали вспомнила, как некий старикашка по ошибке принял ее за одну из бедняжек, которым некуда деваться. И у того хватило нахальства сделать ей предложение! Аркали явственно вспоминала запах перегара, щеки, от злоупотребления алкоголем превратившиеся в багровые массы, изборожденные лопнувшими кровеносными сосудами, и то, с каким омерзением она отвергла его домогательства.
А когда корабль перелетел с Пусана на Ульсан, Аркали с ужасом узнала об условиях, поставленных потенциальными женихами: та, кто отвергнет первое предложение, второго не получит, а капитан Джессоп должен предупредить девушек, что через час они покинут корабль.
Эта история заставила ее задуматься о собственной судьбе. Бедняжка Эмилу!.. А если Хайден Стрейкер тоже умер от инфлюэнцы? Или, что еще хуже, он — грубый, невыносимый субъект? Что, если он, например, окажется калекой, жертвой несчастного случая или какой-нибудь редкой болезни? Вдруг он любит браниться? Или станет бить ее? Или он просто тупица? Или…
Вошел отец. Аркали взглянула на него и почувствовала, что вот-вот расплачется. Ей пришлось отвернуться. Наконец-то она поняла, что и сама обладает качеством, которое никак не могла простить отцу — болезненным стремлением скрывать свои чувства от окружающих.
Иначе и быть не может. А что еще я могла от него ожидать? Человек, столько лет проживший в Ямато, со временем обязательно должен проникнуться японским духом. Нормы их поведения непременно просочатся сквозь поры и пропитают плоть, как постепенно пропитывает человека запах этой чужой планеты. К тому же я слышала, что в Ямато женщин не считают полноценными людьми…
Еще до того, как они пересекли Тридцатый градус, Аракли замучали кошмары: разве родной отец может сознательно принести счастье своей дочери в жертву финансовым интересам? Теперь она знала ответ. Кроме всего прочего, таков был обычай во многих частях Освоенного Космоса — от Индостана и Ислама до Центрального Удела… да и в Ямато тоже. Так почему бы и Джосу Хавкену не поступить соответственно?
Этот вопрос не давал ей покоя за все время перелета. И, когда на носовых сканерах наконец появилась завораживающая планета Осуми, Аркали все еще размышляла над проблемой. Ее вера была поколеблена необычностью всего, что представало ее взору, а в голове вихрем кружились противоречивые мысли.
Отца она помнила смутно — ровно настолько, чтобы узнать его, когда «Генерал Ли» наконец приземлился в Каноя-Сити; однако беспокоиться Аракли не пришлось, поскольку встречать ее прибыла целая толпа слуг, которые должны были сопровождать наследницу Хавкена и малышку Сузи в город, накрытый гигантским куполом.
Когда же она встретила своего предполагаемого жениха, рассеялись и последние опасения. Хайден Стрейкер оказался молодым человеком, который любую женщину может свести с ума: высокий, изящный, с мягким голосом, очень симпатичный. После нескольких сумбурных свиданий с ним, когда они всего-то и делали, что пили зеленый чай, Аркали влюбилась в него по уши. И у девушки не возникло ни малейших сомнений, что жених испытывает к ней точно такие же чувства.
Аркали бросила взгляд на котелок на рузвельтовской вешалке, и ей пришло в голову, что в середине того, давно минувшего века громоздких телевизионных ящиков и дребезжащих наземных автомобилей люди совершенно отличались от нынешних: предки были полностью раскрепощены в отношении секса и в то же время боялись смерти — вместо того, чтобы относиться к таим вещам наоборот. Как все-таки со временем меняются табу! И как справедливо, что прошлое — это совсем другая страна, где все происходит абсолютно непонятным для нас, живущих здесь и сейчас, образом. Да, и впрямь совершенно другая страна…
Аркали вздохнула. Мы с Хайденом должны были пожениться два дня назад, думала она, чувствуя, как глаза снова наполняются слезами. Взяв макроэкран в лакированной рамке, она отнесла его в отцовский кабинет. Да, сегодня я бы могла быть уже не девушкой, а замужней женщиной.
Но вместо этого началась война и оставила меня девственницей. Так что таинство зачатия у меня еще впереди, но я готова ждать — ради тебя, любимый мой Хайден. О, где же ты? Если б ты знал, что для тебя я даже надела подвенечное платье! Я предлагала себя тебе, но ты так и не появился. И придешь ли ты теперь, когда город окружен тысячами китайских солдат? Был ли когда-нибудь у кого-нибудь более нелепый день свадьбы?
Глотая слезы, она сдвинула щиток на макро и настроила его на максимальную дальность, чтобы взглядом проникнуть за пределы комнаты, за пределы купола и увидеть, что творится на орбите — там, где зависли шаттлы и большие, тяжело вооруженные корабли Санаду. Сейчас они почти обезлюдели, поскольку большая часть их человеческого груза была переправлена на планету.
Неподалеку от зенита плыл китайский флагман, похожий на медведицу, окруженную медвежатами. Туда-сюда сновали шаттлы, перевозя оружие и снаряжение на космодром, откуда, как она видела, наземным транспортом лучевые орудия переправляются к недавно возведенным укреплениям и огневым позициям, окружающим город. К тем же укреплениям и позициям двигались и колонны солдат в стеганых мундирах, в высоких заостренных касках, с ранцами. К закинутым за спины шестифутовым бластерам были примкнуты зловещего вида штыки.
Обычно запруженные народом улицы Каноя-Сити сейчас пустели. Те жители, кто не состоял на службе в МеТраКоре, давно собрали пожитки и вместе с семьями перебрались в свои лачуги за пределами города — в более безопасные окрестные леса. Всю прошлую ночь по дорогам, ведущим в глубь континента, двигались процессии беженцев — в основном японских крестьян и хини, не принадлежащий ни одной касте. Впрочем, попадались среди них и корейские ремесленники, и малайцы, и сангокуины — одним словом, все те, кто так или иначе имел отношение к торговле в Зоне. К утру город городе будто вымер. Здесь оставались только американцы и их слуги, да еще одетые в красные мундиры наемники с Мако-Калифорнии, нанятые МеТраКором в городскую полицию. В общей сложности, не больше трех сотен человек.
Аркали отложила макроэкран, и вездесущие ароматы Осуми — смесь тропических запахов, приторных специй и химии — вдруг показались ей слишком удушлыми, же густыми и влажными, как туман.
А в Вуднортоне, должно быть, ветви яблонь ломятся от сочных плодов, и…
Она прогнала эти мысли, понимая, что никогда не вернется в идиллический мир затянувшегося детства, и что об этом даже думать не стоит. Поэтому она решила сосредоточиться на более насущных проблемах:
— Папа, что же могло случиться с Хайденом?
— Понятия не имею, детка.
— Ведь китайцы появились на орбите в тот самый день, когда он должен был вернуться, а говорят, что именно тогда разразился очень сильный нексус-шторм. Его еще называют раси. Это скорее не шторм, а настоящий цунами!
На сей раз отец даже не одарил ее снисходительной улыбкой, которая появлялась на его лице всякий раз, когда она в разговоре касалась нексусов. Лицо его по-прежнему было сероватым и казалось холодным как мрамор.
— Шторм разразился после того, как они должны были пройти нексус.
— Но с ним все в порядке? А, папа? Если б я знала, что он цел и невредим, мне было бы гораздо легче. — Она прикрыла глаза. — Ну, пожалуйста, скажи мне, где он?

7

 

Нотки отчаяния в голосе Аркали наконец тронули Джоса Хавкена, и он постарался собраться с мыслями.
— Успокойся. Я тебе уже сто раз объяснял. Хайден находится на борту лучшего из кораблей Эллиса Стрейкера. Можно даже сказать, что «Шанс» — лучший корабль во всем Секторе. — Взгляды отца и дочери встретились, но только на мгновенье: Джос отвел глаза. — Будет тебе; думаю, сейчас Хайден преспокойно сидит на Сеуле, а туда он вернулся от Осуми, заметив здесь китайский флот. И, скорее всего, дожидается, когда упадет индекс, проклинает раси и мечтает о своей ненаглядной невестушке.
— Ты и вправду так думаешь? — Аркали отважно улыбнулась, всей душой желая поверить в слова отца.
— Конечно!
Наступила долгая пауза; потом она спросила:
— Папа, а если начнется бой, мы все погибнем?
Вопрос, казалось, изрядно его позабавил.
— Нет. Все мы не погибнем.
— Но ведь сражение наверняка будет. Столько орудий…
— Не думаю.
Помолчав, она продолжала:
— Так, значит, мы сдадимся?
— Вот именно. — Джос внимательно посмотрел на дочь. — Надеюсь, ты не боишься, а?
— Боюсь? Чего?
— Погибнуть.
— Я надеюсь на пси, — машинально ответила она. — Я ведь добралась сюда, разве не так?
— Умница. Но в этой Вселенной на пси надейся, а сам не плошай. Верно?
Спустя мгновение Аркали спросила:
— А интересно, китайские солдаты захватят Каноя-Сити, или нет?
— Скорее всего, да.
Аркали была потрясена, услышав в голосе отца нотки обреченности.
— Неужели ты в этом уверен?
— К сожалению, уверен.
Снова взглянув на дочь, он в который раз поразился невероятной глубине ее глаз. Аркали была так прекрасна, но в то же время так хрупка! Джос напомнил себе, что она уже давно не ребенок, что она взрослая разумная женщина, причем, гораздо более своенравная, чем ее мать… Но как же она может при этом оставаться невероятно, удивительно наивной? И как может он рассказать своей маленькой принцессе об увиденном им сегодня утром на орбите? Понимая, что поделать ничего нельзя, он хотел внушить ей хотя бы ложную надежду.
— Милая, когда Эллис Стрейкер доставит по назначению то, что он привез с Кагосимы для даймё, Хидеки Рюдзи тут же потребует, чтобы каньцы убрались восвояси.
— И китайцы сразу послушаются?
— Непременно. Просто обязаны будут.
— А что, если все-таки не послушаются?
— Тогда со всего Кюсю соберется огромная армия и вышвырнет их вон.
Заметив выражение облегчения на лице дочери, Джос обрадовался, но одновременно почувствовал отвращение к самому себе за ложь. Ты же решил! — резко одернул он себя. Что ты обещал? Что она должна знать правду. Пусть даже это разобьет и ее сердце, и твое, она все равно должна знать!.. Но как я скажу ей правду?
Едва появившись на Осуми, Аркали пленила и полностью покорила его сердце. Из твердого, как плекс, делового человека Джос превратился в неуверенного юнца, исполняющего любой ее каприз и тем самым полностью нарушающего весь привычный и размеренный уклад жизни в доме.
Хотя всем слугам пришлось побегать, исполняя сотни ее сводящих их с ума ежедневных поручений, отец мирился с прихотями Аркали. Как это ни глупо, но он позволил ей своевольничать. Даже тайком удалил из своего большого, находящегося за пределами купола дома местных девушек-наложниц, чтобы она не узнала об их существовании.
Дом Хавкена — огромный особняк с колоннами, с пятидесятью комнатами — стоял в двух милях от купола Каноя-Сити, в окружении аккуратно подстриженных лужаек, посреди пышного парка обособленно от резиденций других, менее богатых торговцев. Проект здания был заимствован из архитектурного альбома Люка ван ден Бурга; в нем, в этом здании, имелось все подобающее порядочному американскому дому. Все, за исключением голографических окон, которые невозможно было приобрести ни за какие деньги и которые наверняка вызвали бы, мягко говоря, недовольство соседей.
Примеряя красное свадебное платье, дочь заставила Джоса положить руку на сердце и, вопреки его желанию, поклясться, что Хайден вернется ко дню свадьбы. И Джос поклялся.
Сам не зная почему, в назначенный день он обещал ей все, о чем она только могла мечтать… Однако с утра небо начало хмуриться, и к полудню ураганный ветер свел на нет то, что должно было стать крупнейшим за всю историю Каноя-Сити торжеством. Сотня установленных и накрытых в парке столов была опрокинута ветром, а потом залита ливнем. Гостям пришлось искать убежища в особняке. Небо потемнело настолько, что слуги вынуждены были зажечь свет, а свист ветра и раскаты грома заглушали веселую музыку, игравшую до самой ночи.
В тот день, видя, что церемония бракосочетания может не состояться, а многочисленные гости выпили почти все редкое европейское вино и дорогую рисовую водку, Джос попытался дать сигнал к завершению торжества. Но Аркали не позволила ему и даже запретила отпускать слуг и священника — на тот случай, если Хайден все-таки объявится.
И Джосу Хавкену пришлось подчиниться ее требованиям, несмотря на некоторую «потерю лица» — этого странного, крепчайшего социального напитка с Востока, обозначающего гордость человека. «Лицо» для церемонии было тем же, что и ключевая вода для алкоголя — то есть идеальным сочетанием. И Джос пошел навстречу Аркали только потому, что она была способна покорить любое сердце… Впрочем, точно так же поступил бы и любой другой отец в день свадьбы дочери, детство которой прошло вдали от него. Гостей обслуживали всю ночь и весь следующий день. И даже узнав, что Хайден действительно не может прибыть на свадьбу, Джос все равно держал двести своих слуг в неизвестности; те продолжали обслуживать оставшихся гостей. Главное, чтобы никто потом не мог обвинить его в недостатке гостеприимства.
Ради дочери Джос предпринял определенные шаги, чтобы опровергнуть зарождающиеся слухи о том, будто Эллис Стрейкер улетел на Сеул, намереваясь ослабить влияние торгового дома Хавкена, и полностью пресек пьяные сплетни гостей, начавших было шептаться об обманутой и брошенной невесте. При всем при том он сознавал, что выставляет себя на посмешище, но не мог допустить, чтобы его дочь почувствовала себя униженной — чего бы то ни стоило его «лицу».
Однако к концу второго дня, когда пришла ужасная весть о высадке каньских войск, гости — и пьяные, и трезвые — тут же разъехались по домам. Узнав о новом несчастье, Аркали расплакалась, а Джос, наконец, снова обрел способность рассуждать здраво. Все имущество торговцев в основном находилось за пределами купола, и уберечь его было почти невозможно. Притом никто не знал, сколько остается времени, чтобы перевезти хотя бы самое ценное в город. Джос Хавкен потерял массу драгоценного времени, утешая дочь, пытаясь оградить ее от переживаний и уверяя, что все кончится благополучно. Он отлично понимал, что надежды нет, поскольку всегда был твердо уверен: если начнется война, он будет разорен. И война началась.
Тяжелее всего Джосу было оголять любимый дом. Даже тяжелее, чем нарушить свое данное дочери мужское слово. Тяжелее, чем пережить крушение планов слияния торговых домов Хавкена и Стрейкера. По мере того, как со стен снимали картину за картиной, а из комнат уносили антикварные кресла и шкафы для одежды, которые он сам помогал вытаскивать во двор, ему все отчетливее казалось, что он, Джос Хавкен, становится все меньше и меньше. Как будто постепенно уничтожалось все, чем он являлся и что успел создать.
В то время, как миллион беженцев покидали Анклав, его дом покинули замечательный старинный «кадиллак», древняя пластиковая мебель, туркменский фарфор, расписанный глазурью, и две бесценные картины двадцать первого века…
В разгар суматохи он велел Аркали отправляться в город, но дочь воспротивилась и продолжала бесцельно слоняться по пустеющему дому; тем временем Джос и его доверенный слуга Кей-сан вскрыли пол в одной из комнат, из специальной бронированной комнаты перенесли туда ауриум и спрятали в глубокой яме под домом. Так и не сняв подвенечное платье, упрямо отказываясь уйти со двора, Аркали стояла возле дорогого бристольского аэрокара и наблюдала, как слуги поспешно оголяют особняк. Ей не приходило в голову, что отец, возможно, стыдится столь поспешного бегства. А ему, и без того доведенному до крайности, вдруг показалось, будто дочь наслаждается его унижением, будто унижение это является компенсацией за ее собственное разочарование. Можно подумать, Джос виноват в том, что разразился чертов шторм!
Эти мысли явились каплей, переполнившей чашу, и когда Аркали попросила разрешения взять с собой свадебные украшения, он отказал. Грубо велел ей переодеться, а потом отправил в аэробусе — вроде тех, на которых обычно ездят в гости самураи, следом за двумя машинами, набитыми самыми ценными из собранных им вещей. Потрясенная неожиданной вспышкой отцовского гнева, Аркали безропотно подчинилась и уехала. А Джосу вдруг стало очень стыдно за себя.
Он тоже вернулся в город, но поздним вечером, через последний открытый портал, и сразу же отправился в здание, служившее офисом компании «Хавкен Инкорпорейтед». Джос дал себе слово немедленно признаться дочери в том, как ему жаль, что он лгал, поддерживая в ней ложную надежду. Однако, когда он пришел домой, измотанная дневными событиями Аркали уже спала. А утром, когда на орбите зависли каньские корабли, он понял, что не сможет смотреть в глаза дочери, если не расскажет все. Какой бы ужасной ни была правда, Аркали обязательно должна знать ее.
Внезапно по городу разнеслось эхо далекого грохота: каньская батарея произвела пристрелочный залп, проверяя купол на прочность. Когда фиолетовый луч ударил в глаз орла на куполе, Аркали в панике вскочила. Казалось, после выстрела птица еще крепче стиснула пучок изломанных молний, что держала в когтистой лапе.
Аркали смертельно побледнела, став от этого еще красивее, и вопросительно взглянула на отца.
— Не бойся. Это всего лишь пробный выстрел и его побочные эффекты. Беспокоиться не о чем. Это же американский плекс. Он куда прочнее чем тот, из которого делают корпуса кораблей. Каньцам его не одолеть.
Сказав так, отец невольно вновь опустил глаза, понимая, что снова солгал. Снова попытался оградить дочь от горькой правды. С этой привычкой надо кончать, но Аркали такая ранимая! И кажется такой испуганной! Как же можно рассказать ей о том, что он знает?
— Скорее всего, они уже заняли особняк, — прошептала Аркали срывающимся голосом.
— Возможно.
— Наверное, там разместят офицеров.
— Наверное… Да, вполне вероятно.
— Ты действительно считаешь, что Контролер Поуп капитулирует?
На сей раз Джос ничего не ответил.
— Значит, капитулирует, — нервно сказала Аркали. — Иначе зачем тебе прятать ауриум под полом в особняке. Ты бы просто перевез его сюда.
— Ты очень проницательна.
— Надеюсь, у тебя и здесь есть чем откупиться, если что. — В голосе Аркали проявились резкие нотки. — Ведь неизвестно, как поведут себя китайские солдаты. Я имею в виду, по отношению к нам.
— Успокойся.
Она стиснула руки и посмотрела отцу в глаза.
— Папа, я хочу знать правду. Правду ли говорят, что китайцы — сущие дикари? Понимаешь, я ведь не смерти боюсь, а боли. Мне страшно даже подумать о пытках. Я знаю, что не перенесу мучений.
— Аркали, это всего-навсего война. Каньцы — цивилизованная нация, а с Ю Сюйенем, губернатором каньского анклава на Сацуме, мы знакомы лично. И я…
Остановись! Остановись! — кричал ему внутренний голос. Нельзя и дальше ограждать ее от правды. Расскажи ей, что тебе известно. Сейчас же!
— Что?
— И… Я уверен, что нам ничего не грозит.
После этого Аркали долго молчала. Потом спросила:
— Так, значит, там, на поле, корабли губернатора Ю? И солдаты, осадившие город, тоже его?
— Нет.
— Тогда чьи же?
— Солдаты — с незаконных китайских баз в Зоне. А корабли — адмирала Гу Цуна.
— А он порядочный человек?
— Порядочный? — Взгляд Джоса был прикован к высотным зданиям делового центра Каноя-Сити. Он следил за тем, как тени подметают утро, двигаясь подобно стрелкам древних часов по мере продвижения по Уорл-Парквей и постепенно укорачиваясь. Только сейчас он со всей определенностью понял, что еще до того, как тени вновь начнут удлиняться, ему придется разбить сердце дочери. Он постарался взять себя в руки и ответить твердо и правдиво:
— Говорят, Гу Цун когда-то был пиратом. А еще говорят, что, хотя сейчас он и находится на службе у вдовы, по-настоящему его, как и раньше, интересует только добыча.
Аркали побледнела.
— В таком случае, его люди заберут у нас все, что им понравится? Даже несмотря на то, что мы американцы?
Джос порывисто схватил дочь за руку и заговорил:
— Аркали, я должен сказать тебе правду. Каньцы появились в наихудший для нас момент. Ты, должно быть, знаешь, что последние несколько лет они вели весьма оживленную торговлю на Сацуме, успешно конкурируя с нами. Я в долгах как в шелках. — Он выглядел совсем убитым. — И если быть откровенным до конца, то я понятия не имею, что с нами будет и как с нами обойдутся каньцы. Знай только одно: я люблю тебя и приложу все силы, чтобы пси уберегло тебя.
Она смотрела на отца, словно видела в первый раз. Даже больше: она смотрела сквозь него.
— А как же ауриум? Ведь есть еще ауриум! Я же видела, как вы с Кей-саном спрятали под полом особняка целый транш. Это немалые деньги!
Он взял руки дочери в свои. Ее пальцы дрожали, а его были влажными от волнения. Джос покачал головой. И зачем только он доверился Эллису в этой безумной затее?.. Хотя — что еще оставалось делать?
— Тот ауриум, что ты видела, привез сюда Эллис Стрейкер. Он не принадлежит ни мне, ни ему. Это кредит, взятый Эллисом на дело, от успешного исхода которого зависит судьба Каноя-Сити. Эти деньги, целиком и полностью, взяты взаймы, причем, под колоссальные проценты; наша задолженность растет день ото дня, пока ауриум остается у нас. Без амигдалы, что должен привезти Эллис Стрейкер, миру не бывать. А пока не наступит мир, я не могу с помощью кораблей Стрейкера или чьих-либо еще возобновить торговлю и начать получать прибыль. Но даже если б и мог… — Он снова покачал головой, подыскивая нужные слова, затем схватил макро, настроил его и указал на экран.
— Аркали, взгляни. Видишь искорку? Вон там, на самом западе? Это «Шанс». Каньцам каким-то образом удалось захватить его. Ты понимаешь, что это означает? Миссия Стрейкера провалилась. И теперь мы полностью в их власти.
— Пси сохрани нас…
Аркали молилась едва слышным шепотом, но и шепот как ножом резал отцовское сердце. Когда она снова взглянула на Джоса, глаза ее были красны.
— А как же Хайден? Свадьба?
— Теперь я даже не знаю, есть ли смысл в слиянии наших семей.
— О, нет! Нет! Ты же обещал!
Она попыталась вырваться, но Джос Хавкен прижал ее к себе, дрожащую, вздрагивающую от рыданий. И тут, как будто дождавшись полудня, снова заговорили лучевые орудия каньцев. Их грохот раскатился над окружающими город равнинами и эхом отозвался внутри купола. На плексовой поверхности засверкали ослепительные, разноцветные вспышки, и только через несколько мгновений автоматика затемнила его.
Каньцы начали штурм.

8

 

Казалось, кто-то пытается вырезать его душу самурайским мечом.
Хайден Стрейкер попытался вырваться из могучих лап дьяволов, держащих его; не смог. Тогда он открыл глаза и огляделся, однако по-прежнему вокруг виднелись лишь типичные для Ямато крестьянские хижины, да все тот же огромный искореженный хвост корабля безмолвно мрачно и угрожающе нависал над деревней. В душе Хайдена царил все тот же панический ужас перед темными силами, борющимися за его душу.
— Отстаньте от меня!
Крик прозвучал хрипло но, как ему показалось, достаточно громко, чтобы разбудить и мертвого.
Хайден Стрейкер вдруг обнаружил, что стоит выпрямившись, в полном сознании, мокрый от пота, и крепко держится за дверной косяк. До восхода местного солнца оставалось менее получаса универсального времени, однако убогие дощатые домишки Курихары, что стояли на некотором расстоянии от похожего на пагоду корпуса нексус-корабля, пока были скрыты предрассветными сумерками. Впрочем, небо уже окрасилось нежными пастельными тонами — то горели отраженным светом пустынная, засушливая планета Кинсей тоненький, исчезающий полумесяц спутника Осуми, яркий и четкий, как опознавательные огни исламского капера. Хайдена передернуло.
Огромная корма со стабилизаторами потрясала воображение. Она возвышалась над деревенькой не менее чем на сто футов. Хайден не мог сказать, сколько она уже здесь, но плекс был почти полностью скрыт растительностью; несколько исполинских каштанов немного скрадывали ее размеры и укрывали от глаз. Местные жители постоянно приносили туда дары, как будто это был храм, свалившийся к ним с неба.
Он взглянул на зарождающийся вдали потрясающей красоты рассвет — рассвет, которого он уже не чаял увидеть. Но на душе у Хайдена было черно и мрачно, как среди тех грозовых туч, в которые ему пришлось нырнуть два дня назад, чтобы попасть на этот несчастный мир.
Окружающее плыло перед глазами Стрейкера; он проснулся среди ночи от ночного кошмара, и до сих пор ощущал слабость. Чувствовал себя измученным и выжатым как лимон. Что-ир грызло его изнутри, и это было хуже всего. Ему казалось, будто сердце его мертво, будто вместо сердца в нем поселилась ужасная, невыносимая пустота, будто и даже пси вдруг покинуло его. Пугающее ощущение.
Он постарался думать об Аркали. Сейчас я должен испытывать тревогу за нее, мне должно быть стыдно, я должен скучать по ней — а вместо этого не чувствую ровным счетом ничего. Абсолютно ничего. И сам не знаю почему.
Может быть, я не любил ее, а просто подсознательно стремился к объединению торговых домов Стрейкера и Хавкена? Возможно, мое сердце никогда не принадлежало ей. Возможно, я всего лишь убедил себя, что люблю, а любви на самом деле не испытывал… Сколько вопросов, на которые у меня пока нет ответа. Я знаю только одно: при мысли об Аркали мое сердце не бьется чаще, а душа не болит…
Он прикрыл глаза, пытаясь отогнать следующую мысль, но та неотступно преследовала его: могла бы Аркали когда-нибудь возбуждать и восхищать меня так, как восхищает и возбуждает жена Хидеки Синго? О, это чертовски опасная мысль. Прямо-таки немыслимая мысль!
Хайден стоял, чувствуя, как ноют затекшие от неподвижности бедра, спина и бока. Наверное, это обычное ощущение для человека, который избежал смерти, сказал он себе. Разве не об этом рассказывают те, кому довелось пережить подобное? Душа выворачивается наизнанку, внутри абсолютная пустота, хотя человеку после такого испытания следовало бы истово благодарить пси. Интересно, можно ли утратить пси-способности и при этом продолжать жить? Или нет?
На ум ему вдруг пришло выученное еще в детстве хайку Басё:

В тиши храма
даже стрекот цикады
проникает сквозь камни.

И, к его вящему удивлению, эти простые слова вдруг успокоили его; он почувствовал, как постепенно растворяется страх и вместе с ним уходят слабость и апатия. Возвращаются прежние ощущения, расколотые кошмаром воспоминания снова сливаются в единое целое.
Вчера он долго смотрел на недвижимое тело юного Куинна. Холодного как мрамор, завернутого в белую простыню его временно занесли в один из домов. Деревенский староста Розей-сан собрался было тут же послать людей за можжевельником и немедленно предать тело огню, но Хайден настоял, чтобы, во имя адвентерского Бога, до трупа никто не дотрагивался на протяжении трех дней.
— А потом похороните его.
— Похоронить? В земле? — переспросил Розей-сан — не то, чтобы с отвращением, но недоуменно.
Погребальная яма уже была готова, и Хайден Стрейкер знал, что читать Великую Молитву и водружать над засыпанной могилой бамбуковый крест придется ему. Бедняга Куинн, погибнуть в возрасте… сколько же ему было? Семнадцать? Он так и не успел познать, что такое пси, не успел почувствовать, что значит быть мужчиной. Это несправедливо, подумал Хайден, заранее испытывая отвращение к предстоящей церемонии. Лучше бы Куинн читал отходную молитву над моей могилой, тогда б я спокойно перенесся в мир иной… как того и заслуживаю.
«Это я убил тебя, Дэниел Куинн, — тихо произнес он, вспоминая, как вчера в знак скорби надел свой перстень-печатку на палец мертвого кадета. — Это я решил взнуздать судьбу, я попытался направить путь пси по своему разумению. Ты подчинился мне, и без твоей помощи мы бы все погибли — правда, в другой, но более ужасной катастрофе. Так что я виноват в твоей гибели. С таким же успехом я мог бы просто пристрелить тебя».
Хайден закрыл лицо руками.
«Куинн, если ты сейчас слышишь меня, то знай: я обещаю, что и дальше буду следовать раз избранным и, возможно, приносящим только несчастья путем, невзирая на то, что ждет меня впереди. Клянусь!»
У него вдруг перехватило дыхание, и он сильно закашлялся, чувствуя, как утренняя прохлада пронизывает тело. Тупо ныла грудь в том месте, где во сне из него вырывали его пси. На пальце белела полоска незагоревшей кожи. Она напомнила ему об обещании — о другом обещании, которое было нарушено, подобно траектории корабля, искореженные остатки которого теперь высятся над деревней: обещание, данное чудесной доверчивой девушке жениться на ней в Каноя-Сити.
Почему же пси даровало мне жизнь? — размышлял Хайден. Почему остались в живых Хидеки Синго и его жена? А если уж суждено было выжить нам троим, то почему не тебе, Куинн, тебе, который вообще ни в чем не виноват? Конечно, именно пси определяет все события в жизни людей, но почему мы так редко видим истинные их причины?
Одетый в одну гостевую юкату, к тому же чересчур тесную, он, пригнувшись, нырнул обратно в хижину. Выцветшее от времени черное одеяние должно было закрывать тело до колен, но пояс, который дважды оборачивался вокруг талии, отсутствовал, поэтому юката свободно висела на его плечах, едва-едва прикрывая наготу. Хайден опустился на колени и взглянул на свое отражение в наполненной водой тыкве. Щеки были небриты, расчесанные деревенскими женщинами длинные волосы сбились за ночь и топорщились во все стороны.
Нужно причесаться и найти бритву или что-нибудь в этом роде, сурово приказал он себе, стараясь не давать воли слабости… Хотя у тебя куча куда более запутанных проблем, чем эта чертова прическа.
До того, как подоспеет подмога, ты должен договориться с Хидеки Синго. Да, это крайне важно. У самурая в столице толпа отличных телохранителей. Думай же, черт побери! Думай и еще раз думай!.. Интересно, а что с «Шансом» и каньским флотом? Думай о том, где ты очутился. Что с Каноя-Сити? Что делать с амигдалой? Ведь это, пожалуй, это самое главное.
Похоже, Хидеки Синго твердо решил завладеть кристаллом. Что делать? Мне обязательно надо найти выход. Ведь, если я отдам ему камень, то у ничтожного гайдзина не останется никаких причин жить. Я не имею права находиться здесь. Ведь это не Анклав. Это Ямато. Суверенная территория. Японцы могут прикончить меня в любую минуту. Ты должен найти выход из положения, Хайден. И побыстрее. Сегодня же.
Вчера Синго заставил всех жителей деревни искать на месте крушения офицерский китель. Самурай был убежден, что амигдала спрятана в нем, в этом кителе, и, когда возле тела Куинна наконец обнаружили бордовую униформу, лицо Синго озарилось торжеством. Радость же сменилась яростью, как только выяснилось, что подкладка кителя оторвана, а амигдалы нет.
Хайден Стрейкер порывисто встал, понимая, в какой он опасности. Его пугала перемена, произошедшая с Синго после того, как они оказались здесь. Самурай с каждым часом становится все более заносчивым и опасным. Я знаю, что пока я валялся без сознания, он обшарил мою одежду. К счастью, пока амигдала спрятана так, что ему ее никогда не найти, но как быть, если он напрямик потребует ее? Ведь тогда, похоже, мне придется отдать камень…
Сам Синто никогда не доберется до амигдалы. Это ему не по силам. Я позаботился обо всем. Да, тут я пожалуй, перехитрил Хидеки Синго.
Когда Хайден подумал, как ловко и надежно спрятал камень, его пронзило чувство глубокого удовлетворения. Но чувство это померкло, стоило вспомнить о характере сына даймё и о том, какие слухи ходили о подвигах его телохранителей-самураев. Когда посланец из деревни доберется до столицы Осуми, люди Хидеки Синго мигом примчатся сюда. И тогда они вытянут из меня правду.
Значит, я должен попытаться и сыграть на неуверенности Синго-сана, думал Хайден, осторожно прикидывая возможные способы. Думай, приятель! Думай, как думал бы твой отец. Если, конечно, ты способен на такое.
Как поступит Хидеки Синго?
Вскоре, возможно даже сегодня, он потребует амигдалу.
Что будет, когда ты откажешь ему? Ведь ты должен отказать.
Синго станет дожидаться своих людей.
Когда они появятся?
Не позднее завтрашнего дня.
И что ты тогда будешь делать?
Снова откажусь.
А как поступит Хидеки Синго?
Почти наверняка он прикажет пытать меня.
У Хайдена мошонка съежилась, едва он подумал об известной, бесконечной жестокости самураев Ямато и о леденящих душу историях, которые ему доводилось слышать. А ведь амигдала спрятана так, что я не смогу отдать ее по первому требованию и даже после обычных побоев.
Вынесу ли я пытки? — спросил себя Хайден, заранее страшась очевидного ответа.
Он крепко зажмурился, внезапно поняв, что абсолютно никакого значения не имеет то, сможет ли он мужественно переносить мучения, сумеет найти выход из создавшегося положения. Что бы ни случилось, что бы я ни говорил и что бы ни думал Хидеки Синго, я не имею права отдавать амигдалу. Едва я признаюсь, где она, за мою жизнь никто не даст и ломаного гроша, потому что Хидеки Синго — глава банды кровавых убийц, которых хлебом не корми, но дай помучить или убить кого-нибудь. И он не терпит, когда кто-нибудь или что-нибудь не подчиняется ему.
Хайден вновь услышал голос своего отца: «Прикажет ли Хидеки Синго вспороть животы всем служащим, находящимся под защитой МеТраКора?»
Возможно.
«Разве ты не видел собственными глазами, как он зверски избил двоих?»
Видел.
Первой жертвой самурая стал сумасшедший бонза — совершенно безобидный монах, второй — брат деревенского старосты.
«Ну, тогда… Только не забывай, сынок: это земли Синго-сана, а не МеТраКора. К тому же, еще неизвестно, правит ли по-прежнему МеТраКор в Каноя-Сити».
Горькое мое пси, думал Хайден. Получается, что меня погубит собственная хитрость. При этой мысли его охватил ужас. Горькое пси, мне придется сказать им, что камень внутри меня, что я проглотил его, а они не поверят и не станут ждать, пока он выйдет естественным образом, нет, у меня на глазах они выпустят мне кишки, чтобы выяснить, правду ли я говорю…
От таких мыслей его прошиб пот, и по спине потекли холодные струйки. Ты же обещал, Хайден Стрейкер! Обещал выжить! И лично доставить амигдалу во дворец даймё в Мияконодзё! Это — единственная возможность как-то поправить положение! Так держись за эту возможность и верь! Может, черные мысли — просто остатки ночного кошмара? Ведь пока Хидеки Синго не требует отдать ему амигдалу. Может, вообще не потребует. Хидеки, конечно, мерзавец, но это вовсе не значит, что он прикажет выпустить тебе кишки только ради того, чтобы не подождать лишний день.
Хайдена колотил озноб, потом накатила волна лихорадочного жара. Вдруг начались кишечные спазмы. То ли сила тяжести, то ли еще что-то вызвало неудержимые позывы опорожнить кишечник.
Пси милостивое, да здесь холодно как в склепе! К тому же я боюсь местных духов — ками. Нужно бежать. Бежать, пока не поздно. А ведь я еще так слаб, к тому же понятия не имею, где нахожусь. О пси, помоги мне!
Между тем, деревня понемногу оживала. Старики, кряхтя, слезали со своих футонов, молодые почесывались и зевали, женщины судачили о том, о сем, направляясь к реке с большими глиняными кувшинами на бамбуковых коромыслах. Внимание Хайдена Стрейкера привлекло какое-то движение. Вдруг зашевелилась листва на огромном, быстрорастущей породы каштане за крайней хижиной. На платформе, образованной одним из отогнутых кусков обшивки, появился наголо обритый старик в оранжевом одеянии, поклонился, затем неуклюже спустился на землю. На лбу старца были вытатуированы знаки дзена, а лицо, после того, как Синго вчера избил старика бамбуковой палкой, распухло и заплыло синяками. У подножия дерева он подобрал с земли чашку для подаяний и бубен.
Обыкновенный старый монах со своим рогом изобилия и волшебной палочкой, подумал Хайден, опять вспомнив вчерашнее избиение. Дзедо-Дзи, Секта Чистой Земли, близкая к дзен-буддизму, но все же не дзен-буддистская. Все ее приверженцы — бродяги, профессиональные нищие, попрошайки. Возможно, они вызывают раздражение, но вообще-то совершенно безобидны. Всего лишь странствующие монахи, которые, по поверьям крестьян, знаются с ками — духами природы.
У сына даймё не было никаких причин избивать старика. Ни малейших. Пси милостивое, Синго-сан, разозлившись, становится просто безудержным. Впрочем, монах хотя бы перестал колотить в свой бубен: стоит этим дзедо-дзистам начать распевать гимны-нембуцу, как люди буквально цепенеют. Может быть, именно поэтому вышел из себя Хидеки Синго. Ведь он не может позволить себе потерять контроль над ситуацией… или даже допустить, чтобы кто-то бросил вызов его власти. Этого он боится больше всего.
Хайден Стрейкер наблюдал, как монах, очевидно, заметив его, приближается но вдруг останавливается в двух ярдах.
Старик медленно повернулся и опустился на колени, смиренно уперевшись руками и лбом в землю.
— Вставай! — прошипел Хайден. — Скорее, пока тебя не заметил самурай. Чего тебе надо? Убирайся!
Однако монах не обратил на его слова ни малейшего внимания.
— Прошу тебя, гайдзин-сан. Смири свое пси. Смирись и кротко прими то, что тебе уготовано. Слишком поздно.
Монах замолчал и медленно, с достоинством поднялся. Впечатление было такое, будто он нарочно хотел, чтобы отпрыск клана Хидеки заметил его. На жителей деревни он, видимо, уже успел произвести впечатление. Крестьяне молча смотрели на него, как люди обычно смотрят на пролетающий в небе аэрокар. Разве что не слышалось ни единого возгласа; напряжение росло.
Хайден Стрейкер тяжело дышал. Грудь уже не болела, просто тупо ныла, но в тех местах на ребрах, где Розей-сан, деревенский староста, применил к нему древние способы лечения, еще виднелись синяки. Розей-сан выдавил из его легких отравленный воздух и долго мял грудь, чтобы снова забилось сердце. Теперь любое, даже самое незначительное усилие доставляло Хайдену мучения. Он наклонился над большой тыквой, зачерпнул ковшиком холодную воду и вылил ее себе на голову. Потом ковшик с плеском отправился обратно в тыкву.
Прокукарекал петух, и Хайден Стрейкер заметил, что толпа крестьян медленно тает. Машинально он взглянул на дом, где поселился самурай, и увидел, что на пороге стоит сам Хидеки Синго с двумя небрежно засунутыми за пояс мечами. Тот все видел и теперь двигался к ним. На лице не было улыбки, он глубоко вдыхал утренний воздух, получая, должно быть, извращенное удовольствие от того, что старался казаться расслабленным и пребывающем в согласии с окружающим миром. Хотя на самом деле все его мышцы были до предела напряжены в предвкушении насилия. Он шел прямо на монаха.
Однако сколько страха вызвало его появление! — думал Хайден Стрейкер, наблюдая за приближающимся самураем. Возможно, сокрытая во мне амигдала и вправду пси-проклятая штука!
При этой мысли в душе Хайдена тоже зародился суеверный ужас — точно трясина, скрывающаяся под самой поверхностью сознания, преисподняя страхов, едва подернутая ряской разума и, как ему казалось, отделенная от здравых мыслей лишь тончайшей мембраной.
Курихара — «Деревня каштановой рощи».
В воздухе разлилось предчувствие ужаса, и Хайден с необычайной остротой вдруг ощутил позорный гнет, которому подвергались со стороны высшего общества многочисленные низшие слои населения Ямато. Запреты на технологию, образование и путешествия, закрытость информации об остальном мире, навязывание отсталых способов ведения хозяйства, минимальные средства к существованию, требования беспрекословного подчинения, подкрепленные страхом смерти. Любой американец тут же спросил бы: разве какое-нибудь правительство имеет право обходиться со своим народом подобным образом? Без привычной фундаментальной веры в пси люди неизбежно скатывались к невежеству. А, при отсутствии представлений о порядке, законности и логике происходящих во Вселенной событий, что может остаться, кроме непостижимого хаоса, непредсказуемого и пугающего мира, в котором ничто не имеет смысла?
В таком обществе лишь самураям да выдающимся пси-талантам, которые монахи различных пси-сект отыскивали среди крестьян, был позволен доступ к истинам пси и пси-обучению. Все остальные продолжали жить, как в доисторические времена.
В Американо о пси знали все. Именно мощь американского духа сумела слить воедино две полувселенной: чугунный мир западной науки и мечтательно-философский мир Востока. Еще двести лет назад просвещенный американский Сектор отрекся от веры в чистый детерминизм. Только в Американо согласились уверовать в то, что Вселенная обладает формой и одновременно представляет собой пустоту. Американцы смогли снести барьеры и сто лет назад окончательно освободились от ига интеллектуального страха, освободив и просветив каждого и каждому дав возможность понять истинную природу бытия. Хайден инстинктивно встряхнул головой. Ведь сейчас-то он здесь, все в той же темной яме. Как ему, человеку, воспитанному в американском духе, отстоять с таким трудом давшиеся победы разума? Разве под силу ему одолеть бездну невежества, царящего в Ямато?
Выпрямившись, Стрейкер принялся мрачно разглядывать деревню. Как это чудовищно и несправедливо, думал он, с радостью ухватившись за неоспоримую правоту этой мысли, что крушение нашего шаттла оказалось бременем для этих людей. Неожиданное появление любого, даже самого незначительного самурая, и то наверняка вызовет панику и смятение, а уж отпрыск клана Хидеки — то есть их сеньор — человек, которому принадлежат и они сами, и все, что их окружает, кроме разве что рек да небес, власть над которыми является прерогативой богов, человек, который разоряет, а порой и убивает их налогами… о Боже, это очень-очень дурное пси.
Похоже, только в душе монаха нет страха перед Хидеки Синго, и то лишь потому, что он член секты. Это совершенно ясно, стоит лишь на него посмотреть. Конечно, его дерзость…
О Господи! Нет!..
Хайден Стрейкер вдруг увидел, как в первых лучах восходящего солнца блеснул клинок Хидеки Синго. Странно, но казалось, будто стальное лезвие зависло в утреннем небе, сгибаясь, разгибаясь, расщепляя серпик луны; будто на мгновение Кинсей сам стал украшающим эфес бриллиантом. Затем дайто достиг высшей точки и замер над головой монаха; Хайден почувствовал, что не может ни вскрикнуть, ни вскочить, ни сделать что-нибудь; он мог только наблюдать, как наголо обритая голова слетает с плеч и катится в пыли, как обезглавленное тело делает неверный шаг вперед и валится на землю, заливая оранжевое одеяние потоками алой крови.
Хайден Стрейкер видел, как Хидеки Синго снова поднял дайто, внимательно оглядел его, испробовал пальцем то место на лезвии, что начисто перерубило шейные хрящи монаха.
Самурай вытер клинок, аккуратно вложил меч в ножны и, сделав двадцать шагов, оказался около Хайдена Стрейкера.
— Ну вот, — прищурился он. — Вот и стало на свете одним дерзким животным меньше. А, гайдзин-сан?
Хайден Стрейкер онемел. Его взгляд был прикован к лицу самурая, он пытался найти малейшие следы общепринятого гуманизма; в голове билась мысль, что, возможно, это просто дурацкая случайность, акт самозащиты или, во всяком случае, поступок, который можно оправдать. Как угодно, но оправдать. Ведь не может один человек убить другого просто так, без всякой причины. Слишком ужасна мысль о том, что голову монаху отрубили ради развлечения, исключительно потому, что Хидеки Синго был чудовищем, в котором нет ничего человеческого. А это означало…
Глаза, в которые уставился Хайден Стрейкер, вовсе не казались акульими глазами убийцы-безумца. Глаза были блестящими, живыми, а взгляд вполне человеческим, довольным, и в этом взгляде Хайден Стрейкер прочитал вызов, которого так боялся.
Он выдавил из себя каркающий звук, прошептал напряженно, с отвращением:
— За что?
— За то, что он не повиновался мне. Еще вчера я сказал ему, чтобы он держался подальше. От меня, от моей жены и от вас, гайдзин-сан. В особенности от вас.
Хайден Стрейкер непонимающе покачал головой.
— Но нельзя же убивать из-за этого! Ведь это просто безобидный старик.
— Он ослушался меня.
— Но вы убили его! Просто взяли и убили! Хладнокровный убийца!
Хидеки Синго перестал улыбаться.
— Не вам судить, кто я такой, гайдзин-сан. Это мой хан, а не ваш. Мой, по всем законам Ямато. Эта система и этот мир принадлежат клану Хидеки, а южная часть континента принадлежит мне лично. И все на ней — мое. Все и вся. Населяющие ее люди живут здесь только с моего соизволения. Это относится как к тем кто здесь родился, так и к тем, кто явился сюда со стороны. Советую вам как следует запомнить, гайдзин-сан.
— Я — американец!
— А… да. — Синго улыбнулся. — Что касается американского анклава в Каноя-Сити, то, как только каньцы захватят его, мы заключим с ними другой договор. И что тогда станет с вами? Очень жаль, гайдзин-сан, но тогда вы превратитесь в нежелательное лицо без гражданства. Человеком, угодившим в западню из-за превратностей войны. Беженцем, не имеющим вообще никакого статуса.
Сказав это, он улыбнулся и пошел прочь.
Хайден Стрейкер попытался взять себя в руки, унять охватившую его дрожь, отвести взгляд от страшной, безмолвно взирающей на него головы монаха. Он беспомощно взглянул на старый, покореженный корпус нексус-корабля, превращенный местными жителями в храм, и почувствовал, как все его существо охватывает ужас. На него опять навалилась усталость, но он упрямо не двигался с места, пытаясь сдержать рвоту и не потерять лицо. Однако приступ тошноты вдруг нахлынул с такой силой, что Хайден понял: удержаться он не сможет.
И тут наружу выплеснулся гнев. Это была та же слепая ярость, что охватила его накануне, во время ссоры с отцом. Как по волшебству, владевший им до этого ужас неожиданно отступил, и на драгоценный, кристально-ясный миг он наконец избавился от страха. Сейчас его обуревало только одно желание: броситься за Хидеки Синго и вцепиться тому в глотку.
— Грязный тупой япошка!
Эти слова Хайден выкрикнул вслед самураю, очень громко, но Хидеки Синго уже отошел шагов на двадцать, а голос Стрейкера от слабости стал хриплым, да и кричал он по-английски. Самурай то ли сделал вид, что не услышал, то ли не понял — он даже не остановился.
В наступившей тишине страх вновь навалился на Хайдена Стрейкера, и он двинулся прочь — на негнущихся ногах, вихляющей походкой, к околице, в сторону корабля-храма, чтобы оказаться как можно дальше от смертоносного меча Хидеки Синго. И не останавливался до тех пор, пока не оказался под высокими сводами потемневшего от времени плекса. Хайден дрожал, лицо от пережитого потрясения бледно как мел; он чувствовал презрение к себе, поскольку знал, что на какое-то мгновение в нем все-таки сверкнула искорка отваги, он мог бы раздуть ее в пламя… но вместо этого позволил искорке угаснуть.

9

 

— Эй! Да ты же просто пси-проклятый трус!
Снова голос отца гремел у него в голове. Хайден Стрейкер остановился, со всех сторон окруженный отзывающимися громким эхом на каждый звук плексовыми пластинами, ребрами гигантского, выброшенного на берег и как будто насмехавшегося над ним космического кита. Импровизированных храм был гораздо больше любого собора и неизмеримо величественнее разбросанных вокруг него убогих хижин; он служил напоминанием о неслыханном могуществе и о том, как легко оградить человеческий разум от света цивилизации.
Хайден впился пальцами в ствол дерева столь яростно, что из под ногтей выступила кровь. Боль немного пригасила сжигающий его гнев. Да, я трус, мысленно воскликнул он. И глупец притом! Неужели я только этим отплачу Розей-сану за то, что он вернул меня к жизни — осквернением его храма?
Теперь я понимаю, почему эти люди боятся Хидеки Синго, почему они стелются перед ним в пыли, если не успевают убежать… почему они прячут детей и не осмеливаются открыто взглянуть на него. Клянусь пси, я и раньше знал, что самураи считают крестьян бесполезным хламом, что крестьяне хуже грязи, которую они попирают ногами, но я никогда не верил, что они могут с такой легкостью убить человека. Ужасно!
Он тяжело дышал и напрочь забыл о боли. Казалось, каждый нерв кричал ему: «Беги! Скройся в лесу! Беги, потому что, все остальные твои действия не сулят ничего, кроме кошмарного конца». Что же мне делать? Что я еще могу сделать? Ведь я больше не капитан корабля. Я тут чужой, это клочок личного удела Хидеки Синго на южном континенте. Здесь он облечен верховной властью. Пси милостивое, что же мне делать?..
Пошатываясь, Хайден зашел внутрь корпуса и только тогда понял, почему во сне испытывал перед ним непреодолимый страх. Являясь мне в ночных кошмарах, корабль всегда угрожающе нависал надо мной. Я чувствовал, как меня окружают ками — страшные злые духи, я видел, как они собираются вокруг меня при мерзком отсвете бури, точно дикие псы, сбегающиеся на запах падали. Они хотели, чтобы я вместе с ними отправился на тот свет, и я соглашался. А Розей-сан вернул меня к жизни в тот момент, когда я готов был расстаться с ней навсегда…
Он остановился и, задрав голову, принялся разглядывать плексовые стены. От времени и капризов погоды плекс сделался хрупким. Когда-то в корпус из этого практически непробиваемого материала угодил мезонный залп, и тот где стал мягким, где начал крошиться, а где и шелушиться, как некачественный металл или незакаленный сталлекс. Вверх уходили с полдюжины огромных, похожих на балки свода церковного купола, шпангоутов и терялись в высоте. Корпус в окружении деревьев и кустарника напоминал то ли готический собор, то ли вытянутый вигвам, то ли ломоть русского хлеба, а мостик был похож на уступчатую пирамиду, увенчанную грибовидным куполом. Да, корабль был исполинским. Скорее всего, еще времен вторжения. Корабль-мир, вмещающий в себя миллион человек. Остатки человеческого улья, некогда заполненного анабиозными ячейками, каждую из которых занимал погруженный в долгий сон солдат, похожий на мумифицированного робота; над головой солдата мигал оранжевый огонек — вспыхивал ежесекундно, с точностью до одной триллионной доли секунды оранжевым огоньком.
Больше никто никогда не пошлет отсюда сигнал бедствия. Ячейки превращены в раки, многие из которых украшает затейливая резьба и которые источают почти физически ощутимую темную силу, приводящую в трепет простодушных, преданно поклоняющихся ей людей.
Из своей ниши на Хайдена уставился лик некоего злобного божества — воинственная горгулья, мертвая примерно с дюжину лет.
— Всегда встречай врагов лицом к лицу, — услышал он резкий голос отца. — Кидайся на них первым, и они тут же улетучатся, как осенние листья на ветру!
Хайден проковылял через сырой грузовой отсек, где над землей клубился доходивший ему до колен туман, казалось, вытекающий из многочисленных дыр и отверстий, и вдруг вспомнил о смертельно ядовитых рисовых змеях-крайтах, обитающих на Осуми и сейчас, возможно, притаившихся где-то во мраке.
Что за дьявольское место, этот храм, подумал Хайден, озираясь.
Его захлестнула волна отвращения, волосы встали дыбом. Какая-то часть сознания заставила его начать нараспев читать адвентерскую молитву за упокой душ павших — двадцать второй псалом Давида: «Господь — Пастырь мой; я ни в чем не буду нуждаться…»
Когда пустота внутри корпуса наполнилась эхом слов молитвы, он резко оборвал себя.
Идиот суеверный! Адвентеры с их глупыми ритуалами, жертвами, чтобы оградить себя от Гнева, умерщвлением, чтобы умилостивить своего Бога, ничем не лучше здешних крестьян, пребывающих во власти собственных суеверий и не способных мыслить рационально. Адвенторы терпят тиранию мерзких священников, не имея ни малейшего понятия о пси. На что же им надеяться?
Хайден Стрейкер потряс кулаком, грозя всему окружающему миру. Почему крестьяне с готовностью подставляют шею под федальное ярмо? Почему не борются? Круглый год, без устали пашут и сеют, и после выплаты разорительных налогов, установленных кланом Хидеки, остаются с крохами, на которые едва можно существовать. Ежечасно могут погибнуть либо от стихийных бедствий, либо от болезней, любо от войны, то ли от голода, в то время как повелитель Мияконодзё каждый вечер пьет и ест до отвала палочками из ауриума и содержит во дворце сотню девушек-мико, единственная задача которых устилать розовыми лепестками дорогу его многочисленным женам и наложницам. Пси милостивое, что же потеряют крестьяне, если восстанут? Ведь они должны люто ненавидеть Хидеки Синго. Почему же они не набросятся на него сообща, почему не прикончат? Почему они не перерезали нам глотки сразу после крушения? Ведь потом они могли бы сказать, что мы погибли в катастрофе. Девять из десяти человек в Суитуотере на Вайоминге именно так бы и сделали!
Он еще раз обежал взглядом плексовые стены и подивился, как потерпевший крушение корабль ухитрился на протяжении десяти или даже больше лет оставаться незамеченным в роще искусственно выведенных быстрорастущих каштанов, посреди сотен квадратных миль рисовых полей… Но чем дольше он размышлял, тем более возможным это казалось. Название свое деревня получила от быстрорастущих каштанов, которые вырастают за один сезон. Так что, скорее всего, огромные деревья почти сразу скрыли рухнувший корабль от поисковых отрядов, а роща стала священной.
Да и кто, собственно, станет тут искать? Чужеземцам, кем бы они ни являлись, крайне редко удавалось получить разрешение на свободный въезд во владениям императора. Все имперские миры охранялись весьма ревниво, и Осуми, несмотря на существование здесь Анклава, в этом смысле не была исключением. Даже чтобы выехать за пределы Каноя-Сити, в глубь окрестных территорий, нужно было получить официальное разрешение, а само правительство планеты — шестьдесят пять миллионов квадратных миль суши и вдвое большая площадь, занимаемая океанами — вряд ли было заинтересовано в поисках никчемных обломков. Скорее всего, о координатах места крушения корабля власти Ямато в Мияконодзё просто-напросто не знали.
Корабль был изуродован. Некогда в него угодил мощный поток мезонов, который нарушил кристаллическую структуру плекса. От этого зрелища у него по спине побежали мурашки.
«Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла…»
Он продолжал молиться, с трудом пробираясь через искореженные, переплетенные трубопроводы и все дальше углубляясь в лабиринт плексовых анабиозных камер. Снующие по трубам над головой обезьянки с дьявольскими мордами то визжали на него, то ухаживали друг за другом; мамаши, расположившись в камерах, кормили грудью малышей. Он заметил похожих на змеек ящериц, которые искали, чем бы поживиться, на поросших мхом поверхностях, и вдруг с удивлением понял, что плексовые раки вокруг покрыты вовсе не резьбой. Причудливые узоры оказались результатом естественных процессов, естественными изгибами, естественными выпуклостями и углублениями. Внутренности корабля представляли собой фантастическую картину, невообразимо огромный образчик природной скульптуры, подобной сталактитам разнообразной формы в известняковой пещере.
И тут Хайден почувствовал это: присутствие чего-то, что неудержимо влекло его к себе, чего-то, что он заметил уголком глаза. Стрейкер обернулся. Невероятно, но неподалеку стояла фигура самурая в полном вооружении. Стояла в недрах корабля, древняя и неподвижная, как скала.
Перед этой фигурой располагалось множество глиняных горшков, висели гирлянды пурпурных цветов, лежала пища, а там, где бесчисленные колени и лбы касались палубы у ее ног, плекс блестел, как отполированный. Хайден Стрейкер ясно понимал, что стал первым американцем, очутившимся здесь, первым человеком, который приблизился к фигуре без суеверного страха или должных церемоний, без приглашения, и чувство неудобства вдруг вменилось паникой.
Воин злобно таращился на него, и под этим гнетущим взглядом Хайден оцепенел. Однако неодолимая сила, исходящая из пустых глазниц забрала крылатого боевого шлема, покрытого толстым слоем жира, по-прежнему влекла его вперед. Как будто преклонение и почитание на протяжении десяти лет действительно наделили эту фигуру божественностью, вдохнули в нее могущество; и теперь злое божество видело его, смотрело на него и притягивало его к себе.
Чем ближе Хайден подходил к плексовой фигуре, тем больше преисполнялся благоговения. Перед глазами плыло, в ушах шумело, как шумит приложенная к уху морская раковина или шуршат гонимые ветром листья. Казалось, окружающий мир съежился до размеров крошечной, далекой точки света в конце длинного туннеля… но, несмотря ни на что, Хайден двигался вперед.
— Там пусто, — громко сказал он. — Это всего лишь пустые самурайские доспехи, которым поклоняются темные крестьяне.
Он протянул руку и увидел, как его бледные пальцы касаются окаменевшего воина.
— Сукин сын, — сказал Хайден, впрочем, тут же почувствовав, насколько абсурдно это звучит. А потом вскрикнул от ужаса, когда рука воина неожиданно поднялась и крепко схватила его за локоть.

10

Розей-староста еще ниже склонился над ужасным оружием иноземца, дотронулся до селекторного механизма «вессона» и вдруг засомневался. На его морщинистом лице ярко желтели глаза. Розей был чисто выбрит, худощав и смуглокож, и до сих пор жилист, как и все жители Курихары. Носил он темно-зеленую с черным хаори, волосы были перехвачены белой лентой. Перед глазами старосты все еще стояла ужасная картина — отрубленная голова монаха Сундзё. И все же вид этой головы был гораздо менее отвратителен, чем вид гайдзина.
Так вот, значит, как они выглядят, — думал Розей. У них и впрямь голубые глаза и волосы, как сухая трава. Тогда, значит, и все остальное, что о них рассказывают, тоже правда!
Может быть, во всем виноват я? — спросил он себя. Не из-за меня ли боги наказывают деревню? Неужто наш глубоко почитаемый бог Хосё Нёрай видел, как я украл сокровища гайдзина, и это послужило причиной смерти монаха? Или просто у старика была такая карма? Ах, да кто, собственно, может знать точно? Ведь так трудно что-либо понять в той иллюзии, которую мы называем миром. Как странно, что второй гайдзин захотел похоронить своего мертвого товарища в земле, словно какое-то животное. Ведь там мертвец будет только разлагаться и постепенно отравлять землю. Странно, что он не позволил телу пройти очищение огнем. А какое глупое расточительство — закапывать вместе с покойником перстень из голубого металла!
Староста машинально взглянул в небо. Конечно, ничего рассмотреть не удалось, но среди звезд определенно творится нечто странное. Прибывает все больше кораблей, а теперь еще происходит эта катастрофа. И почему только все несчастья происходят именно здесь, у нас?
Разей трижды хлопнул в ладоши, привлекая внимание богов. С чувством вины вспомнил, как стаскивал кольцо с пальца мертвого чужеземца, начал было шептать беззвучную молитву, но осекся. О, Владыка Каннон вряд ли сможет спасти нас от войны, которая наверняка вот-вот начнется, подумал он, отдергивая руку от дьявольского оружия. Ты мудро поступил, Розей, послав человека в город гайдзинов. Грядут тяжелые времена, и твоим людям нужно нечто посущественнее слепой надежды. И правильно сделал, что снял этот перстень, потому что теперь нас могут спасти только голубой металл и оружие.
Позавчера, в самый разгар бури он предупредил всех крестьян. Сгрудившись вокруг трупа белокожего человека, односельчане жадно разглядывали его. Несмотря на ветер, от тела, подобно злой силе, исходил отчетливый запах смерти. Никто, за исключением брата Розея, никогда в жизни не видел американца, тем более мертвого.
— Ну-ка пропустите, — резко велел Розей. — А теперь послушайте, что я вам скажу! Вы знаете, кто был вместе с ним? С ним был не простой самурай! С ним был сын самого даймё, а женщина — супруга сына даймё. Я не знаю, чем мы прогневили богов, но это не кто иной, как Хидеки Синго-сама! У нас в деревне! Понимаете, что это значит?
— Он страшный человек! — выпучив от страха глаза, сказал старший сын Розея. — Видно, Владыка Каннон решил наказать нас.
— Ты хороший мальчик, Кендзи-сан! Совсем не такой скряга, как твой отец. — Теща Розея, поставив на землю кувшин с водой, неприязненно взглянула на мужа дочери.
— Будьте осторожны, все вы! Отец Синго-самы — владыка нашего мира! Поэтому он будет требовать от нас должного уважения и если сочтет, что мы недостаточно почтительны, то в два счета уничтожит.
— Будь ты проклят, Розей-сан! Зачем ты спас их? И после этого еще осмеливаешься называть себя старостой деревни? Разве ты не понимаешь, что нам в любом случае светят одни несчастья?
— Цыц, женщина! А ты разве не знаешь, что все зло плохого человека переходит в того, кто его убьет?
Теща испуганно уставилась на Розея:
— Во всяком случае, не было нужды возвращать к жизни гайдзина, да еще с таким трудом.
— Будда сказал, что жизнь священна. И что хорошего дала бы нам его смерть? Зато теперь мы на этом человеке что-нибудь заработаем. Разве все американцы не богачи? Только посмотрите, как они одеты. И взгляните на их страшно оружие. Уж наверняка это какой-нибудь американский самурай. И я ни капли не сомневаюсь, что его слуги, узнав, где находится хозяин, сумеют отблагодарить нас. Неужели непонятно? Они спасут нас от войны!
Брат Розея фыркнул.
— Война, война, война! Прям больше ни о чем говорить не можешь. О да, они нас спасут! Не иначе, вот этот — без головы. А может, тот, что еще жив? Нет. А почему? Потому что они так же бессильны против самураев, как и мы.
Невестка согласно закивала.
— Во всем виноваты именно эти самые гайдзины. Лучше бы им убраться на свои собственные миры и оставить нас в покое. Почему ты не дал второму гайдзину умереть?
— Масае-сан, какой покой может быть при Хидеки? — мрачно спросил Розей. — Они обирают нас до нитки. Их чиновники грабят и насилуют всех кого ни попадя по всему миру. А ветви клана постоянно враждуют между собой. И нет таких законов, которые бы защищали от грабежа таких, как мы. Даймё слишком заняты интригами, им некогда думать о каких-то жалких хини. А чтобы оплачивать свою роскошную жизнь и развлечения в Мияконодзё, они доводят нас до голода налогами. Мы живем в непростые времена. И говорю вам: надвигается еще одна большая война. Я чувствую. А во время войны больше всего страдают крестьяне. Защищать деревню — моя прямая обязанность и я считаю, что лучшая наша защита — вот это!
Розей высоко поднял перстень; под завывание ветра селяне как завороженные уставились на украшение.
— Лично я считаю, что это дар Владыки Каннона. Его благословение. Совсем как в прошлый раз.
— Но ты же украл его у мертвеца… — заметил кто-то.
— Почему бы тогда заодно не забрать и оружие? — едко подхватил другой. — Оно, возможно, стоит целую тысячу коку риса!
— Но если одно оружие стоит целую тысячу коку, то представьте себе, насколько больше стоит живой человек!
— А что, если он умрет? — похоронным голосом спросил Бокудо-пастух, поплотнее запахиваясь в фундоси. — Ты нарушаешь законы касты…
— Он не умрет!
— Да, уж лучше бы ему не умирать. Если хочешь знать, то я вот думаю…
— Отправляйся обратно к колодцу, Масае-сан! Он не умрет. Я достаточно много знаю о войне и сам решу, что нам делать. Повторяю: этот перстень — благословение Владыки Каннона. А теперь принимайтесь за работу. И не забудьте: тот, кто поднимет глаза на супругу сына даймё, тут же превратится в камень!
Угрюмо перешептываясь, толпа постепенно разошлась.
Интересно, неужели они и теперь, после смерти Сюндзё, верят, что перстень и впрямь благословение Владыки Каннона? — думал Розей, чувствуя, как от страха сжимаются внутренности. Какое несчастье, что Синго-сама оказался здесь! До сих пор поверить не могу! Сын самого даймё в нашей бедной деревушке! Как я мог ослушаться его приказа и не отправить Кендзи-сана гонцом в Мияконодзё? Почему не повиновался своему господину?.. И, что еще старшее, младшего-то я послал в Каноя-Сити.
Розей заметил свою жену; та шла по деревне, и, дойдя до трупа монаха, резко обогнула его, спугнув стайку домашней птицы. Она права, подумал он. Ты нарушаешь основной закон жизни: знай свое место и не высовывайся. Организуй сбор урожая и заплати налоги. Никогда не задавай вопросов. И никогда, никогда не лезь в господские дела.
Ведь вытаскивать из огня трех незнакомцев было совершенно не моим делом, и тем не менее я их вытащил. Откуда ж мне было знать, кто они такие? Разве мог я предположить, что прикасаюсь руками к сыну моего сеньора? Но даже если б я знал, иного выхода у меня не было. Ведь Синго-сама — повелитель наших земель. Так что спасти его и служить ему чем только можно — моя прямая обязанность.
Кроме того, я ведь несу ответственность и за жителей моей деревни. Если вспыхнет война, то здесь появятся корейские наемники, которые запросто могут осквернить наши храмы. Кое для кого из них осквернение храмов даже является непосредственной задачей. Да и самураи с других миров ничуть не лучше. Если начнется война, сюда заявятся и люди даймё, набирающие солдат для его армии. И снова поднимутся налоги. Вот тогда-то мы уж точно погибли. Деревня и сейчас беднее некуда. Так что же мне сделать? Милостивый Владыка Каннон, умоляю тебя, укажи верный путь!
Тут на память Розею пришло самое болезненное воспоминание молодости. Айии! Ведь о войнах я знаю все. В тот раз каньцы под командованием Чжу Юаня явились сюда на своих летающих машинах. Сожгли все дома и долго пытали моего отца, выведывая, где спрятаны наши священные реликвии. Отец умер через три дня после того, как каньцы ушли, оставив после себя только пепелище. Теперь за все отвечаю я и, в память об отце, должен заботиться и о деревне, и наших реликвиях, как заботился отец — независимо от того, появился у нас сын повелителя Осуми или нет.
Розей еще раз взглянул на хрупкую фигурку спешащей по своим делам жены. Она, конечно, хорошая женщина, но и ей не понять. Ведь убийцы Чжу Юаня могут и не вернуться. Кто осмелится с уверенностью утверждать, что война и в этот раз обрушится на наши головы? Очевидно — как луна и как звезды — только одно: несчастье случится с нами либо уже в этом году, либо на будущий год, либо на третий или четвертый. В один прекрасный день рис не уродится, или его поразит какая-нибудь болезнь, или кто-нибудь украдет его. И тогда, не имея запасов, мы все умрем. Вот почему я спас гайдзина. Вот почему я отправил его перстень из голубого металла туда, где нас, возможно, отблагодарят. Розей обсудил свой план с братьями, когда еще вовсю бушевала буря:
— Но как же ты, Розей-сан, рассчитываешь получить с гайдзинов деньги?
— Пошлю весточку в их город, — ответил староста.
— И кто же пойдет к ним — теперь, когда Кендзи-сана отправили в Мияконодзё?
— Отряжу своего второго сына, дам ему перстень из ауриума.
— Но как Юкимура-сан попадет в город гайдзинов? И что будет делать там, если доберется?
Другой брат заметил:
— Масакаге-сан, несколько лет назад свояк двоюродной сестры моей жены отправился работать в крепость гайдзинов. Если Юкимура-сан сумеет разыскать его, тот подскажет, что делать.
— Сначала помогите мне занести чужеземца в дом, — сказал Розей. — Мы должны устроить его поудобнее, а потом решить, как нам ублаготворять великого отпрыска клана Хидеки.
— Ублаготворять нашего повелителя? Прошу прощения, но мне кажется, это невозможно. Моя жена от него в ужасе… Признаться, да и я тоже.
— Верно, он — настоящее чудовище, причем, очень опасное чудовище. Если он узнает, что я сделал, то убьет всех нас. Так что ни единая живая душа не должна знать о нашем плане. Повторяю, ни единая! И еще: имейте в виду, что сам он почти не обращает на нас внимания, однако его супруга, кажется, куда более внимательна. Поэтому мы должны быть очень осторожны.
— Владыка Каннон, спаси нас и сохрани!..
…Что мне делать? — спрашивал себя Розей, разглядывая оружие американца. В первый раз оба моих сына покинули деревню. Мир переворачивается с ног на голову. А тут еще война на носу, которая может уничтожить весь наш мир.
Я понял это, когда мы еще вытаскивали из обломков живого американца. Но на сей раз все будет иначе. В тот раз с неба свалился подарок богов — храм, и Единственный Оставшийся в Живых Бог велел нам зарыть тяжелый металл — такой же, как тот, из которого сделан перстень гайдзина — в землю на наших полях. О, нет! Эта разбившаяся летающая машина есть определенно дурное предзнаменование.
К северу от нас — Каноя и американская крепость. Над нами — Новые Яркие Звезды и каньцы. Каждую ночь с востока на запад пролетает могучий флот небесных боевых кораблей, а теперь еще с неба появился сын повелителя всей планеты, самого главного даймё Квадранта. Так что мне делать? Владыка Каннон, наставь меня!
Усталость принесла Розею расслабление, и он почувствовал, как его окутывает сила богов. Что ты ни делай, это ничего не изменит, говорили боги. Перестань бороться. И с достоинством прими уготованное. Борьба ничего не даст. Что бы ты ни пытался сделать, твои усилия никак не изменят космический план, поскольку чему быть, того не миновать.
Нет! — огрызнулся Розей. Я больше не верю в предопределенность! Американцы сильны потому, что борются и побеждают. Потому, что верят в возможность изменить мир собственными руками и собственной волей. А вдруг они правы? Слава богам, Юкимура-сан и Кендзи-сан скоро вернутся домой. Будь сейчас жив мой достопочтенный отец, он бы непременно заметил, что сыны человеческие подобны рисовым всходам, сгибающимся под ветром; что только земля, и космическое колесо, и великий цикл возрождения, и боги, и урожай существуют вечно. Он бы никогда не поступил так, как поступаю сейчас я. Но, клянусь всеми богами, я уверен, что поступаю правильно.
Внезапно Розей услышал крик бегущей к нему жены:
— Скорее! Скорее! Чужеземец! Он вошел в храм!

 

КНИГА 2

 

Фрагменты рукописи «Летопись Космоса», извлеченные А. Хаккером.
 
Найдены в хранилище «Озма»

 

Авторские права синтетической корпорации «Воспитатель» (Оренбург). С разрешения Центральной Власти Древней Земли, 2450.
Начало: …значительно отличающиеся от явлений, описываемых СТАТИСТИКОЙ, или — более полно — некоторыми разделами ТЕОРИИ ХАОСА, достаточно полно обосновывающими взаимодействие инертного неживого вещества, частиц и волн (материи и энергии) Вселенной. Однако наличие психологической способности принятия решений, которой обладают даже простейшие одноклеточные формы жизни, вполне способно нарушить внут…

(Фрагмент утрачен)

 

…обладают все человеческие существа. МАТЕРИАЛИСТСКОЕ учение АЛЛЕРА З. З., КЕРГЕЛЕНА П. Д., ФОЛЛЗА Р. и др. гласит, что в этом отношении пси-восприятие аналогично всем остальным интеллектуальным возможностям человека. Именно значительные размеры и сложность строения человеческого мозга в сравнении с мозгом прочих живых существ, по мнению авторов, являются причиной наличия у человеческих существ таких качеств, как способность к разумному мышлению, самовосприятию, абстрактному мышлению и т. п., которые, чтобы проявиться, требуют минимального порогового количества НЕЙРОННЫХ связей. Однако считается, что ярче всего эти свойства проявляются у индивидуумов, относящихся к так называемому генотипу «счастливого числа»…

(Фрагмент утрачен)

 

…то же время можно предположить, что на результаты предпринимавшихся до сих пор исследований оказывают влияние различные сложные и до конца не ясные психологические факто…

(Фрагмент утрачен)

 

…теоретически предполагается наличие воображаемой массы покоя (называемой ПСИТРОН), взаимодействующей во временной области t2, где объективные вероятности будущих событий являются внутренними составляющими факторами, в той или иной мере либо оказывающими влияние на будущее, либо предопределяющими его. Множественность виртуальных вероятностей, из которых осуществляется только одна…

(Фрагмент утрачен)

 

…самого пси. Известное также, как АКАУЗАЛЬНЫЙ ПРИНЦИП, пси наиболее полно описывается в воображаемой временной области функцией пси-чи. Данная функция позволяет определить фундаментальные универсальные физические количественные характеристики, соответствующие ЗАКОНАМ СОХРАНЕНИЯ ДОББСА-ЧЕЛЯБИНА и, будучи спроецирована в трехмерном пространстве и ограничена реальным временем, может быть сведена к хорошо известному УРАВНЕНИЮ ШРЕДИНГЕ…

(Фрагмент утрачен)

 

…вляется жизненно важным для распространения Человека среди звезд.

(Рукопись обрывается)
 

11

 

Эллис Стрейкер открыл входную диафрагму здания МеТраКора и подождал, когда толпа соберется у него за спиной. Два макау-калифорнийских охранника в неряшливых куртках и с повязками на головах бросились наутек, а их шериф прикрывал отступление, держа перед собой зловещего вида десятикиловольтный излучатель.
— Двигаемся прямиком в Торговую Комиссию, и пусть нашим делом займется сама Азиза Поуп! А если та не захочет нас слушать, мы заставим Совет отстранить ее от должности!
Ответом был одобрительный рев толпы.
Клянусь пси, счастье, если мне удастся выйти сухим из воды, подумал Эллис, в душе благодаря богов, вершащих дела на этой чертовой планетке, за то, что у него в арьергарде собралась толпа человек в триста.
Те, кто последовал за ним, были в основном независимыми торговцами и их помощниками, мужчинами и женщинами, постоянно проживающими на Осуми и имеющими семьи, расквартированные в радиусе мили — двух от космопорта Канои. Некоторые из последователей, вроде братьев Соломон, разбогатели здесь, в Ямато, другие оказались менее удачливыми, но сейчас всем, как и Эллису, грозило полное разорение, и никто не питал любви ни к Контролеру, ни к МеТраКору.
Господи, Эллис, — мрачно сказал Стрейкер самому себе, — ведь все эти люди за тебя, против один только шериф… Жаль, что каньцы прекратили обстрел. Тебе потребуется все твое красноречие, чтобы Поуп и ее трусливый Совет отказались сдать Каною китайцам. Только будь осторожен, не открывай им свои карты, как в покере. Каньская пословица гласит: честность — это самая большая ценность, и тот, кто растрачивает ее по пустякам, умирает в нищете.
Толпа устремилась к зданию и ворвалась в холл, придавив шерифа к огромной входной диафрагме зала заседаний Совета МеТраКора. Шериф поднял было свое уродливое оружие, но поняв, что толпа не обращает на этот жест никакого внимания, повернулся и бросился внутрь — в поисках защиты у тех, кого призван был охранять.
Эллис стоял на пороге, разглядывая семерых сидящих по обе стороны длинного стола людей — членов Совета Анклава Осуми, на которых МеТраКор возложил все полноту власти в Квадранте Кюсю. Именно они могли принять решение либо наглухо закрыть Каноя-Сити силовыми щитами, либо сдать Анклав каньцам, и тем самым навсегда потерять его для Американо.
Эллис сразу понял, зачем они собрались. Он чувствовал запах, отлично знакомый ему по прежним временам — болезненный запах страха.
Во главе стола, в кресле с высокой спинкой восседала Контролер Азиза Поуп, и что-то писала изящным стилом. На ней было строгое черное платье и совершенно не соответствующий ему длинноволосый парик в египетском стиле. Справа от Контролера сидели ее сторонники: Эмбри Дзерник, также одетый в черное и очень похожий на черного хорька, рядом — Джей Джей Фостер с серыми впалыми от подцепленного ею во время отдыха на Яффе вируса щеками, а чуть дальше — розовощекий Фоули Бюз, держащий ароматическую палочку.
Напротив этой троицы Эллис увидел другую, которой, насколько ему было известно, контролерство Поуп нравилось меньше: Зикаиль Мередит, румяный и серьезный, страстный любитель соблюдения всяческих формальностей, но в то же время человек, глубоко презирающий Поуп и желающий ее отстранения. Рядом сидел Тунг Хай Джонсон, которого жители Осуми в шутку называли «генсюй» — Фельдмаршал — за его отрывистую резкую манеру говорить, а китайцы — Чан Чином — «Первым Коадьютором», поскольку он являлся предыдущим Контролером Канои. И он никак не мог простить Поуп, что та подсидела его.
С ним надо поосторожнее, подумал Эллис: с виду — типичный шут гороховый, однако, если потребуется, убьет кого хочешь не задумываясь. И, наконец, последним из этой троицы был самый младший из членов Совета, но в то же время обладающий самыми обширными связями юный аристократ Дерион Рейнер, который находился в Ямато всего три месяца, а за стол Совета попал лишь благодаря десяти миллионам, вложенным его отцом в МеТраКор.
Значит, раз Фостер все еще коптит небо, их по-прежнему трое на трое, подумал Эллис. А решающий голос у Поуп. Что и дает ей возможность так долго оставаться на своем посту, поскольку Совет Директоров МеТраКора очень далеко, на Либерти, совершенно не в курсе местных дрязг и не представляет, что на самом деле творится на Осуми. Более того: голову даю на отсечение, им совершенно наплевать на Осуми — до тех пор, пока Анклав продолжает приносить прибыль.
Когда Эллис появился в зале, сидящие за столом разом повернули головы и замерли, ошеломленные внезапным появлением калифорнийца-шерифа, затем Эллиса, и неожиданно донесшимся из холла шумом толпы.
Вслед за Стрейкером в зале появилось еще несколько человек. Замешательство членов Совета усиливалось. Неплохо, подумал Эллис. Сейчас, когда каньский флот находится на планете, эта шайка нервничает куда больше, чем пугливые джиггеры с Арканзаса II. Люди понимают, что ситуация критическая, и совершенно не расположены слушать бормотание заикающихся от страха мегалократов МеТраКора.
Эхо от стука распахнувшейся диафрагмы утихло. Сидящая во главе стола Поуп сунула стило в серебряную подставку и близоруко вгляделась в группу ворвавшихся в зал заседаний людей.
— Что это значит, черт побери? Не видите, у нас заседание? — Она нацепила очки с ромбовидными линзами, по цвету которых можно было судить о настроении человека, их носящего. Увидев Эллиса во главе группы, Поуп невольно привстала с кресла. Ее резкий мичиганско-мусульманский выговор был похож на скрежет.
— Во имя Пророка, благословенно будь его имя…
Эллис тут же бросился в атаку:
— Не стоит молиться за меня, Поуп! Или вы решили, что я собрался свергать вас? Впрочем, если хотите, можете назвать это переворотом, поскольку ничего лучшего вы не заслуживаете!
Сидящие за столом тут же разразились негодующими бранными, угрожающими возгласами:
— Какого!..
— Охрана, охрана!
— Нет! Клянусь Иисусом, это же Стрейкер!
— Стрейкер? Как он сюда попал?
— Отщепенец! Пират!
— Пристрелить его к чертовой матери!
— Нет, мы должны его выслушать! — Даже темный загар от лучей звезды А-типа не смог скрыть, что румяное лицо Тунг Хая потемнело от гнева. — Давайте послушаем что он скажет.
Появления в зале мускулистой, отбрасывающей на стол заседаний зловещую тень фигуры Эллиса правители ожидали меньше всего. Стрейкер решил, что с ярко-красной, напоминающей гриву род-айлендского льва катаплазмой на голове он являет собой незабываемое зрелище, и понимал, что они, скорее всего, засекли «Шанс» на орбите, в окружении каньских кораблей и решили, что корабль стала добычей каньцев, а вместе с ним пропал их последний шанс перехитрить врага. Шериф-калифорниец изо всех сил старался не пустить в зал толпу. Он включил механизм закрывания диафрагмы, тем самым наполовину перекрыв вход и не давая остальным недовольным прорваться в зал, однако брошенная кем-то металлическая мусорница заклинила ее, и теперь не менее двадцати рук отчаянно пытались снова открыть вход.
— Черт побери, Стрейкер, где амигдала? — спросил Эмбри Дзерник.
Эллис отмахнулся от Дзерника и обратился напрямик к Поуп:
— Я явился не за тем, чтобы обмениваться колкостями с вашими ручными обезьянками, а чтобы рассказать, что случилось с деньгами МеТраКора и как спасти Анклав на Осуми — спасти именно теперь, когда из-за вашей экономия на грошах стало невозможно мало-мальски эффективно оборонять планету!
Оскорбленные члены Совета снова зашумели.
— Отвечайте на вопрос! Где амигдала? — перекрывая гам, крикнула Поуп.
— Ее нет! Нету ее, видит Бог! Исчезла, как метеор! Я вас предупреждал, Поуп. Я предупреждал, чем кончится ваше пренебрежительное отношение к обороне города. Я всегда говорил, что в один прекрасный день каньцы явятся по вашу черную душу, но вы и слушать не хотели! А теперь, когда мне удалось заключить перемирие с каньцами и придти сюда…
Поуп сумела взять себя в руки и огрызнулась:
— Перемирие? Дьявол его побери, да ведь у него на голове китайский медикопласт! Пророк свидетель, он заключил с ними какую-то грязную сделку! Ясно как божий день! Он продал нас врагу за наши же собственные деньги!
— Стрейкер никогда особо жаловал каньцев! — воскликнул Тунг Хай. — Это общеизвестно.
— Денежки он любит гораздо больше, чем ненавидит каньцев!
— Будет тебе, Тунг. Нас предали и продали!
— Не верю!
За столом снова начался гомон, и толпа в холле недовольно заволновалась. Эллис презрительно отмахнулся от Контролера:
— Будет вам, Поуп, сядьте. Вы же прекрасно знаете, что амигдала была жестом отчаяния. Неужели, по-вашему, я бы добровольно расстался со своим имуществом?
— Ты пират, Стрейкер! И ты украл десять траншей у МеТраКора! Что скажешь на это?
— Вот что: вы санкционировали перевод средств, и у меня есть подписанный документ — вами подписанный и этим червяком Дзерником. — Эллис вытащил из кармана копию документа и потряс ею в воздухе. — И из этой бумажки следует, что вы отлично знали, на какой риск идете!
— Ты пират! Ты продал нас, черная твоя душонка!
Услышав такое оскорбление, Эллис потерял над собой контроль; увидев его горящие гневом глаза, советники примолкли. На фуражке Стрейкера гордо блеснули боевые награды.
— Поосторожнее, Поуп! Неужели вы не понимаете? Разработанный нами план сорвался. Ведь не я же виноват в том, что каньцы твердо решили выжить нас из Ямато. Если бы вы сделали все, как я советовал и когда я советовал, вместо того, чтоб торговаться со мной целую неделю, сейчас вам не пришлось бы переругиваться между собой, подобно своре синтетических шлюх. И я б тогда не попал в неблагоприятный нексус при индексе упавшем ниже, чем брюхо червя. И мне не пришлось бы выбрасывать белый флаг перед адмиралом Гу Цуном.
Присутствующие вновь недовольно заворчали, но Эллис ударом ладони по столу заставил их замолчать.
— Я пришел сказать вам, как следует поступить, и вы меня внимательно выслушаете! Я знаю, что Контролер сама не способна найти выход из создавшегося положения. Она готова отдать всю Осуми за жалкую горстку обещаний и шаткую гарантию возможности безопасно убраться отсюда. Да, да — можете быть уверены, так оно и есть.
Поуп взвилась в ярости:
— Сатана! Ты ограбил МеТраКор, ты оскорбляешь Совет, и у тебя еще хватает наглости указывать нам! Ну нет, Стрейкер, за свое пиратство тебя обязательно заморозят! Или, на худой конец, расстреляют. Я сегодня же вечером развею тебя на атомы, клянусь Пророком! Шериф, приказываю вам немедленно взять этого преступника под арест!
Глаза Эллиса превратились в щелочки. Он вдруг со всей определенностью понял: сейчас судьба Анклава зависит исключительно от того, что он скажет. Поэтому он взял себя в руки и обратился непосредственно к Поуп:
— Можете распылить меня, но, если у вас осталась хоть капля здравомыслия, вы сначала меня выслушаете, нравится вам это или нет. Так как, господа Советники? Будете слушать? Или, не имея представления о том, что происходит, все равно станете искать выход сами и лишитесь всего?
Тут из холла снова донеслись сердитые крики; Советники переглянулись. Все они прекрасно знали о репутации и о легендарном пси-статусе Эллиса. Через полуоткрытую диафрагму влетела астрогаторская накидка, следом — флотский кулак.
— Любой, кто осмелится ворваться в зал, будет казнен — точно так же, как наверняка будет казнен Стрейкер, — предупредил Эмбри Дзерник. — Здесь действуют законы Анклава, а не Американо. Советую не забывать.
— Слушайте, ради Бога, ну неужели мы не можем сделать исключение? — взмолился вскочивший на ноги Дерион Рейнер. Лицо его было искажено от страха — жена Рейнера со дня на день должна была родить их первенца. Сейчас она находилась среди толпящихся в холле людей, и он очень боялся, как бы у нее не случился выкидыш. — По-моему, мы обязательно позволить Стрейкеру высказаться.
— Это будет честно, клянусь Господом! — проскрипел Тунг Хай Джонсон. — Пусть говорит!
— Ну уж нет! — огрызнулась Поуп. — Здесь у нас не слушание дела. Стрейкер не является членом Совета Осуми. И тут ему делать нечего. Официально он…
— Нечего делать? — Эллис ухватился за последние слова Поуп и торжествующе повторил их толпе. — Она говорит, мол, мне нечего здесь делать! Это когда две трети всего моего треклятого имущества находится на этой планете! А что же тогда будет с вами? Неужели вы согласны вверить свою судьбу этому слабоумному куску дерьма, бабе, которую волнует только одно — как прикрыть свою задницу перед Советом Директоров? Ведь именно Поуп, а не я, готова на корню продать Осуми! Это она с радостью продаст вас каньцам! Неужели в такую трудную минуту вы положитесь на нее? Я говорю: нет! Я говорю: мы должны избавиться от нее, а потом сражаться до конца!
Из холла донеслись голоса, требующие отставки Поуп. Кто-то нараспев принялся скандировать «До конца! До конца!» С шерифа сбили фуражку-эбоси, но толпа, напуганная угрозой Дзерника, пока не решалась ворваться в зал.
— Тихо! Сохраняйте спокойствие, и Совет обсудит предложения! — крикнул Зикаиль Мередит, непереносящий любой беспорядок. Он вытащил бластер, установил его на 6, 5 и выстрелил в потолок. С потолка посыпались раскаленные куски сталекса. Выстрел отрезвил галдящую толпу. Никому в голову не приходило, что члены Совета могут явиться на заседание вооруженными.
— Тишина!
Выражение лица Эмбри Дзерника было кислым, как вино с Айовы, но Эллис знал, что там, где нужно высказаться, Дзерник всегда первый.
— Эллис Стрейкер двадцать лет только и делал, что всячески вредил МеТраКору. Конечно же, именно он сейчас пытается нас продать. Он…
— Я настаиваю, чтобы Стрейкера арестовали, — твердила Поуп. — По-моему, совершенно ясно, что он изменник.
— А я по-прежнему считаю, что нам следует его выслушать. — Потрескавшаяся кожа на щеках вскочившего Тунг Хая блестела от пота. Всю жизнь он глотал лекарства. Грубое корейское геноснадобье, принимаемое с зеленым чаем, в некоторой степени защищало организм от мощных потоков ультрафиолета, которым изобиловало излучение звезд А-типа. Мю Змееносца, горячее светило Нейтральной Зоны, сожгло бы его, не начни он буквально в утробе принимать защитное лекарство. — Контролер, разрешите ему высказаться.
— Нет. Тысячу раз — нет! Я отказываюсь!
Джонсон вытащил бластер и грохнул его на стол:
— Тогда я сдаю оружие. Если мне не позволено защищать с его помощью Анклав, он мне не нужен.
Со стороны входа, где несчастный шериф в одиночку сдерживал напирающую толпу, снова донеслись негодующие крики.
— Мы не намерены выслушивать Стрейкера, — заявил галдящим людям Дзерник, пытаясь воздействовать на них властью Поуп. — Без согласия Контролера он не имеет права говорить. Зикаиль, разве не так?
Поняв, к чему клонит Дзерник, Мередит мрачно подтвердил:
— Верно, Стрейкер, у нас заседание. И мы должны придерживаться повестки дня. В противном случае грош нам цена. Так что вам лучше удалиться и увести посторонних из холла.
Широко расставив ноги, сунув большие пальцы рук за пояс, Эллис вызывающие посмотрел на сидящих за столом: он понял, что настало время действовать.
— Вот как? А если я вам скажу, что прибыл сюда прямиком с китайского флагмана? Что вчера вечером я ужинал с Гу Цуном? Что мы с ним пришли к взаимопониманию и что прекращение огня — целиком моя заслуга?
Толпа в холле ненадолго затихла, но вскоре, заслышав топот МеТраКоровских солдат, вызванных по приказанию Контролера, опять заволновалась.
Поуп воспользовалась тем, что шерифу наконец удалось вытащить корзину, заклинившую диафрагму:
— Вот видите! Стрейкер сам сознался в своем предательстве! Шериф! Арестуйте изменника!
Эллис развернулся и бухнул обоими кулаками по столу, устремив пылающий взор на членов Совета.
— Она погубит все, и мне чертовски жаль вас, особенно учитывая, что вы с легкостью можете выиграть.
— Ради Бога, — сказал Рейнер, когда шериф попытался исполнить приказ Поуп. — Давайте все же выслушаем его. Возможно, он расскажет что-нибудь полезное для нас.
Шериф опустил руку на плечо Эллиса; Фоули Бюз, розовощекий секретарь, вздрогнул, увидев, как указательный и большой пальцы Эллиса сомкнулись на запястье шерифа в китайском захвате и медленно вывернули ему руку. Сначала поддалось запястье макау-калифорнийца, затем локтевой сустав и наконец, плечо. Оружие выскользнуло из парализованной руки и со стуком упало на пол. Шериф испустил крик боли:
— Прошу вас, не надо! Вы сломаете мне руку! Отпустите! Ооооо!
Когда шериф начал кричать, вмешался Фостер:
— Довольно! Я за то, чтобы мы выслушали Стрейкера!
— Если есть хоть малейший шанс…
Тут диафрагма поддалась, и толпа хлынула в зал. Шериф мгновенно оказался в тесном кольце людей. Эллис продолжал стоять как ни в чем не бывало.
— Тогда голосуйте! Ведь это по правилам, не так ли?
— Да, — согласился Рейнер, с облегчением обнимая наконец прорвавшуюся к нему жену. — Азиза, дайте же ему высказаться! Ведь он утверждает, что фактически является посланником китайского адмирала? Это все меняет. Мы обязаны выслушать ультиматум.
— Верно, клянусь Богом!
— Я тоже считаю, что это честно.
Контролер Поуп не смогла скрыть разочарование. Чтобы перекрыть ропот толпы, ей пришлось возвысить голос:
— Хорошо, раз вы считаете, что посланец Санаду хочет что-то предложить нам, я даю ему ровно две минуты. По истечении каковых, клянусь Пророком, я вызову охрану и прикажу ей стрелять на поражение, чтобы вся ваша шайка отправилась прямиком в адское пламя!
— Нет! — Эллис с ненавистью и презрением смотрел на Контролера. — Можете быть уверены, я не являюсь посланцем каньцев. Тем не менее, нам следует обсудить важнейший вопрос. — Он повернулся к толпе. — Он касается всех вас, и обсуждение займет гораздо больше времени, чем дала нам эта чертова контролерша. Я уже сказал, что вчера ужинал с каньским адмиралом в его каюте. Это чистая правда. А теперь выслушайте меня и будьте уверены, что это тоже чистая правда: если мы капитулируем, Гу Цун никого в живых не оставит.
Когда он сделал паузу, наступила мертвая тишина, в которой стали слышны шаги из холла — то прибывали метракоровские подкрепления. Заинтригованные тишиной, солдаты с любопытством заглядывали в зал и прислушивались.
— Да, — обратился ко всем присутствующим Эллис, уже зная, что победил. — Я действительно беседовал с Гу Цуном. Но только для того, чтобы разгадать его планы. И все оказалось достаточно просто. Адмирал смертельно боится, что, пока он беспомощно болтается на осумийской орбите, из нексуса Тет-Два-Девять вынырнут корабли коммодора Вейля. У них уже была стычка, следовательно, Вейль не в цепи Грус, как считает Совет, а где-то совсем неподалеку. И, насколько я знаю коммодора, он только и ждет удобного момента, чтобы выскочить из Тет-Два-Девять как чертик из коробки. Неужели вы не понимаете? Если Каноя-Сити сумеет продержаться всего неделю, каньцам несдобровать.
После этих слов в толпе зашушукались, и у Эллиса упало сердце. Он знал, что выложил все свои козыри, но те на поверку оказались пустышками.
Заговорил Эмбри Дзерник, и голос его был исполнен сладчайшего яда многолетней выдержки.
— Стрейкер, — сказал он. — Насколько я понимаю, вы еще не в курсе, что коммодор Вейль мертв?

12

 

Эллис почувствовал, как кровь отхлынула от лица.
— Мертв?
— Именно. От злокачественной лихорадки. Мы узнали об этом на следующий день после вашего отлета на Кагосиму.
Подал голос Зикаиль Мередит:
— Это правда, Стрейкер. В настоящее время эскадрой коммодора Вейля командует капитан Харт. Насколько нам известно, эскадра схватилась с каньцами, но Харт проиграл сражение и отступил на Сеул.
Не может быть, думал Эллис, выбитый из колеи услышанным. Чтобы американская эскадра, имея «Графство Мерримак» и четыре фрегата класса «Конкорд», отступила перед тем мусором, что сейчас болтается над планетой? Нет, просто не верится. Черт, если Вейль действительно мертв, то это, конечно, плохо, но если Харт и вправду рванул на Сеул, то это катастрофа, поскольку в таком случае он либо глупец, либо трус, либо и то, и другое вместе.
Мозг Эллиса отчаянно пытался найти ответ. Какие-нибудь слова, любые фразы, чтобы снова перехватить инициативу.
— Полагаю, мистре Стрейкер, это означает, что вам нечего больше сказать. — Замечание Эмбри Дзерника прозвучало как нельзя более жестко. В уголках его рта змеилась издевательская усмешка.
— Но это же бред какой-то! Харт никогда бы так не поступил. Ведь он не может не понимать, что его отправят в отставку, едва он пересечет границу Тридцатого Градуса.
— Вот его послание, доставленное автоматическим зондом, — Дзерник протянул Эллису лист бумаги. — Причем собственноручное. Думаю, оно достаточно ясно выражает намерения капитана Харта.
Члены Совета молча наблюдали за читающим послание Эллисом. Толпа за его спиной, каких-нибудь несколько секунд назад готовая перевернуть стол заседаний Совета и низринуть Поуп в прямом смысле, потрясенно застыла. Это была настоящая катастрофа. И тут в тишине раздался уверенный смех Эллиса.
— Господи, какие вы идиоты! Это же обычная дезинформация! Неужели вы думаете, что Харт и впрямь послал бы такое сообщение автоматическим зондом через нексус? С описанием своего плана внезапной атаки? Когда каньцы постоянно обшаривают систему всеми имеющимися у них сенсорами? Неужели вы так ничего и не поняли? А если б такое послание перехватили?
Поуп схватила бумагу и потрясла ей над головой.
— А как вы думаете, зачем он тогда использовал метракоровские коды? Здесь все написано черным по белому, Стрейкер! Эскадра Харта действительно ушла на Сеул!
— Да просто Харт доверяет вашим кодам — и вашей храбрости — не больше, чем мы. Это послание предназначалось для каньцев. Даже полоумный синт, и то сразу понял бы его истинный смысл.
— Стрейкер! — Вдоль шеренги метракоровских солдат медленно двигался Джос Хавкен вместе с дочерью. — Ну, как тут у вас?
— Мегадрянь, Джос. Эта идиотка решила капитулировать.
— А где Хайден?
— Скорее всего там, вверху, и сейчас продает нас китайцам по поручению своего папаши! — взвизгнула Поуп.
— А разве вас не захватили китайцы? — спросила Аркали Хавкен. — Как вы здесь оказались?
Зная, что сейчас он должен развеять малейшие сомнения Совета самыми убедительными словами, Эллис повысил голос:
— Послушайте! Вчера вечером я разыграл перед каньским адмиралом совершенно сломленного человека. Кроме того, я заронил в его душу несколько обманчивых идей, и сегодня утром, перед тем как отпустить, он провел меня по своим позициям.
— Не слушайте его!
— Он рассчитывал, что, попав в Каноя-Сити, я заражу всех вас отчаянием и таким образом обеспечу каньцам быструю победу. Но я хочу сказать следующее: у каньцев нет такого оружия, с помощью которого они могли бы сломать оборону Каноя-Сити всего за неделю. Разумеется, в том случае, если мы решим сражаться.
— Не верьте Стрейкеру! Он…
Дальнейшие слова Фостер были заглушены ревом толпы.
Эллис один за другим приводил свои доводы, чтобы убедить колеблющихся:
— Нужно привести в боевую готовность Форт-Бейкер и прочие оборонительные сооружения. Мы докажем, что Каною им не взять ни через неделю, ни через месяц, ни даже, разрази меня гром, через год! У нас здесь двести лучевых орудий и вполне достаточно энергии для них. У нас триста макау-калифорнийцев, из который около сотни — опытные артиллеристы. У нас надежная силовая защита, которая легко, больше чем неделю выдержит любые атаки с орбиты. А ведь Гу Цуну сильнее всего хочется как раз таки нашей немедленной капитуляции. Он искренне верит, что Флот вот-вот обрушится на него, поэтому долго здесь задерживаться не собирается. Но самое главное вот что: у нас нет выбора! Этот маньяк всех поставит к стенке — мужчин, женщин, детей, если только нам не удастся помешать ему… А теперь скажите мне, остались ли еще среди вас трусы, которые по-прежнему считают, что мы должны сдаться?
Эллис уставился на Поуп, чем окончательно привел ее в ярость.
— Да мы вовсе и не собирались сдавать китайцам ни Форт-Бейкер, ни Каноя-Сити… — начала было она, но Эллис оборвал ее.
— Отлично. Значит, с этим покончено. Если нам придется сражаться, то нужно создать временное ополчение, куда войдут все, кто может хотя бы сидеть. Вот ты! Как тебя зовут?
Добродушного вида молодой человек лет двадцати с небольшим — один из мелких служащих МеТраКора — недоуменно приложил руку к груди.
— Меня, сэр?
— Ну да, тебя, сэр!
— Барб Истмен. Бухгалтерская служба…
— Отлично, Барб. Займешься южной стороной периметра. Осмотришь установленные там орудия и проследишь, чтоб их привели в порядок. Даже слушать ничего не желаю, сынок. Просто выполни поручение. Ты и вот ты, солдат. Отправляйтесь с ним. С этого момента подчиняетесь ему. Вперед!
— Есть, сэр!
Потом Эллис вытащил из толпы шерифа.
— А ты бери три роты этих тупоголовых калифорнийцев, которые у вас зовутся солдатами. Пусть рассредоточатся вдоль западной и северной сторон периметра и займут посты у орудий, начиная с номера 34. Поступаешь в распоряжение советника Джонсона. И смотри, выполняй все его приказы, а не то займусь твоей второй рукой.
Когда солдаты ушли, Эллис велел всем торговцам и чиновникам МеТраКора, которых знал по именам, организовать инспекционные группы для проверки боеготовности батарей Каноя-Сити. Кое-кого он отправил в Экваториальную Крепость Западного полушария — передовой бастион на западной оконечности Анклава. Остальных же послал в подземные арсеналы за стрелковым оружием и велел приготовить все необходимые для защиты города от обстрелов, которые вскоре непременно возобновятся. И все то время, пока ураган деятельности набирал силу, Контролер Поуп неподвижно сидела в своем кресле, чувствуя, что полностью и бесповоротно утратила инициативу.
Когда Эллис, выведя своих сторонников из здания МеТраКора, повел их в сторону выходящего к космопорту портала, горячее белое солнце Осуми сразу опалило ему голову сквозь находящийся на высоте мили купол. Катаплазма тут же приобрела синеватый оттенок. Купол был настроен так, что понижал уровень излучения звезды до интенсивности светила типа А-О.
За пределами купола, под открытым небом было жарко и сыровато. Осуми, конечно, раем не являлась, но и на ад не походила: радиус ее был близок к стандартному четырехтысячемильному, правда, планета отличалась несколько более плотной корой, отчего сила тяжести равнялась одной и двум десятым стандартной. У большинства уроженцев других планет, живущих на Осуми, бедра со временем становились, как у футболистов. Светило Осуми — Дзета, самая крупная звезда созвездия Южной Короны, или, как его называли каньцы, созвездия «Пи» — «Черепахи», — было в пятьдесят раз ярче Древнего Солнца (многовато для такого карлика), и, хотя сама Осуми находилась в семь раз дальше от своего светила, чем Земля от Солнца, на экваторе было жарко. Благодаря массе звезды в три целых и шестьдесят три сотых солнечной, Осуми совершала полный оборот вокруг нее за десять лет, а приданное планете терраформистами осевое отклонение в два градуса от плоскости эклиптики, плюс благоприятное соотношение океанов и суши в пропорции два к одному делали климат в районе расположенного на экваторе Каноя-Сити практически неизменным (житель Либерти назвал бы его «тропическим»), за исключением изредка налетавших ураганов.
Эллис окинул взглядом окаймляющую космопорт полоску джунглей, наслаждаясь зеленовато-голубой красотой эко-смеси Осуми. Некоторые представители фауны были чисто осумийскими, как, например, полосатые водяные буффалоиды, мирно жующие травку на грязевых полях вокруг аварийных дренажных стоков; над их стертыми до крови спинами так и вились тучи вездесущих мух-паразитов. Яркая зелень молодых рисовых побегов на далеких полях контрастировала с ярким, чисто белым светом, заливающим все вокруг. Мелководные лагуны, тянувшиеся вдоль всего побережья, исчезали где-то далеко за горизонтом…
Эллис взял себя в руки. Сейчас не время отвлекаться. Впрочем, созерцание красот Осуми помогло ему вспомнить, за что он собирается драться.
Взяв у одного из солдат шестидесятипятикиловольтный бластер «эсандюбуа», он проверил настройку, приподнял прицел и сунул бластер в кобуру на бедре. Взлетное поле они уже осмотрели и увидели все, что нужно. Да, негусто…
«Фззззззт!!! Ффффжанг! Ффффжанг!»
О'кей… вот все и затихло. Эллис улыбнулся. Теперь осталось проследить, чтобы Поуп поскорее убрала отсюда свой розовый зад.
А в это время под куполом Канои воцарился сущий бедлам. Мужчины и женщины сновали взад и вперед под руководством персонала МеТраКора; все шумели, организовывали, перестраивали, в общем, готовились к осаде. Зрелище радовало глаз, как в старые добрые времена, и Эллис наблюдал за суетой с большим удовольствием. Здесь он устроит свой штаб — на первом этаже самого крупного метракоровского здания, но сначала отсюда нужно вынести упаковки шелка, картонные коробки с товарами и прочую дребедень. Это дело Эллис поручил Андерсону.
Он шел все дальше и дальше, наслаждаясь внезапно обретенной властью. Без формального назначения, без присвоения какого-либо официального звания он снова стал лидером. Как и должно быть. Он вспомнил о виденных им батареях каньских орудий, установленных с южной и западной стороны города, на краю Стрекозиных Болот. Десять надежно защищенных китайских лучевых батарей, расположенных вдоль белого взлетного поля метракоровского космопорта, вскоре будут готовы к стрельбе. Стрейкер знал, что с помощью болтающихся в зените тяжелых орудий «Пай Ху» китайцы смогут одолеть маломощные защитные поля и укрепления Каноя-Сити дня за два непрерывного обстрела, но, если в их намерения не входит полное разрушение города, пехоте придется идти на штурм и захватывать Каною врукопашную. А после первых же потерь в американских мужчинах и женщинах проснется дух сопротивления, и они будут стоять насмерть, лишь бы не допустить победы каньцев. Так бывало всегда, если дело доходило до рукопашной схватки с противником.
Самое слабое звено это, естественно, жалкие засранцы макау-калифорнийцы, подумал Эллис. Интересно, сколько их попряталось в японских предместьях города? Те трущобы — идеальное прикрытие для скрытой атаки каньцев. Да, жаль, конечно, симпатичные деревянные домишки, прилегающие к куполу с севера, но ничего не попишешь. Нужно будет эвакуировать и сжечь предместья еще до захода солнца.
В нем нарастало привычное, как всегда сильное возбуждение. Смерть каньцам! — радостно подумал он. Ах, разумеется, этот клич был неоспоримой истиной для любого американца, вот только Джос Хавкен вроде бы напрочь забыл о нем. Он всегда называл этот клич «беспричинной ненавистью». Но на самом деле беспричинной она не являлась.
Через час Зикаиль Мередит доложил по селектору, что из трех рот сил безопасности боеспособными оказалось только двести метракоровских солдат.
— Сами же знаете, как Контролер Поуп экономила средства…
— …нанимая этих раздолбаев-калифорнийцев, дезертиров из армии Сектора с Фриско и Сан-Диего, да?
— Вот именно. Эллис, это самые ненадежные люди в Американо. Еще тридцать четыре человека лежат в санчасти, а человек тридцать гражданских или слишком молоды, или слишком стары, чтобы сражаться.
— Все равно, раздай оружие — всем, кто способен стоять или хотя бы удержать в руках бластер. Подключи к обороне живущих в Анклаве японских феодалов, таможенных чиновников, одним словом, всех у кого имеется по паре глаз и по четыре конечности. А еще приведи самураев-ронинов, которые обеспечивают порядок в японской части города. Если, конечно, они все еще здесь.
— Да ведь они ни на что, кроме рис сажать, не годятся! Они же ни читать не умеют, ни считать!
— Так научите!
— Они не поддаются обучению!
— Разве они не люди?
— Да, но… — Селекторное голоизображение Мередита выглядело куда более жалким, чем он казался вживую.
— В таком случае, постарайтесь снова начать думать по-американски. Это всего лишь вопрос желания. Действуйте!
Мередит колебался.
— Эллис, самураям это не понравится.
— Ну и черт с ними! Здесь метракоровский Анклав.
— Думаю, лучше все-таки с ними не ссориться.
— Мне наплевать, Зи, что они подумают.
— А если они все же откажутся?
— Тогда расстреляйте несколько человек. Они ведь наживаются на нашей торговле, поэтому пусть помогают. Слушайте, по-моему, эти болваны слишком долго пользовались нашей добротой. Некоторые из них куда богаче меня. Кое-кто иногда даже предоставляет мне кредит. — Он облизнул губы. — Короче: настало время платить по счетам. Пусть тащат на рубеж свои задницы и дерутся вместе с нами. Не то им же будет хуже.
Отключая селектор, Эллис почувствовал, что ему на плечо легла чья-то рука. То был Джос Хавкен, и лицо его было пепельно-серым.
— Эллис, ты солгал им! Я понял по твоим глазам. Боже мой, похоже, ты ненавидишь каньцев куда больше, чем я предполагал. Ты отлично знаешь, что с нами сделают их лучевые орудия. Погибнут сотни невинных людей!
— Слушай, нынче мы все солдаты. И нам не остается ничего другого, как драться. — Стрейкер понизил голос. — Ты перевез ауриум под купол?
— Такое впечатление, что ты всю планету готов угробить только ради того, чтобы эти деньги не достались китайцам!
Эллис пристально посмотрел на Джоса.
— Ты о чем? Ведь это практически все, что у нас осталось!
— Совести у тебя не осталось! Собираешься погубить всех нас и продать в рабство собственного сына! Я же помню, как ты явился на борт «Чезапика». На норфолкском космодроме… десять, нет, пятнадцать лет назад. Ты тогда хотел побеседовать со мной с глазу на глаз. И тогда у тебя еще оставались мало-мальские понятия о чести. Но с тех пор, черт возьми, ты стал бессердечным негодяем.
— А ты, Джос, за эти десять лет превратился в сломленного жизнью старика. Прошу тебя, не вставай у меня на пути.
Дочь Хавкена стояла чуть позади Эллиса, дрожа от возмущения и гневно сверля его взглядом.
— Мистер Стрейкер, где он? Где мой Хайден? Как же я могу выйти замуж за вашего сына, если он в плену на китайском корабле?
— Замуж… Юная леди, о чем вы? Вы что, так еще и не поняли, что происходит?
— Мы любим друг друга. И я по-прежнему больше всего на свете хочу выйти за него замуж.
Эллис почувствовал укол вины, но тут же попытался справиться с собой и сбросил ее руку со своей.
— Если, дамочка, вы найдете Хайдена, то можете выходить за него замуж когда вам угодно, мне на это глубоко плевать!
Она немного повысила голос:
— Но ведь он ваш сын!..
— Клянусь Богом, у меня нет больше сына!
Хавкен схватил Эллиса за плечо и развернул лицом к себе.
— О чем это ты?
— О том, что он может отправляться ко всем чертям! — Эллис легко сбросил руку Хавкена и сдернул с головы извивающийся медикопласт, чтобы продемонстрировать рану на голове. — Его работа, а любой, кто поднимает на меня руку, подписывает себе смертный приговор! Он покинул корабль без моего разрешения. Смылся на шаттле, как трусливый воришка, унес в кармане нашу единственную надежду на спасение. Прихватил с собой амигдалу и сына префекта, а потом угодил в ураган, разбился сам и погубил этого чертова Хидеки, будь он неладен, Синго, к чертям собачьим!
— О, нет! — Крик Аркали прорезал воздух.
Лицо Джоса Хавкена страдальчески исказилось.
— Так, значит, они погибли?
— Не знаю и знать не желаю. Если Хайден и погиб, то, надеюсь, Господь Всемогущий отправил его прямиком в адское пекло, чтобы он за свое предательство поджаривался там до скончания времен. А если он все же каким-то чудом остался жив, я все равно лишаю его каких-либо прав. И в этом случае, можете быть уверены, я когда-нибудь разыщу Хайдена, и он сполна заплатит мне за все свои грехи. А теперь прочь с дороги, у меня куча дел, и раз вы не намерены помогать мне, то хоть не мешайте. — И Эллис отправился к своим разношерстным войскам.
Аркали долго смотрела ему вслед. Она дрожала, глаза покраснели и почти ничего не различали в ярком свете полуденного солнца. Какой-то кошмарный сон… Внутри себя она ощущала лишь совершеннейшую пустоту. Не может быть, думала Аркали, чувствуя, как сознание меркнет, погружает ее в темноту. Нет. Не может быть, чтобы ты погиб, Хайден. Не может быть.

 

13

На третье утро их пребывания в Курихаре Хайден Стрейкер был совершенно спокоен. Перед ним тянулась извилистая тропка, усеянная ветками, которые наломала буря. Впереди расстилались обширные пространства залитых водой рисовых полей, сверкающих в лучах утреннего солнца. Солнце било ему прямо в глаза, и Хайдену оставалось только удивляться, как это яростное светило может создавать такую спокойную красоту.
Разум его, как наркотик, обволакивало осознание неизбежности судьбы.
Через полчаса он добрался до опушки рощи, где лежал изуродованный остов доставившего их сюда шаттла и где крестьяне на месте найденного тела бедняги Куинна уже установили черный обелиск. Вместо того, чтобы испытывать боль от потери товарища, он ощущал лишь пульс планеты и твердую черную вулканическую породу под ногами, теплый ветерок и палящие лучи здешнего солнца. Хайден кивнул, зная, за чем пришел сюда, и присел на плексовый корпус шаттла.
До крушения удобная, чуть изгибающаяся поверхность была похожа на рыбью чешую — покрытая специальным микрорифлением так, что гладить ее можно было лишь в одном направлении. Теперь же система поддержки не работала, смазка больше не выделялась, и верхний слой засох, точно пыльца с крылышек мотылька постепенно осыпаясь сероватыми чешуйками.
Хайдена охватило чувство безграничного покоя. Все происшедшее с ним, наконец, так или иначе упорядочилось в голове: бегство с корабля, спасение, то, как его вырвали из объятий смерти — все встало на свои места.
Он понятия не имел, почему потерял сознание. Шок, не иначе, подумал Хайден. Сначала вид оторванной головы Куинна. Осознание того, что произошло с кадетом… Тело без головы. Ужасная картина.
Ни разу в жизни он не сталкивался ни с чем подобным. А вот теперь, за считанные дни ему довелось увидеть две головы без тела. Одну за другой. Говорят, беда не приходит одна. Бог любит троицу. События перекликаются друг с другом, как эхо. И это вовсе не совпадение, это фундаментальный закон, влияние пси…
Хайден был совершенно выбит из колеи. Он снова вспомнил Аркали. Та, наверное, не смогла бы понять, что с ним произошло. Почему он подрался с отцом, что случилось с Куинном, зачем Хайдену амигдала. Тем не менее, он был уверен, что, даже не поняв его, Аркали все равно сумела бы простить. Она простила бы ему что угодно — простила бы потому, что слепо и горячо любит его. И что именно поэтому Хайден никогда бы не сможет полюбить Аркали.
Внезапно он почувствовал желание снова встретиться с ней, все объяснить и еще хотя бы раз увидеть ее улыбку… но он знал, что Аркали никогда не услышит его объяснений и ему больше не видать ее улыбки, если только каким-то чудом все же не удастся вручить амигдалу Хидеки Рюдзи.
Он почувствовал, как в нем просыпается новая сила. Это было больше, чем уверенность, больше, чем убежденность — это было похоже на шестое чувство, позволяющее ощущать омывающий его, как воды реки, поток судьбы.
И теперь даже воспоминание об убитом монахе не могло поколебать его уверенности. Очень скоро прибудут всадники из Мияконодзё, а с ними явится и ужас. Хайден понимал, в какой опасности находится, поскольку вокруг него, как готовящийся к прыжку тигр, кружит Синго-сан, но сейчас, сидя на образовавшейся на месте катастрофы прогалине и прикрыв глаза, он чувствовал поток судьбы и знал, что ему всего лишь нужно плыть по течению.
Просидев так примерно час, он поднялся с нагревшегося на солнце плекса и двинулся по тянущейся между рисовых полей тропке. Затем, наконец приняв решение, свернул к деревне.
Когда Хайден Стрейкер добрался до деревни, люди Розей-сана работали на полях, согнувшись в три погибели на земле, каждый комочек которой был перетерт их руками и которая питалась поднимаемой огромным колесом водой из реки Оки. Сама деревушка представляла собой скопление приблизительно тридцати жалких деревянных хижин, установленных на сваях на высоте примерно трех футов над землей, с соломенными крышами, решетчатыми оконцами, окруженных по периметру чем-то вроде открытых веранд. Когда Хайден проходил мимо дома Розей-сана, ему навстречу вышла женщина и высыпало полдюжины ребятишек, которые все еще смотрели на него, точно на диковинку. Старшие дети, увидев иноземца, замерли и склонили головы, как во время молитвы. На пороге дома показался Розей-сан, и лицо его приняло обычное подобострастное выражение.
— Охаё, годзаимасу. Мокаримакка?
— Охаё, — по привычке ответил Хайден. Хотя было уже не так и рано, он согласился: — Да, раненько.
Староста отвел Хайдена в сторонку, и только тогда американец понял, что Розей-сан чем-то встревожен.
— Гомен нахай… — За этим последовал поток ничего не значащих для Хайдена слов.
Стрейкер пожал плечами, поскольку почти не понимал местного говора-хогена. В детстве его обучали стандартному японскому языку, немного китайскому и нескольким исключительно вежливым фразам, принятым на имперском Киото. Он учил все эти три языка, но основной упор делался на искусстве письма. В обиходе было вполне достаточно полутора тысяч слов — лингва франка, принятая в Каноя-Сити, главным образом все же являлась корабельным жаргоном — однако диалекта, на котором говорил Розей-сан, Хайден не понимал. По звучанию тот походил на говор выходцев с Осаки, старого мира в Кансае — части Ямато, находящейся менее чем в шестидесяти световых годах от Древней Земли. Осака обращалась вокруг звезды А-типа и на картах обозначенной как Дельта Нормы. Заселена планета была давно, около четверти тысячелетия назад. Может быть, крестьяне прибыли на Осуми именно с нее? И почему Розей-сан носит такое имя? Разве слово «Розей» по-японски не означает Сириус? Ведь это небольшая звезда в Исламском Секторе, которая с Осаки наблюдается как звезда второй величины, а с Осуми вообще не видна. Кроме того, «розей» — это «старший рабочий», или же просто «опытный человек», и оба эти значения вполне подходят человеку, по наследству получившему должность старосты деревни.
— Ками йо! …Ути но ому ва до сита как Тайван но сумокудзаме во ке-гираи сите имасу!
Полная белиберда. Со времени своего спасения Хайден запомнил совсем немного хогенских слов. Даже странно, что жена самурая легко усвоила и понимала говор крестьян, в то время как ее мужу это оказалось не под силу, подумал Стрейкер. Скорее всего, Синго-сан считает это крестьянское наречие недостойным своего внимания.
Староста же по-прежнему изо всех сил пытался что-то втолковать.
— Каноя-Си-Ти!
Это произнесенное с ужасным акцентом американское слово «сити» — «город» — удивило Хайдена Стрейкера. Он улыбнулся и указал на свой нос:
— Да-да, я пришел из Каноя-Сити.
Голос Розей-сана стих до шепота. Он потряс рукой, топнул ногой, но не слишком яро, словно боясь, что за ними следят.
— Гекихен! Окии абунайи пон пон!
Хайден Стрейкер пожал плечами, и Розей повторил то же самое, подкрепляя свои слова теми же жестами; однако в этот момент к ним приблизилась жена старосты с небольшим деревянным подносом на котором были разложены маленькие кусочки маринованных овощей и завернутый в листья рис, поклонилась и прошептала что-то на ухо мужу. Муж моментально умолк. Бросил выразительный взгляд на дом, занимаемый годзен-самой, потом сложил пальцы щепотью, поднес их ко рту, одновременно протягивая поднос Хайдену, и снова заговорил — по обыкновению негромко:
— Нан годзаимахен га го-ен нак о-медзугари кудахай.
Хайден Стрейкер смекнул, что это официальное приглашение отведать пищи. Подобная форма угощения всегда удивляла его: «Нам нечего вам предложить, тем не менее — окажите честь, попробуйте». Он поклонился.
— Итадакимасу. — Спасибо, не откажусь.
Только сейчас он понял, что чертовски голоден, и уселся на нижнюю ступеньку крыльца старосты. Натянул слишком маленькие для него плетеные из рисовой соломы сандалии, которые поднес ему староста и плотно запахнул юката, похожий на тонкий купальный халат.
Наслаждаясь пищей, Хайден смотрел по сторонам. Мужчины заново крыли соломой поврежденные бурей крыши, женщины направлялись за водой. Эти люди прочны, как кожа, и невероятно трудолюбивы, думал он. С риском для жизни они вытащили нас из-под обломков и гостеприимно оказали нам всевозможную помощь. Розей-сан даже отдал самураю свой собственный дом, а меня поселил в доме своего брата. И как же я был слеп, принимая их спокойное радушие за покорность. Никогда раньше я не понимал, почему самураи с такой жестокостью правят своими подданными и почему держат их в такой бедности, не давая хоть чуть-чуть разбогатеть. Теперь ясно: самураи просто боятся крестьян из-за их внутренней силы.
Интересно, понимает ли это сам Синго-сан? Или считает крестьян слабаками только потому, что те покорны хозяину? Неужели он не чувствует, что когда подданные простираются перед ним ниц и трепещут, это дна из форм сопротивления? Просто не в их привычках противиться насилию, встречать превосходящую силу лицом к лицу; нет, они впитывают насилие, отсасывают его, как катаплазма поглощает инфекцию из раны, и именно поэтому они столь упрямы. Да, их сила реальна, а терпение безмерно, просто раньше я этого не понимал. Ведь Розей-сан мог бы легко перерезать нам всем глотки, а после того, как выяснилось бы, кто мы такие, закопать наши тела на рисовых полях. Вместо этого он согласился отправить своего самого надежного человека в Миякондзё с новостями о нашем спасении — да еще пешком! Староста собрал всю деревню на поиски места крушения. И взамен крестьянам пришлось вытерпеть издевательства и вспышки насилия своего повелителя. А ведь они ни на йоту не утратили самообладания.
Смог бы я так? Нет. Ни за что.
Ни за что на свете.
Хайден внутренне напрягся, заметив, что с крыльца дома старосты за ним наблюдает жена самурая.
— Доброе утро, — вежливо приветствовал он ее по-японски.
Та ничего не ответила, лишь едва заметно кивнула. Затем ее рука поднялась и поправила складку одеяния, закрывавшего тело с головы до ног.
— Не хотите присоединиться? — спросил он. — А то я тут завтракаю. Икага десу ка?
Жена Синго молчала, потупив взор. Затем чья-то рука отдернула полог над дверью, и из темноты дома появился самурай. На сей раз свой смертоносный меч он не заткнул за пояс, а держал в руке, лакированные же ножны угрожающе блестели на боку. Взгляд его был ледяным.
— Я просто спрашивал, не хочет ли ваша супруга…
Синго что-то коротко рявкнул. Его жена тут же поклонилась, выпрямилась и послушно скрылась в доме. Когда она задернула за собой полог, Синго шагнул к Хайдену Стрейкеру.
— Встань и оденься как подобает!
Хайден не шелохнулся, поскольку сознавал, что за ними невольно наблюдают крестьяне. Он проглотил обиду на столь невежливое обращение и равнодушно взглянул на самурая, чувствуя, что на лице у него скорее всего застыло выражение непокорности. Затем, сколь бы невероятным это не казалось, Синго отвел ногу назад и сильно пнул его.
— Я сказал — оденься!
— Клянусь пси!..
— Оденься! И прикройся! Быстро!
Кровь ударила Хайдену в голову. Но он знал, что должен поступиться своей гордостью и подчиниться приказу. Чего бы то ни стоило, делай как он сказал! Инициатива у него, и тебе ситуацию не изменить. Сейчас ты всецело в его власти. Забудь об оскорблении и подчинись! Ради Розей-сана.
Спокойствие. Самообладание. Достоинство. Не теряй эти три качества и, в конце концов, ты выиграешь, подсказал ему внутренний голос. Но услышал Хайден и рев отца, приказывающего ему вырвать сердце у наглого сукиного сына ямбо.
Хайден Стрейкер безмолвно поднялся на ноги, развернулся и, невероятным усилием сдержавшись, скрылся в доме.
Там он нашел свою одежду — выстиранную, высушенную и аккуратно сложенную на деревянном полу возле постели. Отцовские бластеры, унесенные ранее в дом старосты, снова были на месте.
Хайден принялся медленно одеваться, дожидаясь, когда схлынет ярость. Надел брюки, застегнул пояс, защелкнул застежки у коленей, натянул пару белых носков. Рубашка оказалась кадетской — видимо, той, в которой умер Куинн. Зная, что ничего другого не остается, он натянул ее через голову, заправил в брюки, затем перехватил ворот завязывающимися на спине шнурками. После чего причесался и привычно затянул волосы в хвост на затылке. И наконец надел богато украшенную, расшитую золотом отцовскую куртку с шевронами. Куртка изрядно пострадала при крушении, но все дырки были аккуратно и совершенно незаметно заштопаны — флексиплексовая ткань была схвачена мельчайшими шелковыми стежками.
Потом Хайден, заткнув превосходные отцовские «вессоны» за пояс, вышел на улицу, вернулся к дому с занавешенной пологом дверью и постучал в грубый деревянный косяк. Полог мгновенно отдернули. Обнаженный Дайто Синго выставил перед собой острый как бритва, смертоносный изогнутый клинок.
Хайден Стрейкер отступил на шаг и, поклонившись в пояс, насколько мог безукоризненно произнес на японском:
— Досточтимый господин, прошу простить меня, если я невольно нанес оскорбление вам или вашей супруге. Покорнейше прошу не отказать в любезности и позавтракать со мной.
Самурай уставился на него, не веря собственным ушам. Он сгорал от желания сразиться с гайдзином, и душа его кипела при воспоминании обо всех тех опасностях и унижениях, которые ему пришлось вынести из-за этого ненавистного чужеземца.
Самурай смерил гайдзина презрительным взглядом. Но ярость от осознания того, что его жена потеряла лицо, все еще не утихла. Спасение оказалось хуже смерти. Презренные хини тащили ее прочь, в то время как он, застрявший в обломках шаттла, был совершенно беспомощен. А из-за того, что ее не пускали обратно к обломкам, Ясуко была лишена возможности исполнить свой долг жены. Как они посмели наложить на нее свои грязные лапы!
Презренные хини! Только физическое изнеможение и то, что крестьяне не узнали его, удержали Синго. Иначе он тут же изрубил бы их на куски.
— Так как же, господин? Может быть, выйдете?
Синго насторожился. Он ждал вызова на поединок с того момента, как пнул гайдзина, и предвкушал момент, когда разделается с ним.
Взгляд Синго был прикован к лицу американца. Самурай все еще не мог поверить в услышанное. Может быть, это унизительное и трусливое извинение — какая-то уловка? Он видел, как деревенские женщины исподволь наблюдают за ними из своих лачуг. В свое время деревне обязательно нужно будет преподать урок. Он на десять лет удвоит налоги или даже сравняет деревню с землей. Дурацкий храм-корпус уничтожит лучевыми орудиями, а самих мерзавцев отправит в Мияконодзё, чтобы они превратились там в городских вшей. Заплатит за все и этот проклятый американец — конечно, после того, как отдаст амигдалу.
Синго сказал:
— Тебе следовало бы знать: на этой планете людей казнят за то, что они осмеливаются хотя бы взглянуть на паланкин, в котором несут женщину-самурайку. А ты, похоже, воображаешь, будто можешь оскорблять мою жену фамильярным обращением, даже не будучи соответствующим образом одет!
Хайден Стрейкер помялся, сокрушенно поскреб подбородок и принялся объяснять:
— Мне очень жаль, мой господин, уверяю вас, это была всего лишь оплошность с моей стороны. Видите ли, на борту корабля…
— На борту корабля ты был капитаном. Здесь капитан — я. Это моя земля, и все, что на ней находится, принадлежит мне. Почва, деревья, люди. Абсолютно все. Мне уже надоело объяснять. И закон здесь — тоже я. Понимаешь? Благодари судьбу, американец, что я не отрезал тебе язык за твои слова и поступки.
— Позвольте еще раз уверить вас, господин, что если я и оскорбил вас, то сделал это по неведению. Еще раз приношу свои глубочайшие извинения.
С каменным лицом Синго наблюдал за американцем. Разве не европейцы считаются самыми рьяными дуэлянтами? И, конечно же, американцы, которые также относятся к одной из Ненадежных Рас, должны реагировать на оскорбление соответствующе. Может, они и более вероломны, но не менее горды.
— Не надо играть со мной, американец.
— Прошу прощения, господин, но, строго говоря, я вовсе не американец.
Во взгляде Хидеки Синго вспыхнула ненависть: от явной лжи гнев его усилился.
— Ты не канец. Ты не европеец. Разве ты явился сюда не с американской территории? А до этого — из самого Американо? Разве отец твой не американец? И разве из этого не следует, что ты тоже американец?
— Большую часть жизни я прожил в американском Анклаве на Осуми. Мой отец американец, но сам я американцем не являюсь. Несколько лет назад, по деловым соображениям, отец подал от моего имени прошение на предоставление мне статуса резидента Анклава на Осуми. Прошение было удовлетворено МеТраКором. Поэтому формально я являюсь резидентом сектора Ямато и, следовательно…
На середине сбивчивых, абсурдных объяснений американца гнев вдруг оставил Синго и сменился страхом, просачивающимся из глубин души. Осознание того, что он пребывает в этой глухой деревушке, вдруг вызвало в самурайской спине странное, тревожное покалывание, возникающее всякий раз, когда поблизости нет охраны. Клянусь Императором, подумал он, если мой брат Садамаса-сан вдруг узнает о моем появлении, он немедленно пошлет своих людей, чтобы захватить. Сейчас самое главное — не терять времени. Благодарение богам, что он не может воспользоваться энергетическим оружием… впрочем, как и я. О, какой подарок судьбы получит он, если ему удастся захватить меня! А если в руки брата попадет и Ясуко, он вполне сможет подчинить отца своей воле. Ведь старший брат наверняка понимает: я обязательно попытаюсь воспользоваться амигдалой, чтобы унаследовать власть.
О моем присутствии здесь не должен знать никто. И именно поэтому я обязан сразу же, полностью подчинить эту презренную деревушку. Поэтому-то я избил брата старосты и убил монаха. Если посланец не будет бояться, нет никаких гарантий, что он отправится прямо в Мияконодзё и исполнит все мои указания. Нет лучшей защиты от предательства, чем страх. Страх подействует и на чужестранца. Я доказал это — когда снес голову грязному монаху. И все же пока мне не остается ничего иного, как сидеть и ждать когда раздастся цокот конских копыт.
А американец все продолжал бормотать:
— Одним словом, совсем неважно, где я родился. В американской колонии Бунгуран, в секторе, который мы называем Нейтральной Зоной и где обитают японоговорящие беженцы из…
Кажется, он решил заговорить меня до смерти, подумал Синго, снова впадая в ярость. В жизни не слыхивал подобной чуши!
Затем, когда Хайден Стрейкер наконец выпрямился, самурай заметил у него за поясом рукояти двух бластеров и снова покрепче сжал меч. Клянусь Императором, подумал он, мне надо было быть повнимательнее. Американец украл их у меня так же, как до этого — у своего отца. Разве они не потерялись во время крушения? Разве я не приказал отыскать их? И разве не мои крестьяне на моей земле нашли это оружие — опять же, по моему приказу? И неужели чужак не понимает, что теперь оно принадлежат мне?
Синго уставился на великолепные бластеры, не в силах поверить в подобную наглость со стороны американского вора. Должно быть он утащил их ночью, когда я пил чай, и теперь носит так, будто они его собственные.
Хотя постой-ка! Что там на индикаторах? Да в оружии же не осталось энергии для стрельбы, следовательно, бластеры совершенно бесполезны. Значит, мне нечего бояться. Меч в энергии не нуждается, разве что в потоке чи, протекающем через держащую его руку! Клянусь Императором, я, пожалуй, сейчас вытащу бластеры у него из-за пояса, а потом вволю поиздеваюсь над ним!
— Короче. Ты явился сюда, чтобы драться?
— Драться? Нет. Вовсе нет, Синго-сама. Но вы окажете мне большую честь, если согласитесь позавтракать со мной.
Ты смотри, несчастный гайдзин готов унизиться, подумал самурай в ярости. Вежливость — всего лишь повод снова оскорбить меня. А его тон, а его потупленный взор! Он не будет драться, потому что у него нет чести. Варвары-американцы, стоит им только остаться без своих кораблей, фортов и лучевых орудий, начинают пресмыкаться, точно грязные крестьяне. Вы мне омерзительны! Все вы! Вот стану префектом Квадранта Кюсю, а не простым правителем никчемного континента, и тут же отправлю восвояси всех чужеземных любителей совать нос не в свои дела! Можешь оставить бесполезные пукалки себе, американец, — или кто ты там на самом деле. Пусть эти бластеры будут символом твоей беспомощности, и только. Все равно и они, и тот разумный кристалл, что ты украл у своего отца, скоро станут моими.
Самурай развернулся и скрылся в доме. С потаенной усмешкой Хайден Стрейкер смотрел ему вслед. Что, не смог со мной совладать? — удовлетворенно подумал он. Вот, значит, как просто тебя обезоружить. Ты достаточно хорошо понимаешь, когда перед тобой пресмыкаются, стараются услужить. А как насчет лести? Голову даю на отсечение, лесть — еще одна твоя слабость. И — благодарение пси за эту американскую куртку. Самураи уважают звания так же, как солдаты — форму, и ничего не могут с собой поделать.

 

14

Когда солнце уже стояло в зените, в деревню с грохотом влетело пятьдесят всадников на взмыленных, выбившихся из сил скакунах. Отряд привел с собой четырех коней без седоков и одного, к седлу которого был привязан покрытый ранами и запекшейся кровью гонец, посланный в Мияконодзё с известием о спасении.
Люди Розея — мужчины, женщины, дети, — едва заслышав стук копыт, оторвались от свои дел и простерлись ниц на земле. Ни один человек, за исключением Хайдена Стрейкера, не осмеливался пошевелиться или взглянуть на окровавленное тело.
— Староста! Ко мне!
Предводителем отряда, одноглазый воин, пустую глазницу и щеку которого пересекал синевато-багровый шрам, был одет в доспехи в стиле «ёрой» и носил угрожающего вида длинный меч дайто. К седлу было пристегнуто копье. То был хатамото — один из личных телохранителей даймё, огромный, мускулистый, страшный. Когда никто не отреагировал на его команду, он спешился и медленно двинулся к скорчившемуся в пыли старосте, на ходу снимая крылатый шлем. Обнажилась седоватая, как и борода, лоснящаяся от масла шевелюра. Хатамото задвинул забрало в шлем и огляделся.
— Эй, ты! Как называется эта деревня? Кто здесь главный? — рявкнул он и пнул трясущегося от страха крестьянина ногой. Затем, довольно улыбаясь, огляделся. — Вот тупые крестьяне-хини! Ни одного нормального человека. Какая от них польза? — Он возвысил голос: — Еще раз спрашиваю: куда мы попали и кто здесь главный? Переводчик, ко мне! Выясни, где мы находимся и сколько отсюда до Курихары.
Спешился еще один всадник — темноволосый, с красными от усталости глазами, и низко поклонился предводителю. При этом его полированные доспехи засверкали на солнце, точно рыбья чешуя. Выпрямившись же, он заприметил движение в дверном проеме одного из домов и замер.
В дверях, выйдя на солнце из полумрака, появился гайдзин — высокий неулыбчивый белый человек в форменной куртке и с парой бластеров за поясом. Он двинулся вперед, не выказывая ни малейшего страха и, казалось, уже собрался заговорить, когда на пороге соседней хижины показалась другая, коренастая фигура.
Оба всадника тут же опустились на колено. Одноглазый предводитель повел себя с неторопливым достоинством и необычайной официальностью:
— Благодарение богам, я нашел вас!
Ответ Синго был столь же официальным:
— Благодарение богам, что меня нашел именно ты, Годзаэмон-сан.
Но особого облегчения Синго отнюдь не испытывал. Нет, думал он, жестом разрешая всадникам подняться с колена, лучше бы меня отыскал кто угодно, только не ты. Ведь ты — человек моего отца, наемник, и, клянусь всеми богами, самый кошмарный сын юны во всем Квадранте.
— Что это за богом забытое место? Сколько отсюда до Мияконодзё? — спросил он.
— Дорога из Ниноката была трудной, а после Хараки стала еще хуже. Этот жалкий кусок собачьего дерьма, которого вы послали в качестве проводника, как выяснилось, не умеет ездить верхом. Сначала он задерживал нас, потом вывел не на ту сторону реки. Пришлось преподать ему урок. — Тут в голову хатамото пришла какая-то мысль, и на лице его появилось напряженное выражение. — Надеюсь он вам не нужен был живым?
Привязанное к седлу тело стало черным от полчищ мух. На глазах у всех одноглазый хатамото вытащил небольшой нож и перерезал ремни, притягивающие труп к седлу. Тело безжизненно рухнуло в пыль; Хайго Годзаэмон носком сапога перевернул его на спину. Затем опустился на колени возле тела и принялся отрезать трупу голову. Закончив эту страшную процедуру, он поднял ее за длинные волосы и полюбовался ею. Но с неровно перерезанной шеи капала кровь, и он небрежно отшвырнул голову в сторону.
Синго мимоходом поразмыслил, зачем Хайго Годзаэмону понадобилось забивать крестьянина до смерти. Несомненно, для того, чтобы поддержать репутацию безжалостного человека среди своих подчиненных, возможно, ради удовольствия тоже, но главным образом наверняка для того, чтобы сохранить всю эту историю в тайне. Синго подумал об амигдале, и его охватила гнетущая неуверенность. Ведь кристалл — это ключ к камню, что вставлен в священный дайто сёгуна, подумал он. И власти в нем сосредоточено больше, чем обычный воин может рассчитывать получить за сотню жизней.
— Да, господин, я скакал без остановки. Ни сон, ни привалы не задерживали меня в дороге, поскольку я знал, что должен найти вас. И вот я нашел.
— Ты очень быстро добрался сюда, но я еще раз спрашиваю, где мы?
— В Харусада!
Спешился еще один всадник, вытащил из седельной сумки свиток. Несмотря на японские обозначения, карта явно была составлена на основании данных американского спутника и выглядела на редкость подробной. На ней были указаны основные дороги и селения к югу от Канои до Нинокаты и к западу до побережья, но деревни в том месте, куда тыкал пальцем самурай, не оказалось.
— Отсюда до Мияконодзё никак не более двухсот пятидесяти ри, Ваше Высочество.
Хидеки Синго быстро прикинул: в одной американской миле две и семьдесят восемь ри. Значит, они находятся приблизительно в ста милях от Каноя-Сити.
— Ты привез с собой кого-нибудь, кто знает хоген?
— Конечно, мой господин. Переводчик!
Вперед выступил еще один воин.
Синго сказал:
— Прикажи крестьянам напоить лошадей и задать им корм. Мои люди должны быть готовы двинуться в обратный путь через час. — Он подозрительно взглянул на американца и отвел Годзаэмона в сторонку: — А ведь из Мияконодзё я вызывал не тебя. Отец, что ли, так распорядился?
— Нет, господин. Это была моя и только моя идея. Понимаете, у моих людей есть приказ в моменты политической нестабильности находиться в состоянии повышенной готовности. И кусок дерьма, которого вы послали гонцом, был перехвачен задолго до того, как достиг ворот Мияконодзё.
У Синго упало сердце.
— То есть, тебя следует понимать так, что ни мой отец, ни старший брат не в курсе того, куда и зачем вы отправились?
— Само собой.
— И никто не поинтересовался, почему отряд из пятидесяти человек без всяких объяснений вдруг покидает столицу?
— О, господин, наверное, со временем кто-то и заинтересовался, но мы умчались из Мияконодзё так быстро, что никто не успел и рта раскрыть.
Хатамото обнажил в улыбке ровные зубы, и сердце Хидеки Синго будто пронзило ледяное острие. Он сразу понял, что означает эта улыбка. Свобода, которой пользовались эти люди, была исключительно велика. Назначались они самим сёгуном и преподносились им в качестве «подарка» тем даймё, которым он не слишком доверял. Кое-кто из них был обыкновенным шпионом, другие выступали в роли песчинок, брошенных в политические раковины — для того, чтобы вокруг них начинали образовываться жемчужины для сёгуна. Иные были распутниками и любителями веселой жизни, а то и людьми с неуемным аппетитом, способным разорить любого гостеприимного хозяина. Как воины и интриганы наемники-хатамоти не знали себе равных. В армиях даймё многие из них дослуживались до ключевых постов. Они были форменными оппортунистами, причем, совершенно безжалостными.
— Конечно же, в принципе, наш отъезд готовился заранее, — продолжал хатамото. — Мы уже неделю ждем вашего прибытия, чтобы в качестве церемониального эскорта сопровождать вас на пути из Канои в столицу. Так что, вообще-то, мы были готовы.
— Понятно.
— Всем было известно, что нас отправят встречать вас, как только вы ступите на землю Осуми — ведь сыну повелителя квадранта Кюсю и свита полагается соответствующая, не так ли? Особенно, когда он везет с собой эту удивительную амигдалу.
При последних словах внимательно наблюдающего за ним огромного воина у Синго кровь застыла в жилах. Да защитят меня боги, подумал он. Воистину, я оказался в пасти тигра. Хайго Годзаэмон — невероятно опасный человек, заводится с пол-оборота. Много ли ему известно? Подкупил ли его Садамаса? Я и не могу ничего сказать ему об амигдале… и в то же время не могу прямо заявить, что ничего не знаю о ней. Как же быть?
— Ведь амигдала у вас, мой господин, не так ли?
Ледяной ужас заполнил низ живота Хидеки Синго, но усилием воли самурай заставил себя оставаться бесстрастным. Он заметил, что американец с возмущением смотрит на лежащее в двадцати шагах от них безголовое, сплошь покрытое мухами тело. Да, вот почему был забит до смерти гонец, понял Синго. Чтобы вытянуть из него правду о том, что на самом деле случилось с амигдалой. Значит, Хайго Годзаэмон знает. О, клянусь огненными вихрями Дзигоку, он все знает!
— Что ты сказал?
— Господин, я говорю, амигдала вероятно все еще у вас.
— К сожалению, мы попали в араси. И араси, скорее всего, породил тайфун. Когда мы попытались приземлиться, ветер перевернул нас, разбил шаттл и мы чуть не погибли.
— Да, господин, гонец рассказал нам об этом. — Хатамото пристально взглянул на Синго. Голос его стал почти заискивающим: — Вы должно быть, очень беспокоились. Представляю, каково оказаться здесь без всякой защиты и с такой драгоценностью на руках. Но больше вам волноваться не о чем. Ни одна живая душа не знает, что вы здесь, господин. Никто, кроме меня, Хайго Годзаэмона.
Смех хатамото был похож на хохот злого ками.
— Ты ведь пробыл с моим отцом много лет, — заметил Синго, отчаянно пытаясь перехватить инициативу.
— Да, господин, много-много лет. Я прибыл в Кюсю с армиями барона Харуми. Я еще помню штурм Хайнани и как мы разгромили армии вдовствующей императрицы, нагнав страху на ее флот. Мы тогда обвешали наши корабли высокопоставленными каньскими заложниками. А потом показали китайскому отребью, что настоящим воинам чужда их слащавая жалость.
Когда нам в руки попадали конфуцианские жрецы, мы обычно вспарывали им животы, а затем сажали за стол вместе с нами, чтобы они видели, как рис вываливается у них из брюха. Невероятно, сколько они ухитрялись сожрать! Потом, конечно, мы все равно убивали их — за трусость. Да, Хайнань мы прочесали очень тщательно. Помнится, один богатый человек сам перебил всех своих женщин, чтобы они не достались нашим солдатам, а когда понял, что мы случайно обошли его дом стороной, выскочил на улицу и покончил с собой. Ха!
Да уж, крови тогда мы напустили — море. У наших солдат был настоящий праздник. Сами знаете, на какие шалости пускается человек, занятый делом вдали от дома и семьи. «Ути ни ича хина-гаи, сото э деча така-гаи», как говорится в одной пословице-котовадза. «В семье — голубок, в людях — ястребок!» — Улыбка устрашающе искривила рассеченную шрамом щеку Хайго Годзаэмона. — Под началом барона Харуми служить было одно удовольствие. Добычи всегда полно, развлечений хоть отбавляй. Во время осады одной из планет мы прикончили сорок миллионов жителей. В живых осталось девять тысяч четыреста двенадцать человек, и барон Харуми приказал всех их ослепить. Мне было велено подносить их глаза к палатке барона на серебряных подносах, и сёгун всю ночь просидел, подсчитывая их кончиком своего танто. А мне сказал, что если недосчитается хоть одного глаза, то я расстанусь со своим собственным.
— Так, значит, тогда ты и потерял глаз? — вежливо спросил Синго.
Хайго Годзаэмон снова расхохотался.
— Нет, господин! Уж поверьте, я сразу позаботился о том, чтобы глаз оказалось больше — намного больше, — чем он думал. Ах, барон Харуми был, конечно, мужчина из мужчин! Великий полководец. С ним человек всегда знал чего он стоит. И, в отличие от некоторых нынешних людей, барон знал, какой рукой подтирать задницу.
— Хай, — быстро сказал Синго, заметив, что резкие нотки в голосе хатамото становятся все явственнее. Он почувствовал, что под хаори по спине струится пот, а в горле пересохло. Необходимо прямо здесь и сейчас назначить награду. — Ты молодец, что сумел добраться сюда первым. Я на это и рассчитывал. А тебе ведь известно, что в моих правилах достойно награждать за верность. Когда вернемся в Мияконодзё, не забудь напомнить, чтобы я наградил тебя. Причем очень щедро.
Глаза хатамото оставались мертвыми. Он молчал. Рука нажала на эфес дайто так, что изогнутый клинок оттопыривался сзади, точно обезьяний хвост.
— А сейчас возьми вот это. Просто так, пока небольшой сувенир, — неестественно громко сказал Синго, запустил руку под хаори, нащупал висящий на груди кулон — черную жемчужину, оправленную в ауриум, расстегнул замочек, снял кулон и протянул его Хайго Годзаэмону. Хайко подарок взял, равнодушно взглянул на него, поклонился и вернул хозяину.
Синго не успел среагировать, и кулон упал на землю. Ни тот, ни другой не шевелились.
— Господин, это очень великодушно с вашей стороны. Пусть нидзюхати бусю — боги двадцати восьми созвездий — хранят вас до конца ваших дней. Но у меня есть идея получше: почему бы вам не наградить меня по заслугам прямо сейчас?
Синго попытался взять себя в руки и взглянуть наемнику прямо в глаза, но, собравшись было ответить, краешком глаза заметил темную фигуру, которая медленно приближалась к ним, пробираясь между простертыми на земле крестьянами. Хидеки вымученно улыбнулся.
— Ясуко-сан!
Она подходила медленно, почти раболепно, крошечными шажками; когда наконец жена самурая остановилась, хатамото взглянул на нее с холодной вежливостью.
— Ты, конечно же, узнаешь мою супругу, Ясуко-сан?
Неожиданная помеха на мгновение сбила гиганта с толку.
— Я… Сибараку десу не? — отрывисто произнес он, склоняя голову. «Давно мы с вами не встречались, не правда ли?» — Надеюсь вы здоровы. А мы с вашим супругом тут кое-что…
— Благодарю вас, достопочтенный господин начальник личной стражи, я здорова, — властно ответила она. — Надеюсь, как только мой муж отдаст приказ, вы будете готовы отправиться в обратный путь?
Хатамото отступил на шаг.
— Господину известно, что стоит ему лишь сказать слово, и я повинуюсь.
— Рада слышать, достопочтенный начальник стражи, потому что супруг намерен возложить на вас дополнительные обязанности.
— Какие дополнительные обязанности? Госпожа, я что-то не понимаю…
— Видите того человека с двумя бластерами? — спросила она, указывая на Хайдена Стрейкера.
Хатамото медленно повернул голову направо.
— Гайдзина?
— Именно.
— И в чем дело?
— Как вам наверняка уже сообщил мой супруг, это очень могущественный человек. Он является обладателем необыкновенно крупной амигдалы. Разумеется, до тех пор, пока не доберется до Мияконодзё, где собирается преподнести ее в дар моему глубокочтимому свекру, лорду Хидеки, поскольку кристалл является его собственностью. И я уверена, что если амигдала не прибудет в столицу в целости и сохранности, он возложит вину за это исключительно на вас.
Неопределенность слов женщины озадачила хатамото. Кто возложит на меня вину? — с раздражением размышлял он. Хидеки Рюдзи-сан? Так я его не боюсь. Или «он» — это чужеземец? Кстати, кто он такой? Почему он наделен властью?
Гигант с любопытством глянул на бластеры.
— Гайдзину придется быть очень осторожным с камнем, госпожа, — опомнившись, наконец сказал наемник. — Я слышал, по окрестностям гуляет довольно много банд гото, которые грабят и убивают всех подряд.
Но женщина отступать не собиралась, хотя сердце ее отчаянно стучало. Ей почему-то вспомнилось, как в один прекрасный день пятнадцать лет назад во дворце вырвался на волю охотничий ягуар. Ей было всего семь лет, когда огромная кошка пробралась в женские покои резиденции и принялась ходить кругами вокруг девочки. Бежать было смерти подобно. Вот и теперь: Ясуко ясно понимала, что ей нужно положиться на свою внутреннюю силу и, самое главное, — не выказывать страха.
— В таком случае, это какие-то необычные гото, — мягко заметила она, — если в состоянии одолеть пятьдесят отборных воинов личной охраны даймё. Кажется, мой свекор платит вам вполне достаточно, чтобы вы обеспечивали достойную защиту членам его семьи. Он всецело полагается на вас, как на превосходного солдата.
Твои слова должны звучать крайне убедительно, говорила она себе, внешне сохраняя полное спокойствие, а в душе пребывая в полном смятении. От того, что ты сейчас скажешь, зависят твоя собственная жизнь, жизнь Синго-сана, жизнь американца и еще кое-что, гораздо более важное. Если б только знать, что успел рассказать гонец и что мог ляпнуть в разговоре Синго-сан! Какие же найти слова, чтобы умерить алчность Хайго Годзаэмона и хоть немного подорвать его веру в собственную безнаказанность?
— Вот что я вам скажу, достопочтенный господин начальник стражи. Мне искренне жаль тех глупых гото, которые попытаются ограбить гайдзина. Поскольку он поклялся вышибить мозги любому, кто посягнет на его собственность.
Хатамото шевельнулся.
— Один человек не сможет долго сопротивляться банде вооруженных гото. Во-первых, что может гайдзин знать об искусстве фехтования?
— Уверяю вас, этот человек бесстрашен. А бластеры его обладают необыкновенной мощью. Они оглушают человека на расстоянии двухсот шагов и перерезают его пополам на расстоянии тридцати, то есть намного раньше, чем до него доберется любой воин с мечом. Я сама видела, как он сражается в гневе. По-моему, его любимая тактика — прежде всего вышибить мозги предводителю. Американец считает, что после гибели вожака остальные разбегаются, как безголовые цыплята.
Хатамото прищурил глаза.
— Госпожа, он не единственный, у кого есть бластеры. Многие гото тоже имеют теппо. А разве могут сравниться выстрелы его жалкого ручного оружия с мощными разрядами теппо?
— Несомненно, здесь, на Осуми, разбойники могут завладеть и таким мощным оружием, — сказала Ясуко, прекрасно сознавая, что Годзаэмон имеет в виду, и видя, что он тоже понял ее. — Но ведь весь этот континент находится под технологическим контролем. И любой подданный, располагающий ружьем теппо — независимо от того, преступник он, или нет, — нарушает законы Императора.
— Разбойник он ведь разбойник и есть, разве не так? И можете быть уверены: здешние гото вооружены совсем неплохо.
— Я согласна, достопочтенный начальник стражи: ничто не спасет человека от предательской и подлой засады, но пусть вас не удивляет тот факт, что у американца всегда будет преимущество. Поправьте меня, если я ошибаюсь, но его бластеры, кажется, системы «вессон». А разве не означает это, что для выстрела им не требуется изолирующее кольцо, столь необходимое теппо? Конечно, я могу судить только со своей, женской точки зрения, но даже мне ясно, что он выстрелит из обоих бластеров прежде, чем разбойник с теппо успеет прицелиться.
Ладони Ясуко взмокли, и она незаметно потерла их друг о друга, зная, что хатамото сейчас загнан в угол и потому особенно опасен. Он слабеет, подумала женщина. Странно, что даже самым отчаянным из мужчин обязательно нужен уголек гнева, чтобы запалить огонь жажды убийства. Но стоит смочить этот уголек сомнениями, и вполне возможно, что пламя так и не вспыхнет.
Она снова взглянула на хатамото.
— Ну так как, права я или нет?
На лице Хайго Годзаэмона отражались сомнения. Он ворчливо ответил:
— Сие, госпожа, зависит от обстоятельств и от человека.
— Несомненно так, но мистер Стрейкер — один из лучших стрелков американского МеТраКора. Вы знаете, кто его отец?
— Кто же? — спросил хатамото, которому американец, очевидно, уже стоял поперек горла.
— Знаменитый Саторака-сан!
— Прошу прощения, госпожа, но я никогда о таком не слышал.
— Наверняка слышали. Американец, который пять лет назад уничтожил шесть пиратских кораблей Ким Вон Чуна в системе Ульсана. Неужели вы ничего не знаете об этом?
— Может, что-то и слыхал…
— Поэтому именно его сыну и поручено доставить даймё подарок американского МеТраКора. Именно он согласился на тайную встречу с моим свекром. Это была предосторожность на случай, если каньцы помешают нам высадиться на космодроме в Каное. И как он был прав, что предусмотрел такое!
Хайго Годзаэмон неожиданно напрягся, почувствовав ложь.
— Насколько я понял, госпожа, вы потерпели здесь крушение. Гонец рассказал, что вы рухнули на землю и едва не погибли.
Ясуко взяла его за руку и повела к окружающей их дом веранде, продолжая говорить на ходу. Ей была видна торчащая среди каштанов чудовищная корма корабля, и она понимала, что всадники тоже, скорее всего, видели ее, пусть даже корму заслоняли холмы.
— Да, конечно, достопочтенный начальник стражи, я немного преувеличила. Но вы же знаете крестьян. Они же ничего не понимают. То была просто неудачная посадка. На самом деле мы угодили в бурю, а наш корабль вон там. — Она неопределенно махнула в сторону храма. — Ну, вот мы и пришли. Вы, должно быть, до смерти устали после долгого пути, да еще в тяжелых доспехах. Прошу, снимайте обувь и присаживайтесь. Полчаса никакой роли не играют. Думаю, вам следует немного восстановить силы, не так ли?
— Несомненно. Однако вы как будто садились в небольшом шаттле. — Хатамото взглянул на огромный искореженный хвост, а когда снова обернулся к Ясуко, то звон его доспехов вновь заставил ее ощутить страх. Она поняла, что придется лгать еще больше и еще изощреннее.
— Совершенно верно. И ему было крайне трудно справиться с ураганным ветром.
Годзаэмон был окончательно сбит с толку.
— А там что за корабль?
— Просто старые обломки. Торчат здесь уже много лет. И мы по ошибке направились на его маяк. Экипаж шаттла с самого начала сомневался, что в такую погоду можно совершить удачную посадку. И в самом деле, один человек погиб, потому-то шаттл и остался здесь.
Хайго Годзаэмон выпрямился.
— Шаттл все еще здесь?
— Естественно. Ведь и каньские корабли все еще на орбите. Американцы посчитали за лучшее не садиться в Каное и не возвращаться на свой корабль до тех пор, пока ситуация не прояснится. Они очень сожалеют, что нарушили законы Осуми об ограничении технологии и, чтобы хоть как-то исправить содеянное, решили сохранять радиомолчание. Впрочем, они, конечно, уже сообщили в Каною о нашей посадке.
— Должно быть, госпожа, вы были очень напуганы, — медленно сказал гигант заметно упавшим голосом.
— О, нет! Само собой, пришлось поволноваться, и в какой-то момент я даже подумала, что мы можем погибнуть. Но, как видите, все обошлось. Если хотите, немного позже я покажу вам шаттл. А ваши люди помогут мистеру Стрейкеру снять необходимое оборудование, — разумеется, если он сам еще не справился. А сейчас, прошу вас, присаживайтесь и позвольте мне угостить вас чаем.
— Как вам будет угодно, госпожа, — отозвался Годзаэмон, медленно склонив голову. — Я же говорил: я в полном распоряжении вашего супруга.
— Уверена, мой супруг также посоветовал бы вам прежде всего утолить жажду.
— Да-да, конечно, — подтвердил Синго. — Ча. Принеси нам чаю.
Ясуко удалилась. Чтобы сесть, хатамото пришлось снять с себя оружие. Он отстегнул закрывающий торс могами-до, снял наплечники и защищающую горло пластину. Потом принял ковш с водой, обтер лицо и устало расположился на полу. По его поведению Ясуко пыталась понять, принял ли он какое-нибудь решение и отказался ли наконец от мыслей о предательстве.
— Хорошо. Да. Путь был нелегким. Жажда вконец замучила, господин.
— Значит, ты и вправду считаешь, что по дороге в Мияконодзё мы можем угодить в засаду? — Синго тоже присел.
— Как я уже говорил, господин, гото запросто могут рискнуть и напасть на нас. Если же не гото, то причины и возможности напасть на нас отыщутся только у вашего брата, Садамаса-сана. Впрочем, он сейчас на соколиной охоте у губернатора Кокубу, где-то за Ханаки. То есть, по меньшей мере в четырехстах ри отсюда.
— Отлично…
Ясуко исподволь следила за их разговором. Ее всецело захлестнуло чувство облегчения. Клянусь всеми дьяволами-нараку, мы чуть не погибли, думала она, но и успокаиваться пока преждевременно. Хотя Хайго Годзаэмон, кажется, успокоился, а уверенность Синго-сана в себе вроде бы растет, не думаю, что этот негодяй хатамото принял окончательное решение.
А что будет, если кто-нибудь из его подчиненных найдет шаттл? Или он сам решит проверить подлинность истории и допросить одного из крестьян? Времени почти не осталось. Если Синго-сан совершит хоть одну маленькую ошибку… А ведь надо думать и о гайдзине. Даже не знаю, сколько продержится мой обман. Нужно придумать что-то другое.

15

Когда хатамото потянулся за второй чашкой, Ясуко наконец решилась. Она незаметно выскользнула из дома и направилась к Хайдену Стрейкеру. Тот, кипя отвращением и ненавистью, отошел от тела мертвого крестьянина, вернулся к себе и теперь сидел на крыльце своего дома. Когда Ясуко приблизилась, он не поднял головы и резко отказался от предложенной ему воды.
— Вы, я вижу, огорчены тем, что начальник стражи сотворил с крестьянином, — негромко сказала японка.
Хайден Стрейкер не нашел в себе сил ответить.
— Позвольте спросить, мистер Стрейкер, как вы оцениваете свои шансы отомстить начальнику стражи его собственным мечом, пока он беседует с моим мужем?
— Что-о-о?..
— О, прошу вас, не надо так бурно реагировать. Повторяю, как вы считаете, есть у вас реальные шансы убить начальника стражи?
От этих слов у Хайдена Стрейкера голова пошла кругом.
— Что?.. — повторил он.
Ясуку продолжала:
— Этот человек — хатамото. Притом убийца и вор. Ему известно об амигдале. Ему и только ему известно, что мы здесь. И мне кажется, если его не убить до того, как он допьет свой ча, он убьет всех нас.
Наконец до Хайдена дошло. Дым деревенских очагов вдруг показался необычайно едким.
— То есть вы хотите, чтобы я убил его?
— Да, пожалуйста. Если это возможно. Пока он не убил нас.
— Госпожа, по-моему, вы не в себе. Ведь еще пятьдесят таких же как он сейчас поят своих лошадей. Или вы думаете, я совсем рехнулся?
— Я думаю, что если хатамото умрет, остальные нам хлопот не доставят. — Ясуко как могла старалась успокоить его. — Если б я не наврала ему про вас, мы все уже давно были бы мертвы.
— Про меня? — с ужасом переспросил Хайден Стрейкер. — И что же вы наврали?
— Прошу вас, тише. Я всего лишь сказала, что вы меткий стрелок и легко выбьете ему последний глаз, если он не будет вести себя подобающе.
— Боже милостивый! Неужели вы действительно такое сказали? Этому… этому циклопу?
— Его зовут Хайго Годзаэмон, и я вынуждена была сказать это. Я ведь знаю, что вы отважный и ловкий человек. — Ясуко мельком смерила взглядом его широкую грудь и снова посмотрела прямо в глаза. — А еще я думаю, что вы человек благородный.
Голос Хайдена стал жалобным:
— Госпожа, вы заблуждаетесь! Я почти не умею обращаться с бластером. К тому же «вессоны» полностью разряжены. Да и, в любом случае, профессиональный фехтовальщик изрубит меня в мелкую капусту, если я даже…
— Однако хатамото теперь тоже считает, что вы профессионал. И думает, что бластеры заряжены. Это самое главное.
— А когда он поймет, что все ложь? Что тогда?
— Через две минуты после этого либо он будет мертв, либо мы. Именно поэтому нам нужно первыми нанести удар.
Напуганный спокойствием ее голоса, Хайден Стрейкер в отчаянии оглянулся.
— А ваш супруг? Э… А он не может взять это на себя? У него есть меч, и он знает как им пользоваться.
— Меч есть, и некоторое умение тоже. Но, к сожалению, он не слишком-то отважен.
— О, нет! Нет. Даже слушать не хочу! — Лицо американца застыло от переполнявших мозг дурных мыслей. — По-моему, вы пытаетесь меня спровоцировать. И все это лишь предлог, чтобы убить меня, не нарушая ваши идиотские законы. Потом всплывут пятьдесят свидетелей того, что я, разумеется, заслужил смерти, и ваш супруг завладеет амигдалой. Почему я должен вам доверять?
— Прошу прощения, но вы говорите невозможные вещи. Ведь мы понятия не имеем, куда вы спрятали амигдалу.
— Верно… И все равно, я вам не верю. Как только запахнет жареным, я отсюда ноги сделаю!
Глаза женщины сердито сверкнули.
— Я сказала, что вы показались мне благородным человеком. И я, похоже, ошиблась. Вы именно то, чем назвал вас отец. Трус. Мальчишка. И, если вы не верите мне, я вынуждена предоставить вам доказательство.
Она вежливо поклонилась, развернулась и пошла прочь. Хайден смотрел ей вслед. Ясуко медленно, маленькими шажками преодолела пространство, разделяющее их дома, и наконец оказалась у веранды, где ее супруг все еще беседовал с Хайго Годзаэмоном. Она чуть развернулась и, так, чтобы не попасться на глаза хатамото, принялась застенчиво поправлять шелковый оби, удерживающий ее кимоно.
Хайден Стрейкер видел, что хатамото обернулся, но, заметив Ясуко, снова обратился к собеседнику, дабы не смущать ее. Женщина в этот момент разворачивала оби — как бы для того, чтобы затянуть потуже. Стоило Хайго Годзаэмону повернуться к ней спиной, как пояс оказался у нее в руках, и Ясуко принялась быстро превращать его в петлю.
Хайден завороженно наблюдал за японкой, уже зная, что сейчас должно произойти. Не может быть! — думал он. Она не решится! Безумие! Однако — ведь он сам вынудил женщину предоставить доказательство… вот она и предоставляет. Хайден мысленно взмолился, чтобы она остановилась, пока не слишком поздно, но Ясуко уже приняла решение. Одним движением женщина накинула пояс на голову Хайго Годзаэмону, уперлась ногами ему в спину, скрестила руки и изо всех сил затянула шарф на горле хатамото.
В тот же миг Хайден Стрейкер оказался на ногах и рванулся к дому. Он видел, как поднимаются мощные руки хатамото, как бессильно хватают воздух. Затем начальник стражи потерял равновесие и опрокинулся на спину. Ему удалось сбросить с себя Ясуко, но та пояса из рук не выпускала и продолжала давить.
Глаза Годзаэмона были выпучены, лицо искажено яростной гримасой. Он впился пальцами в душащую его петлю, лицо побагровело, а вены на лбу вздулись, готовые вот-вот лопнуть под напором крови. Ясуко охнула. Один из огромных кулаков метнулся в ее сторону, сбив по дороге лежащий рядом рогатый шлем, а дрыгающая нога проломила тонкую деревянную стену. Затем рука хатамото нащупала ножны дайто, и он принялся отчаянно рвать меч из ножен.
Хайден Стрейкер сразу смекнул, какой неимоверной опасности подвергает себя эта женщина. Она была подобна кошке, нападающей на кебекскую росомаху. Американец заметил, что Синго остолбенел, прирос к месту, завороженно глядя на дрыгающиеся ноги хатамото. Затем одна из этих ног угодила ему в грудь, и самурай опрокинулся на спину, едва не сбив Хайдена Стрейкера. Еще секунда — и хатамото выхватит меч; и тогда ноги Ясуко будут перерублены до кости. Теперь она уже всхлипывала от страха, но пояс не отпускала.
— Убей его! Убей! — закричал Хайден, однако Синго по-прежнему не шевелился.
Единственное, о чем сейчас мог думать Хайден Стрейкер, это о мече на поясе Синго. Он схватился за серебристую чешуйчатую рукоять и попытался выдернуть меч из ножен. Но успел вытащить не больше, чем на дюйм: Синго наконец-таки среагировал на смертельное оскорбление.
Хайден ощутил сокрушительный удар в плечо, от которого его рука скользнула по лезвию, и острая сталь рассекла мягкие ткани ладони на полдюйма в глубину.
Не было ни крови, ни боли, только странное ощущение рассеченной плоти. Стрейкер выпустил было меч, но снова поймал его и нанес Синго удар кулаком, которого тот явно не ожидал. Кулак угодил в нос и отправил Синго обратно на пол.
Американец тут же повернулся и увидел, как изогнутый кончик меча Хайго Годзаэмона, подобно жалу скорпиона, вонзается в пол рядом с Ясуко-сан.
Хатамото мгновенно выдернул меч и снова замахнулся, вынудив Хайдена Стрейкера отпрыгнуть в сторону. Тот не успел предотвратить следующего удара: меч вонзился в пол между коленями Ясуко, пригвоздив к полу ее кимоно. Хайден знал, что теперь удар должен нанести он, но его позиция была столь неудобной, что лезвие, направленное хатамото в грудь, лишь попусту звякнуло о полированный нагрудник. Начальник стражи изогнулся и поднял руку с мечом. Тогда Хайден Стрейкер нанес второй удар — широкий, дикий, отчаянный — от которого дайто хатамото, кувыркаясь в воздухе, со звоном отлетел в сторону.
К своему ужасу Хайден увидел, что рука Хайго Годзаэмона продолжает сжимать рукоять меча. А из обрубка бешено мотающегося из стороны в сторону запястья толчками бьет, заливая все вокруг, кровь.
— Убей его! Убей!
— Что?
— Прикончи его! — В голосе Ясуко слышалось отчаяние. — Убей его, иначе его люди не пойдут за тобой!
В ужасе от такой просьбы Хайден Стрейкер прижал острие меча к обнаженной шее хатамото и закрыл глаза. Раз за разом меч соскальзывал с горла залитого кровью и отчаянно бьющегося великана. Пять раз американцу приходилось возвращать острие на место, прежде чем он смог надавить на рукоять. Зато, когда это наконец удалось, он давил и давил до тех пор, пока меч не уперся во что-то твердое. В Хайдена ударила струя крови, тело противника выгнулось дугой, точно в припадке, затем внезапно обмякло. Стрейкер почувствовал ужас и боль, вызванные убийством, однако другие стражники, к этому времени окружившие участников сцены, лишь отпускали одобрительные замечания и не делали никаких попыток придти на помощь своему начальнику.
Хайден уставился на зевак, все еще сжимая рукоять меча, вонзенного глубоко в горло Хайго Годзаэмона, а те смотрели на американца так, будто присутствовали при убийстве тигра-людоеда. Хайден видел на их лицах уважение, возбуждение, даже восторг… но уважение все-таки преобладало. К себе же он испытывал только отвращение — из-за того, что пришлось убить человека, сожаление — поскольку это было необходимо, и стыд — все-таки он сделал это… А еще к чувству стыда примешивалось ощущение торжества, заглушающего все прочие эмоции.
Хайден закричал:
— Банзай! — А потом развернулся и, потрясая над головой обеими руками, воскликнул: — Да здравствует клан Хидеки! Смерть его врагам!
И стражники тоже подняли руки над головами:
— Банзай!
Затем они опустились на колени перед Хайденом Стрейкером, и он понял, кем стал, и почувствовал, как вместе с остатками крови и жизни, вытекающими из тела Хайго Годзаэмона, что-то умирает и внутри него, но наряду с этим пробуждается к жизни нечто ужасное.

 

16

В бункере, где укрывались женщины было жарко, точно в печке. Аркали так изнемогла, что сон не шел. Она чувствовала, как струятся меж грудей струйки пота, и заставляла себя благодарить судьбе за то, что пока с ними ничего не случилось. Настоящий кошмар еще впереди. Впереди. Несчастная молодая жена члена Совета вконец обессилела от криков и уснула; в бункере воцарилась относительная тишина. Вспышки китайских лучевых орудий, ужасно действовавших всем на нервы, стали гораздо реже, и большинство из двенадцати женщин и двадцати детишек постарались уснуть еще до того, как на купол опустится ночь и батареи снова начнут кошмарный обстрел.
На Аркали вдруг упал острый лучик света — лучик, на мгновение заблудившийся между сводом купола и экраном установленного в бункере перископа. Он высветил танцующие в воздухе золотистые пылинки, поднятые сотрясениями от залпов орудий, и страх ненадолго оставил женщину.
Пылинки показались ей удивительно красивой, они напоминали настоящее золото. Да, золото, повторяла Аркали, золото в воздухе и золото на голых белых стенах. Размышляй об этом и старайся не вспоминать об ужасе который ждет всех нас. Смотри, как золотой свет играет на личике спящего у тебя на руках ребенка, и думай, насколько это дитя несчастнее, чем ты.
Она бережно покачала младенца; к глазам подступили слезы.
Поначалу Аркали казалось, что она не должна соглашаться на работу, обычно выполняемую слугами-синтами, да и спать в одном помещении с другими женщинами ей тоже не подобает. Но после того, как ушли солдаты, Аркали заметила, что некоторые женщины злятся на нее, и поняла: ее общественное положение теперь ничего не значит.
— Стало быть, ты с нами идешь, да? — спросила старшая из двух сестер Соломон.
— Я…
— Вот и отлично. Мы ценим это, — сказала другая сестра, и вопрос был решен.
Но даже эти суровые женщины занервничали, когда прошлым вечером над улицей блеснуло несколько отраженных лучей.
— У китаез есть мезонные мины, — заявил старший сын Соломонов. — А мой па говорит, что в их лучах столько кавэ, что они запросто разломают даже наш самозатягивающийся купол и убьют всех-превсех.
— Джосси, заткнись-ка лучше! — Лорис Соломон сердито шлепнула мальчишку туфлей по уху, но после этого разговора Аркали уже не могла уснуть.
Ночь напролет лучи отыскивали слабые места в куполе и обрушивались на Каноя-Сити, расплавляя мостовые, отбивая куски плекса со зданий торговых компаний и подрывая дух защитников города.
И вот теперь она лежит тут, в какой-то дыре под совершенно пустым городом, одна, даже без своей горничной Сюзи, в грубом гамаке и в ужасе от осознания того, что каждый следующий выстрел может прикончить ее или — того хуже — изуродовать на всю жизнь.
С течением ночи вспышки залпов слились в сплошное зарево, смертоносное, устрашающее: сначала разряжались в купол фиолетовые батареи на северо-западе, затем розовые лучи Крука из орудий, расположенных за лагуной, прощупывали защитные поля; после чего мощные лучи корабельных орудий с неба озаряли купол алым светом, заставляя вздрагивать даже фундаменты зданий. Совсем рядом, думала она, все ближе и ближе, днем и ночью, без остановки, лишая сна, лишая сил думать до тех пор, пока я не начала сходить с ума от страха. И однажды ночью я вдруг оказываюсь здесь, запертой вместе с теми, кто больше не может выносить происходящее, вроде Флорен Квинт, которая непрерывно кричит. Нужно быть или очень злой, или верующей, или каким-то совершенно невообразимым образом убежденной, что обрушивающаяся с небес смерть не коснется тебя, а если и коснется, то это не будет иметь никакого значения… и все же я нашла свою веру — веру в пси.
О, Хайден, мой дорогой! Теперь я знаю, что ты жив. Точно знаю. И еще мне известно, что в один прекрасный день мы обязательно поженимся. Стало быть, лучи не причинят мне никакого вреда, потому что если я погибну, какой в этом будет смысл для пси? Да и вообще — какой в этом будет смысл?
Когда Аркали кормила младенца с ложки кисловатой дуврской кашей, аккуратно подбирая остатки кашицы под его ртом-бутончиком, здание над их головами сотряс очередной удар. Младенец срыгнул, и она ощутила тошнотворный запах кислого молока. Еще женщина заметила, как при виде ложки бледно-голубые глаза расширились, ротик раскрылся, обнажив обведенные красноватой каемкой десны, а крошечная ладошка попытались схватить ее за палец. У ребенка был жар, личико покраснело, он пускал пузыри, а Аркали растерялась и не знала, что делать.
Это был сынишка бедной Элты Мунди, еще нуждающийся в материнской груди, но уже осиротевший. Несчастное дитя. Аркали разрывалась между жалостью и брезгливостью; ей вдруг стало очень противно, что на нее взвалили обязанность кормить ребенка. Оставшись без горничной, она делала, что могла, однако Сюзи наверняка была бы возмущена самой идеей кормить новорожденного дуврской дрянью. Как этот малыш, да и все остальные дети кричали и плакали ночью! А когда шум и ужас обстрела достигли апогея, начались схватки у Бетрикс Рейнер. Она родила мертвую девочку-уродца; молодая кореянка-повитуха страшно перепугалась.
Среди укрывавшихся в городе хини и корейцев немедленно поползли суеверные слухи: а вы слыхали про жену молодого американского господина, Нового члена Совета? Того, которого МеТраКор собирался назначить следующим Контролером? Разве не знаете, что его жена родила двухголового демона в поросячьем образе? Говорят, его пришлось убить железным крюком, но перед смертью он все же успел наложить на город заклятие!
Аркали содрогнулась. Горничная пропала — скорее всего сбежала. Сбежали и почти все слуги, кроме одного-двух самых преданных, бросили своих хозяев еще до того, как включились силовые экраны. Этот бункер и несколько других подобных ему мест были единственными укрытиями, где можно спать спокойно, не опасаясь обстрела. Помещение бункера являло собой месиво из раскиданного повсюду белья, личных вещей и человеческих тел. Вниз отправляются только женщины и дети — такое правило установил Эллис Стрейкер. Мужчины и женщины порознь. А во время бодрствования все оказывают посильную помощь, по очереди, зачастую без всякого прикрытия, надеясь только на счастливое пси, да на удачу.
Аркали откинула с лица прядь волос и, переложив младенца поудобнее, принялась выскребать из чашки остатки дуврской пищи. Она смертельно устала. Она задыхалась в спертом воздухе бункера.
Это от изнеможения, сказала себе женщина. Я уже не помню лицо Хайдена; а закрыв глаза, наоборот, вижу перед собой только его лицо. О, мой дорогой, где ты? Неужели противный Боуэн вчера сказал правду? Почему тебя нет рядом, чтобы защитить меня? Пси милостивое, дай мне выбраться из этого кошмара! Я ненавижу Осуми и всех, кто здесь живет. Скоро нас снова запрут, и меня снова будут мучать плохие сны. Сколько это может продолжаться? Сколько еще Эллис Стрейкер будет держать нас в этой адской дыре? Пока не появятся наши корабли? А когда они прилетят — через несколько недель? Месяцев?
— Ничто не спасет вас, кроме благосклонного пси! — прокричал Стрейкер собравшимся вокруг него торговцам и служащим МеТраКора, когда грохот обстрела достиг кульминации. — Примиритесь с пси, и каньцы на собственной шкуре узнают, как мы умеем защищать то, что нам принадлежит!

Похоже, этот человек — законченный безумец. Животное! Разве нельзя было просто, цивилизованно договориться с китайцами?
Аркали больше не волновала судьба Каноя-Сити. Неужели минули всего один день и одна ночь с тех пор, как ее отец, подобно простому рабочему, снял пиджак и закатал рукава рубашки? Как чрезвычайные обстоятельства превратили Эллиса Стрейкера в ревущее чудовище, рыскающее повсюду с большой черной палкой в руках, в сопровождении неотступно следующего за ним урода Боуэна и обоих братьев Соломонов? Причем все четверо напускают на себя такой горделивый вид, точно они самураи и имеют право помыкать кем угодно. Пси милосердное, неужели я и вправду была согласна войти в семью Стрейкеров? Должно быть, я сошла с ума. Каким образом у бессердечного дьявола, вроде Эллиса Стрейкера, мог родиться такой сын — Хайден? Почему так произошло?
Духота становилась невыносимой. Аркали показалось, что она плывет. Воспоминания о Хайдене искажались, совсем как заливающий купол смертоносный ртутно-синий свет. Погиб он или нет? Нет. В этом она была уверена. Будь Хайден мертв, Аркали сразу бы почувствовала. Сердце обязательно подсказало бы ей… или нет?
А тут еще Боуэн.
Женщина впала в прострацию. Да, Хайден, я знаю: ты жив. Вчера Боуэн подошел ко мне с раненой рукой. Я зашила рану, а потом стала расспрашивать, что да как. Сначала он отмалчивался — советовал обо всем разузнать у Стрейкера. Однако я настаивала. Поняв же, насколько я встревожена, Боуэн рассказал мне то, что я приняла за правду.
Хайден, мой дорогой, он считает, что ты приземлился благополучно. «Думаю, это вовсе не невозможно», — вот его собственные слова. А раз это возможно, то ты наверняка приземлился целым и невредимым. Если я переживу эту ночь, то, клянусь пси, пойду к твоему отцу и потребую, чтобы он сказал мне куда пси могло занести тебя. Ничего, скоро этот кошмар закончится и мы снова будем вместе. Я уверена.
Тут младенца стошнило прямо ей на руку и на одежду. Аркали беспомощно взглянула на женщину, которая попросила ее немного подержать отпрыска Мунди — крупную, жену одного из филиппинских торговцев, кормившую большой грудью собственного ребенка. Двухлетний мальчишка, прикрыв глаза, жадно сосал большой темный сосок, а другой, постарше, привалился к матери сбоку. Женщина равнодушно улыбалась. Даже здесь не утратила коровьего спокойствия.
Аркали отвернулась, с горечью подумав, что брак и ее когда-нибудь превратит в такую же корову. И сделает это семя Хайдена. Испытав боль секса, мое тело превратится во нечто чудовищное, с огромным животом и выменем, и я стану такой же коровой, окруженной выводком своих отпрысков — бестолковых, пищащих, визжащих, постоянно чего-то требующих и пачкающих все вокруг…
Новый звук оторвал ее от раздумий, и она поняла, что входная диафрагма убежища заперта на ионные замки. Отец, ты же обещал навестить меня до того, как пробьет шесть, подумала она. Ты не приходил весь день, а теперь охрана накрепко заперла нас, готовясь к тому моменту, когда корабли на орбите окажутся над городом и начнут обстрел. О, пси небесное милосердное, сделай так, чтобы сегодня ночью китайцы не ворвались в город…
— Да заткнись же ты наконец, выродок несчастный! Еще раз пикнешь, и я так тебя отделаю, что, клянусь, на всю жизнь запомнишь!
Взъерошенные детишки Соломонов жались к своим матерям и теткам в дальнем углу бункера, а самый старший — десятилетний парнишка, — сжав кулачки, сердито уставился на мать. Поскольку ни отца, ни дяди рядом не было, он не переставая требовал, чтобы его тоже выпустили наружу и дали бластер. И мать наконец не выдержала.
Аркали прикусила губу, страстно желая, чтобы Фая или Лорис и впрямь задали маленькому гаденышу. Они были крепкими женщинами. Сестрами. Ничуть не утонченными, хотя старались изо всех сил одеваться получше и прилично себя вести, поскольку их мужья нажили какое-никакое богатство.
Нет, скорее всего, раньше они были обычными банными юна — шлюхами, что как мухи роятся в каждом порту. Этим двум повезло: они подцепили и женили на себе таких парней, как Ари и Уил Соломоны. И те, и другие подходили друг другу как нельзя лучше. Двое твердых, точно каменная соль, гарпий и двое крутых братьев, которые, прежде чем заняться торговлей и сказочно разбогатеть, десять лет пиратствовали в Зоне на тяжело вооруженном корабле.
— Очень рада познакомиться с тобой, Аркали, — заявила Лорис Соломон при их первой встрече несколько недель назад, в особняке Хавкена, когда Аркали танцевала с Хайденом и была представлена присутствующим как новая звезда высшего света Каноя-Сити. Сколько же времени прошло с тех пор? Целая жизнь. Эпоха. Лорис Соломон улыбнулась, увидев, что ребенок срыгнул. В золотистых лучах, исходящих от создаваемого перископом голоизображения улицы над их головами, кривые зубы и копна светлых волос делали ее похожей на львицу.
— Превратности войны, да? — не обращаясь ни к кому конкретно, сказала она и тут свет пропал, будто выключенный каньским адмиралом. Теперь перископ освещал бункер тусклым красноватым светом остывающего купола.
Аркали охватил ужас. Откуда-то издалека донесся воющий хохот. Неразборчивые, страшные крики. Рев и ругань мужчин, звуки разрушения, как в Вавилоне времен Исайи. Раздоры, грабежи, грех. Младенец вздрогнул; его опять стошнило Аркали на платье.
— После еды нужно наклонить его, чтобы срыгнул. Неужели, Аркали, ты не знаешь?
— Может, возьмете его? — Аркали безуспешно пыталась отчистить перед своего голубого платья.
— Я же говорила: разденься до белья.
Женщины вокруг принялись пересмеиваться и перемигиваться.
— До белья?..
— А тебе что, не жарко?
Только сейчас Аркали осознала, насколько в бункере жарко. Жарко и душно. Как в тропиках. Видимый в перископ купол, который под ударами китайских орудий снова стал пурпурным, был огромен; его словно озаряли молнии. Здесь же, в убежище, горело несколько тусклых лампочек, отбрасывающих на белые стены и колонны причудливые, страшные тени. На стене, над тем местом, где сидела филиппинка, красовалось изображение орла, не менее странное, нежели исламское распятие. Пол был завален тюками шелка. Кроме того, в бункере стояло с полдюжины похожих на гигантские гробы освинцованных плексовых ящиков, в каждом из которых помещалось триста шестьдесят фунтов первосортного «о-ча» — настоящего зеленого чая, тщательно утрамбованного ногами японских крестьян. Сушеные листья! Отчасти именно из-за этого товара американцы присутствовали здесь, на ужасной и совершенно чуждой им планете. Очень ценный товар — чай, выращиваемый в горных районах Ямато, большой спрос на который у богачей представлял собой одну из причин нынешнего конфликта…
О Господи, это хуже всего. Потому что мы, женщины, заперты в душном погребе — на тот случай, если китайские войска все же ворвутся в город. Здесь самое безопасное место, сказали нам.
Аркали застенчиво ослабила тесемки своего платья, перепачканного отрыжкой ребенка, расшнуровала его и принялась отскребать пятно.
— Придется, Аркали, тебе снять его, — засмеялась Фая. — Не стесняйся, вряд ли у тебя есть что-нибудь, чего мы не видели!
С улицы донесся истерический хохот пьяных мужиков. Услышав его, Аркали почувствовала себя раздетой. Прошлой ночью она сняла свой длинный, почти до колен жакет с шитьем на плечах, но в это время установленная на улице передающая камера их перископа привлекла внимание кучки слоняющихся без дела калифорнийских ранбо. Те принялись кривляться перед объективом, пинать его. Казалось, через объектив они видят все, что творится в бункере, поскольку их голоизображения паясничали и делали непристойные жесты. И никто не мог унять хулиганов.
Крики становились все громче — они явно приближаются. Улюлюканье и визг. Омерзительные пьянчуги с картавыми голосами. Грубияны макау-калифорнийцы из охраны. Форменное отребье, которому не свойственны ни гибкий ум торговцев, ни строгая дисциплина служащих МеТраКора. Отец Аркали говорил, что все эти охранники-контрактники — бывшие дезертиры: длинноусые, с угловатыми чертами лица, ленивые и капризные, поскольку они однажды уже сбежали от своих офицеров и знали все солдатские трюки. Они были исключительно изобретательны в любых гадостях и жестоки к местным проституткам; они пили, дрались стравливали собак в японской части города — ради денег и удовольствия наблюдать за смертельной схваткой. Теперь же у них в руках заряженные бластеры, они якобы патрулируют периметр купола в поисках мест возможного прорыва каньцев.
Один из наймитов прицелился в метракоровскую эмблему на стене и хладнокровно сжег ее.
Аркали задыхалась в духоте. Люди на улице больше всего напоминали дикую стаю. Хохочущие, как безумцы, безжалостные, как гиены.
Шаги по плексу в шести футах над их головами.
Лицо спящей Бетрикс Рейнер осунулось. Сестры Соломон притянули детей поближе. Аркали увидела разлетающиеся осколки бутылки, запущенной в камеру, и изображение дрогнуло. Послышались звуки передвигаемой в офисе наверху мебели; филиппинка встала и крадучись двинулась мимо колонн к диафрагме. В поднятой руке она, точно мачете, сжимала малайский паранг. Очень острый паранг, тяжелый. Наверняка им можно рубить до самой кости.
Лорис Соломон зашипела на ребятишек:
— Тихо вы!
— Но ведь диафрагма закрыта и заперта, — сказала Аркали. — Им все равно к нам не забраться без…
— Тихо!
Тишину теперь нарушал лишь топот множества ног, крики, доносящиеся через вентиляционные отверстия, голоса, то и дело разражающиеся проклятиями на невнятном калифорнийском. Было очевидно: помещение громят в поисках спиртного. Наконец целый град пинков и ударов посыпался на плексовую диафрагму. Затем послышалось царапанье — как будто кто-то пытался взломать ионный замок штыком, и филиппинка замерла, наверное, стараясь не производить ни звука и лучше слышать происходящее снаружи… но, скорее всего, из страха. Ведь диафрагма была единственным входом и выходом из бункера.
Страх начал передаваться от одного к другому. Какая-то девочка заплакала. Лицо старшего сынишки Соломонов превратилось в белый овал, вся его мальчишеская отвага мгновенно испарилась.
Звуки плача их и выдали.
— Э-э-э, пусти-ка, пусти! Эй, леди, есть кто или нет? Вы там, что ли? Ну будет молчать-то!
— Тихо! Заткнитесь! — прошипела Фая.
— Нет! — воскликнула вскакивая на ноги Аркали. — Мы должны позвать на помощь! Вызовите офицера! Мы…
Фая схватила ее за плечи и отвесила звучную пощечину, затем притянула к себе и зашептала на ухо:
— Никто нас не услышит! Неужели ты не понимаешь? Они знают, что это конец. Китайцы вот-вот будут в городе, и эти мерзавцы напоследок напились как свиньи. А звуки женских голосов только раззадорят их.
— Но должен же нам кто-то помочь?
— Говорю тебе, я уже проходила через это. Они перерезали связь.
— Эй, синьориты! Не желаете ли потрахаться?
Мужской голос неожиданно раздался откуда-то сзади, насмешливый, громкий, отчетливый. Помещение наполнилось издевательским смехом. Со стены на женщин смотрело огромное лицо, искаженное, поскольку его обладатель стоял слишком близко к камере. Позади товарищ наемника, сидя на земле с бутылкой в руке, пытался стянуть с себя перепачканные брюки. Солдатам явно надоело патрулировать канализацию.
Аркали охватили ужас и отвращение.
Бутылка, брошенная первым солдатом разбилась о камеру, попавшая на объектив жидкость и застрявшие в нем осколки исказили изображение. Аркали отвернулась, закрыла лицо руками. Ей хотелось кричать, заполнить эту мертвую тишину звуками собственного голоса, но она не смогла. Дети заплакали от страха, и теперь их было не успокоить. Одна из женщин принялась подвывать, а Бетрикс Рейнер снова закричала.
— Ради Бога, да успокойте же их! — прошипела Лорис Соломон.
Аркали притянула к себе четырехлетнюю девочку и крепко обняла ее. Когда она снова взглянула на голо, солдат уже не было видно. Бункер вновь наполнился звуками выстрелов лучевых пушек. От вспышек изображение то и дело становилось черно-белым. Шальной луч угодил в изысканно украшенный портик одного из зданий. Потом на глазах Аркали обвалилась стена строения на противоположной стороне улицы, погребая под собой несколько припаркованных машин и растущее неподалеку молодое деревце. Вдалеке послышались крики. Вспышки городских орудий, стреляющих куда-то во тьму за лагуну, были густо-зеленого цвета. А что, если китайцы попытаются прорваться через подвалы, пока эти презренные негодяи, позорящие красную форму МеТраКора, в стельку пьяны? Мальчишка Соломонов полез к вентиляционному отверстию. Аркали видела, как его голова и плечи исчезают внутри, а ноги в ботинках отчаянно скребут по стене. Затем у входной диафрагмы раздался ужасающий грохот, Аркали повернулась — как раз в тот момент, когда филиппинка отлетела назад.
Внушительный холм плоти на груди женщины заколыхался. Теперь она громко молилась, и Аркали поняла, что та перепугана до смерти. Грохот был отзвуком взрыва мезонной гранаты, и теперь под мощными ударами снаружи диафрагма с выведенным из строя ионным замком медленно поддавалась. Аркали бросилась на подмогу. В руке у нее непонятно откуда вдруг появилась тяжелая железяка, но Лорис Соломон отняла ее и отдала Фае, а саму Аркали грубо швырнула за один из ящиков с чаем:
— И смотри не высовывайся!
— Но я…
— Сиди тихо, пси тебя побери! Стоит им тебя увидеть, и они взбесятся! Некоторые из мужиков ох как любят помучить богатеньких сучек!
Аркали притаилась за ящиком. Сердце готово было выпрыгнуть из груди. Новый град ударов — и дверь рассыпалась. Женщина заметила, как филиппинка бросилась вперед, услышала звуки борьбы, а потом звон упавшего на пол паранга. Что происходит, из-за ящика Аркали видно не было. Наконец в поле ее зрения появился огромный солдат в красном мундире, который, схватив филиппинку за горло, заталкивал ее обратно в бункер. Потом он с силой швырнул ее об стену и бешеным, пылающим от похоти взглядом оглядел помещение.
За ним, как крысы, внутрь прошмыгнули и другие. Сначала трое, потом еще один, еще… Потные, грязные, поначалу они лишь настороженно оглядывались. Но затем, смекнув, что охраны нет, повели себя гораздо увереннее. Когда верзила, вошедший первым, отстегнул шестидюймовый штык, а само оружие отбросил, дети заплакали еще громче.
— Хочешь потрахаться? — Он злобно уставился на Лорис Соломон.
— Убирайся отсюда, урод несчастный! — яростно закричала та, поднимая свою железяку.
Солдат ткнул в ее сторону штыком, одновременно поворачиваясь к приятелям и приглашая их посмеяться вместе с ним. В этот момент Лорис Соломон обрушила ему на голову свое орудие, но в последний момент воин сумел уклониться и расхохотался еще громче. Второй удар оказался для него неожиданностью, и конец железяки разодрал ему щеку.
Солдат скривился от боли, схватил Лорис за запястье и, швырнув на пол, вспорол штыком ее белую сорочку. Обнажились груди и живот женщины. Фая с криком бросилась на незваного гостя. Аркали вскочила, к ней рванулись другие солдаты, вытащили ее из-за ящика.
Первый нападающий швырнул Фаю на пол с такой силой, что та потеряла сознание. Яростно размахивая руками, целя ему в глаза, на врага бросилась Лорис. Верзила убрал штык и легко, как у ребенка, отнял у женщины железяку. Затем сказал что-то — видимо, успокаивая товарищей. Он тяжело дышал. Стер кровь с рассеченной щеки и приказал двум самым молодым из соратников охранять дверь.
Аркали увидела, как он хватает Лорис за волосы и взмахом штыка перерезает ей горло. Встряхнув тело напоследок и отшвырнув от себя, он несколько мгновений следил за тем, как несчастная судорожно хватается рукой за рану на шее. Затем Лорис рухнула на пол, отчаянно хватая ртом воздух.
Аркали чувствовала, что ее тащат, точно со стороны видела себя, бессильно колотящую кулаками схватившего ее солдата. Но тот был слишком велик и крепок, как плекс. Солдат с легкостью справлялся с женщиной. Борьба казалась напрасной. Одним рывком неприятель разорвал на ней платье. Затем больно схватил ее и горящим взором впился в ее обнаженное тело. И через несколько мгновений зловещим голосом произнес:
— Короче, сейчас я перережу тебе глотку. Но сначала ты встанешь на колени и будешь умолять меня трахнуть тебя.

 

17

— Пси подери этих каньцев и всех тех сукиных сынов, которые думают, что мы сдадим базу, а в особенности Гу Цуна и Ю Сяйеня!
Когда дым немного рассеялся, стал виден кашляющий Эллис Стрейкер. Он отряхнул куртку от пыли и уставился в экран монитора, демонстрирующего китайские батареи. Над расположенной в полумиле от купола темной пальмовой рощей, в дрожащем от марева воздухе поднималась струйка дыма. Случайный луч батареи ударил позади Эллиса и полностью уничтожил ступеньки, снова застлав воздух дымом.
Из дыма вынырнуло улыбающееся лицо.
— Надеюсь, капитан Стрейкер, чертов луч не поджарил вас!
Стрейкеру протягивал руку молодой сотрудник МеТраКора, командир лучевых орудий Южной Стороны, назначенный самим Стрейкером. Он носил выданную на метракоровском складе красную куртку из искусственной кожи, в которой, похоже, было слишком жарко. С ног до головы вымазанный в пыли, парень улыбался и как будто ничуть не был напуган близким попаданием.
Эллис сердито взглянул на него, но все же позволил молодому командиру помочь ему взобраться на орудийную платформу.
— Дьявол переломай мне ноги, если меня можно изжарить каким-то там каньским лучом! И будь добр, называй меня просто мистер Стрейкер. Я, конечно, раньше был капитаном, но теперь капитаны служат под моим началом. — От аргентиумовой трубки он заново раскурил сигару.
Второй артиллерист вежливо заметил:
— Сейчас, когда солнце зашло, стало заметно прохладнее, не так ли, сэр?
— Точно.
Китайские корабли зависли над городом и, объединив усилия, ритмично обстреливали кварталы. Да, подумал Эллис, похоже, они выдыхаются. Скоро у них кончатся трубки и они опасаются, как бы осада не затянулась.
Когда вокруг, кашляя и отряхиваясь, возникли остальные бойцы, Стрейкер оглядел их и глубоко затянулся, очень довольный тем, как спокойно ведет себя молодой чиновник и сколь изобретательно он запрограммировал орудия, чтобы оптимизировать стрельбу и подольше держать китайцев на расстоянии. Правду говорят: единственный стоящий предмет экспорта МеТраКора в Ямато — это смельчаки, а такой товар везде нарасхват.
— Ты здорово все устроил, парень.
— Благодарю вас, сэр!
Эллис пересчитал в уме сопровождающих: калифорнийский сержант, двое капралов с Айовы, техасский пьяница Эккман — совсем седой, немолодой любитель посквернословить, двое его, Эллиса, гиси, отпущенные с «Шанса» по болезни, но теперь выздоровевшие (хорошие ребята), Нюёку-сан, его слуга, который находится тут лишь из приличия, поскольку Рыжий Боуэн при строительстве баррикад случайно поранил ему руку. Кроме того, здесь Джос Хавкен, Корнелиус Морган и оба Соломона — самые крупные независимые торговцы, владельцы нексус-кораблей, перевозящих шелк и чай, как, впрочем, и любые другие попадающиеся под руку товары. Крепкие орешки, эти Соломоны; тем не менее, именно на них Стрейкер может положиться. Да, крутые парни, особенно когда их жизнь или собственность оказываются под угрозой, к тому же виртуозно обращающиеся с ножом и бластером.
Вскоре появились три члена Совета: противная Джей Джей Фостер — представитель Контролера, решительный и беспристрастный Зикаиль Мередит и, наконец, Дерион Рейнер — с застывшим лицом, рта не раскрывший с тех пор, как с его женой приключилось несчастье; этот случай потряс Рейнера до глубины души, потому что ничем не сумел помочь ей.
Значит, подумал Эллис, всего двенадцать человек — хотя один из них все равно что ходячий мертвец. Если б последний залп оказался чуть-чуть поточней и отправил б на тот свет стерву Фостер… Тогда бы мы перевели дух. Здесь она торчит исключительно чтобы шпионить за мной, а потом — если, конечно, доживет — продать меня с потрохами Азизе Поуп. Интересно, что за грязную игру затеяли Дзерник и Поуп? Наверняка прячутся сейчас в какой-нибудь дыре, покарай их пси за трусость.
Молодой Рейнер — парень что надо. Не чета своему папаше. Курт Рейнер всегда слыл законченным сукиным сыном… да и сейчас вряд ли изменился. Никогда не прощу ему то, как он обходился с Ребой все эти годы. А он, думаю, никогда не простит мне, что я увел ее. Однако в любви и в войне все средства хороши, не так ли?
На город за их спинами обрушился новый залп — десятитысячный с начала обстрела. Блеснула ослепительная вспышка, донесся раскат грома. Затем первым последовал следующий, и еще, каждый выстрел попадал в какой-нибудь квартал, а купол реагировал лишь через полсекунды. Весь город был покрыт шрамами, на многих улицах громоздились руины и даже в метракоровском центре зияли пробоины. Панический ужас перед круглые сутки не стихающим обстрелом превратил тех, кто не доверял своему счастливому пси, в до смерти перепуганных идиотов.
Прошлой ночью поспать не удалось никому. Каньцы, чтобы подорвать дух защитников города, вели непрерывный обстрел, и только самые отважные сумели бы забыться — зная, что каждый вздох может стать последним. Эллис видел людей с ионными ружьями, старающихся не отходить далеко от укрытий и то в ожидании смены и дело нервно поглядывающих на небо. В укрытиях было полным-полно беженцев, одержимых заботой исключительно о своей собственной судьбе. Не успевшие эвакуироваться и оставшиеся под куполом обитатели небогатых предместий, зданиям не доверяли и ютились под самодельными флексиплексовыми навесами.
Удивительно, сколь легко местные жители попали под влияние своего представления о карме — «чему быть, того не миновать», а решение всех остальных проблем возложили на пси, веря, что именно пси давным-давно предопределило их судьбы и что страдания сами по себе ни плохи, ни хороши, но ниспосланы роком. Целые семьи — мать, отец, бабушка, дядя, кузен и тьма-тьмущая детишек, все в национальных одеждах Ямато, лежали вповалку, прикрывшись термофольгой и подложив под головы свои нехитрые пожитки. Сгорбленные спины выдавали напряжение, люди перешептывались, а после полуночи все как по волшебству исчезли. Две тысячи человек растворились, ушли из города тайными путями, известными только контрабандистам из трущоб. В одночасье почва была выбита у них из-под ног, и единственный выход они видели в канализационных коммуникациях.
Что было странно. Лишенный жителей, город казался нереально пустынным. Не доверяясь легальным возможностям покинуть город, люди за деньги купили себе спасение через канализационные стоки и коллекторы; в Каноя-Сити осталось всего-навсего триста человек — так мало, что каньцам придется потрудиться, чтобы перебить их своими электрическими молниями.
Фигуры членов инспекционной группы отбрасывали длинные тени, уползающие за парапет. Небо озарила еще одна вспышка.
— Как тебя звать, приятель?
— Истман, сэр. То есть Барб Истман. Кажется, я немного знаком с вашим сыном. Мы разговаривали раз или два…
Мозг Эллиса пронзила внезапная боль.
— Мистер Истман!
— Да, сэр?
— По-моему, я не побоялся доверить вам командование этими укреплениями.
— Так точно, сэр!
— А вы никак собираетесь проболтать со мной всю ночь. Может, вы все-таки ответите каньцам?
Молодой командир невозмутимо посмотрел на Стрейкера, а после очередной вспышки протянул ему осколок плекса.
— О моих ответах, мистер Стрейкер, можете судить по нагреву моих орудий. И если теперь у вас ко мне нет претензий, то я кое-чем недоволен. Вот, взгляните!
Орудийный расчет отошел в сторону, чтобы заменить источники питания, а инспекционная группа собралась вокруг самого большого орудия. В сумраке Эллис внимательно приглядывался к молодому человеку. На вид двадцать один — двадцать два года, неуклюжий коротышка плотного телосложения с мясистым, потемневшим в лучах местного солнца и, наверно, от неумеренного употребления спиртного лицом, сейчас ставшим еще более темным от пыли. Курносый нос, близко посаженные глаза под густыми бровями. Когда молодой командир обходил орудие, Эллис заметил, что естественный изгиб его губ создает впечатление постоянной кривой ухмылки.
Готов поклясться, что из-за нее в глазах начальства ты выглядишь угрюмым, вечно недовольным гордецом. Да, приятель, в общем, лицо у тебя больше всего напоминает на пудинг, с легким удовлетворением думал Эллис, ничего не попишешь, таким тебя создали гены, надо смириться.
— Ну, и чем же ты недоволен?
Истман ухватил кусок плекса обеими руками и легко переломил его об колено.
— Видите? Никуда не годится! После двух последних выстрелов проклятая пушка едва не развалилась. Мы пытались укрепить ее, но я все равно не решаюсь стрелять. Неровен час, всю конструкцию просто-напросто вышвырнет за парапет. Вы только посмотрите на кардан: еще один выстрел, и он полетит ко всем чертям.
Эллис рассматривал крошащийся плекс.
— Вероятно, это влияние мезонного излучения защитных полей. После постройки на эти укрепления никто не истратил ни гроша, — угрюмо сказал он, в душе проклиная скаредность Поуп. — Придется вам выкручиваться.
— Сэр, вы же видите, мы и так делаем, все возможное. Но ведь и остальные орудия почти в таком же состоянии. Да вот, пожалуйста! — И он пнул верхнюю кромку укрепления. Отвалился кусок плекса — рыхлый и пористый на изломе. Старый плекс, давным-давно требующий замены. — Ни одно из орудий не ремонтировалось и не использовалось лет десять. Даже подъемные механизмы не действовали — мы сами отремонтировали их.
В темном небе снова ярко вспыхнули фиолетовые огни, и несколькими секундами позже на город обрушился очередной лучевой удар. Ближайший луч угодил в расположенное в двухстах ярдах здание МеТраКора.
— А некоторым из прицельных устройств лет по сто от роду, — вставил Хавкен. — Представляете, пролежали сотню лет на складах Флота на Каролине. Чего ж вы хотите!
Истман мрачно глядел на орудие, напрочь забыв о разверзшемся над их головами аде — тем более, что вспышки разрядов вражеских орудий были единственным источником света.
— На самом деле, все еще хуже. С тех пор, как в Каное возвели первые здания, на куполе ни разу не появлялись ремонтные роботы.
— Мистер Истман, наши оборонительные системы в ремонте не нуждаются.
Истман взглянул в глаза ненавистной Джей Джей Фостер, главного шпиона. Она возглавляла кадровую службу и формально являлась начальницей молодого командира. Он знал, сколь опасно критиковать компанию, но, с другой стороны, был уверен, что Эллис Стрейкер поддержит его. Поэтому Истман набрался мужества и заявил:
— Не думаю. Нынче эти орудия куда более опасны для тех, кто их обслуживает, чем для каньцев. Осмелюсь заявить, что экономия на обороне есть беспросветная тупость.
— Мистер Истман! — В полумраке Фостер была чертовски похожа на ведьму. — Мне кажется, вам лучше воздержаться…
— Слушай-ка, — перебил ее Эллис, — а ты хорошо стреляешь из бластера?
— Не знаю, сэр.
— То есть как это — «не знаю»?
Истман пожал плечами, в душе восхищаясь деланным удивлением Эллиса Стрейкера. Худая как щепка Фостер смотрела на командира батареи с яростью. И недаром, подумал Истман, ибо сейчас я собираюсь совершить святотатство. Отныне не буду покрывать этих идиотов.
— А вот так, мистер Стрейкер. Нам не разрешают упражняться в стрельбе — ни из бластера, ни из чего-либо другого. Думаю, что со мной согласятся и другие молодые бойцы, но вы не поверите, если я расскажу, с каким кретинизмом нам приходится сталкиваться. Ведь между отбытием одного корабля и прибытием следующего мы только и делаем, что маемся бездельем. А я б с удовольствием дважды в неделю тренировался с гарнизоном. Или взялся бы за проверку систем обороны. Да и большинство других тоже не желают сидеть сложа руки. Мы бы даже ввели кое-какие усовершенствования, причем, за сущие гроши, однако МеТраКор…
— Достаточно, Истман, — резко перебила его Фостер.
— Честно говоря, сэр, едва услыхав о надвигающейся войне, мы попросили у Контролера разрешения тренироваться — ради общего дела, да и просто чтобы не помереть со скуки.
— И Контролер вам отказала?
К Истману приблизилась темная фигура, небрежно держащая в руке аргентиумовую трубку. То был один из молодых чиновников МеТраКора, Боско Шадболт.

— Вы не поверите, но на наше прошение вообще не ответили, — сказал он. — С точки зрения компании мы всего лишь чиновники, присланные на Осуми контролировать перемещение грузов.
Истман кивнул.
— Да, наша задача только в этом и заключается — составлять перечни, кропать отчеты, а больше — ни-ни. По-моему, сэр, это преступление!
Эллис мрачно оглянулся на стоящих рядом членов Совета. На фоне опалово светящегося неба и западных укреплений города они казались лишь смутными силуэтами. Потом он снова повернулся к двум молодым чиновникам.
— Согласен. Но вы должны понимать, что те, кто совершил это преступление, вряд ли когда-нибудь понесут заслуженное наказание.
— Сэр, подумать только, ведь это было столь необходимо для нашей безопасности! Но никто не заботился об укреплении обороны, а ведь каньские военные технологии постоянно совершенствовались. Ни противоминного оборудования у нас. Ни перевооружения Форт-Бейкера. Никто даже не запретил строить здания непосредственно вблизи космопорта. А калифорнийская милиция…
Фостер дернулась, ее впалые щеки дрожали от негодования.
— Я, кажется, сказала вам, мистер Истман: довольно!
Эллис пожевал окурок сигары, и, не обращая на Фостер никакого внимания, заметил:
— Милиция, говоришь? Отребье это, а не милиция, шайка разбойников из Эл-Эя, годная лишь на то, чтобы за четверть зарплаты нормальных солдат бестолку шляться по городу! Да-да, причем большинство из них — грабители и убийцы, кто покруче, кто помельче. Готов поклясться!
— С-сэр! — Боско Шадболт окинул взглядом присутствующих. Похоже, он заразился духом непокорности.
Плевал я на то, чем это кончится, подумал Истман, но все равно, это здорово — потрясти членов Совета за их золоченые яйца. А как приятно наконец заткнуть им пасти правдой!
— С-сэр, — заикаясь, повторил Шадболт. — Есть еще одна проблема…
— Молчать! — попыталась заткнуть его Фостер. — Пси вас побери, да эта батарея вдруг превратилась в оплот инакомыслия и необоснованных обвинений. Учтите, я беру вас на заметку!
— Ха! — воскликнул Арт Соломон. — Ребята все правильно говорят. Нечего затыкать им глотку.
Все повернулись к Шадболту, и тот замялся.
— Я… то есть…
— Он хочет сказать, сэр, — вмешался Истман, выручая друга, — что все эти чертовы сооружения вот-вот накроются медным тазом, а виной тому — продажность наших начальников. Наш Контролер — самая что ни есть воровка!
— Нет, это возмутительно!.. — Лицо Фостер обмякло. Она несколько раз безмолвно открыла и закрыла рот, затем взяла себя в руки и пробормотала: — Истман, вы еще пожалеете.
— Вряд ли, миз. Факт!
Да, это факт, думал Истман, всей душой ненавидя Фостер. Слава пси, что с нами сейчас Эллис Стрейкер. Почему я должен испытывать уважение к какой-то идиотке, которая стала моей начальницей исключительно благодаря многолетнему безделью и автоматическому продвижению по службе? Все эти шишки требуют к себе уважения, а ведь уважение нужно заслужить. Собственными достижениями. А ты, Фостер, чего достигла? Всю жизнь занималась приписками! Лживые отчеты на Либерти отправляла! Как я презираю тебя, тебе подобных и все ваши устремления! Клянусь, в один прекрасный день я призову вас к ответу, можете не сомневаться!
— Мы с вами еще поговорим, Истман. Ваша дерзость и без того хорошо известна. Слишком хорошо!
Однако что бы теперь ни говорила Фостер, Истмана ей было не пронять. Теперь советница казалась ему ничтожной, больной и жалкой, к тому же темнота в какой-то мере скрадывала понятия о рангах. Истман вспомнил, как год назад, когда невыносимая скука метракоровской жизни, клаустрофобия, вызванная жизнью под куполом, постоянные болезни и даже смерти товарищей заставили его совершенно равнодушно поднести к виску бластер. Он даже нажал на спуск. Причем дважды. И оба раза была осечка. Хотя на третий раз, когда он в отчаянии направил оружие в окно, бластер выстрелил.
— Вот главная беда МеТраКора. Некоторые там добиваются положения, пальцем не пошевелив, — сказал Истман. — А те, кто работает честно, не зарабатывают ничего, кроме позора и бесчестия!
— Мистер Истман, вам это предательство с рук не сойдет!
Истман взял у Шадболта аргентиумовую трубку и швырнул ее к ногам Фостер. Повисло молчание, а затем над головами вновь сверкнула фиолетовая молния.
Эллис Стрейкер обвел взглядом освещенные вспышкой лица и грозно произнес:
— Предательство, значит? На вашем месте, миз Фостер, я бы не стал так говорить. Я бы сказал, что МеТраКор пытается лепить людей по своему образу и подобию — короче, печатать их пачками, как поддельные банкноты: солдат, неспособных воевать, торговцев, не умеющих торговать, руководителей, понятия не умеющих, как управлять! И сдается мне, что ваше единственное занятие в Совете — это лизать задницы, зарабатывать очки, портить жизнь ребятам, которым вы в подметки не годитесь, и протирать штаны! Вы уж и не упомните, зачем вы здесь и зачем вообще некогда был создан МеТраКор. Так что нечего обвинять Истмана в предательстве только потому, что у него хватило смелости сказать правду. Ведь на самом-то деле выходит, миз Фостер, что преданными оказались все американцы на Осуми!
Фостер оправдываясь развела руками, словно пытаясь оправдаться:
— Но вы же знаете, что наши возможности более чем ограничены. Мы имеем право только на то, что предусмотрено Договором с даймё. Нашу безопасность должен был обеспечивать Рюдзи-сама. И всегда обеспечивал.
— Ха! — Эллис указал пальцем на купол. — Расскажите это каньцам.
— В данном случае, сэр, китайцы нарушают законы Ямато!
Снова послышались похожие на дыхание гигантского дракона раскаты залпов китайских орудий, вдавливающих защитные поля внутрь. К тому времени, как обстрел утих, не менее тысячи пустующих деревянных лачуг в трущобах превратились в уголья.
— Слушайте, а вам не кажется, что для политика несколько наивно вот так взять и тупо довериться законам Ямато?
— Нет — если б нам удалось одарить Рюдзи-саму, как предполагалось сделать.
— А заодно и усилить генераторы полей! И ежегодно проверять плексовую броню! И должным образом обучать своих людей, и держать на всякий случай поблизости боевую эскадру! Тогда вам не надо было бы думать, какую взятку всучить местному деспоту. И не было б нужды посылать человека за тридевять земель — аж на Альфу Южной Короны. — Он повернулся к Истману. — Что еще?
— Только одно, сэр, — криво улыбнулся Истман. — Мне нравится эта красная куртка. Я бы предпочел служить в войсках МеТраКора. Однако у них есть свои правила насчет того, кому и что следует делать и кого куда можно переводить.
— А мне нравится ход твоих мыслей, Истман. — Эллис взял у своего слуги самурайский меч и бластер. Бластер был флотского образца, внушительный и надежный. — Сынок, я не могу зачислить тебя в метракоровскую армию. Зато могу предложить участие в войне.
Истман с благодарностью принял оружие.
— Если это означает настоящую работу, сэр, я согласен! Тяжелая работа укрепляет тело. Я люблю работать. Особенно если знаешь, ради чего, знаешь, насколько важен результат и ты играешь далеко не последнюю роль. Одним словом, знаешь, к чему стремишься. Мне нравится, когда не остается времени на безделье. Не остается времени тосковать и подумывать о самоубийстве. Дело не дает человеку времени предаваться грустным мыслям.
— Я понимаю, что ты имеешь в виду, Истман.
— Да, и я благодарен пси за эту войну. Она воскресила меня. — Еще один пинок, и снова летят обломки плекса. Истман поднял самый большой из них и взвесил на ладони, прикидывая, стоит ли идти на окончательный разрыв с прежней службой.
— Это все Контролер Поуп, вы и ваши люди, — сказал он, разламывая плекс. — Только и знаете, что набивать свои карманы. Преступное разгильдяйство, вот что это такое!
— Еще одно слово… — начала было Фостер, но не договорила: над их головам снова громыхнуло, и в стене здания корпорации «Халид» появилась огромная дыра со рваными краями, а дерево неподалеку от строения вспыхнуло.
— Ладно, пора двигаться, — заметил в своей обычной пси-странной манере Эллис, и группа потянулась за ним, понимая, что здесь вот-вот случится нечто скверное.
Истман удержал Фостер за руку и прошипел:
— Миз Лицемерка, вы же сами учили нас — всего добивается только тот, кто умеет ждать, — Он сознавал, что не пройдет и недели, как Каноя-Сити будет захвачен. — Так вот. Ваша жалкая, грязная ложь нужна лишь для того, чтобы не позволить человеку поднять голову. Я работал на вас три года и каждый день думал о Совете и Контролере. О том, как паршиво вы руководите Анклавом. Но ни разу не осмелился высказать свое мнение вслух. До сих пор. Вы прогнили насквозь, Фостер, и скоро сыграете в ящик. Любому ясно. На вашем месте я бы остался здесь и дождался конца.
— Отпустите меня!
Истман презрительно отвернулся. Инспекционная группа двинулась дальше — осматривать следующую батарею. Фостер поспешила за коллегами, а Истман вернулся к своим людям. В то место, где только что стояли Эллис и сопровождающие, ударил очередной разряд.
— Нет, ты глянь-поглянь!
Истман улыбнулся своему саравакскому помощнику, что приветствовал его на торговом жаргоне, принятом в Каное.
— Добрая-добрая флотская пушка! И меч какой — круче некуда! Большим человеком стал наш босс!
— Ага! Теперь со мной шутки плохи!
Соратники принялись поздравлять Истмана, а тот с восторгом рассматривал подарки. В конце концов он сунул бластер под куртку, а меч, поскольку ножен не было, беззаботно заткнул за пояс. Потом помог своим людям укрепить станины и отрегулировать противооткатные механизмы. Возясь с системой управления стрельбой, он подумал: китайцы возьмут Каноя-Сити не позже, чем через неделю и тогда мы все окажемся в одном и том же дерьме. Так что плевать я хотел на последствия! А вслух сказал с восхищением:
— Ну и орел, этот Эллис Стрейкер! Настоящий мужик. Называет меня сынком. Ведь от кого другого я б такое обращение не стерпел, а на него грех обижаться. Рядом с ним я просто сопляк, обычный метракоровский мальчик на побегушках, словом — никто и звать меня никак. Клянусь, будь моим отцом он, а не…
Истман проглотил обиду, что кислотой жгла его душу. Саравакцы, конечно, не понимают, что он говорит, но рисковать нельзя. Ни в коем случае.
Неожиданно вспомнилась Аркали Хавкен, и вспышка примитивного чувства пронзила его существо. Дьявол, пси милостивое, как же она прекрасна! За одну-единственную ночь с ней он отдал бы все. Одну ночь, черт меня побери! Представить невозможно! Гладить эти волосы, снимать ее блестящие одеяния, видеть, как она томно заглядывает мне в глаза, ожидая поцелуя. С ума сойти…
С того самого дня, когда она появилась в Каное, все мужчины мечтали о ней. Красавица, самая богатая гайдзинская наследница в Ямато! Кто знает, может, теперь, когда поговаривают, что Хайден Стрейкер погиб, когда в городе творится черт знает что, найдется и для меня пусть крошечная, но надежда!
Раскатал ты губищу, Барб Истман. А знаешь, куда такие мечты заводят мужчину? Вот сохнешь ты по ней год с лишним, а приблизился ли к ней хоть на микрон? Облизнув губы, Истман ощутил на языке привкус альдегидов денатурированного плекса, пыли и солоноватого пота. Сам посуди! Подумать смешно, что Аркали Хавкен когда-нибудь полюбит такого увальня — та, которая смотрит сквозь тебя, как сквозь открытое окно. И вблизи-то увидел я ее лишь благодаря тому, что немного знаком с Хайденом Стрейкером. Всего лишь оказался с ней в одной комнате. Можно поклясться: едва ли она помнит меня.
Ну, черт побери, везет же некоторым! Одни рождаются красивыми и утонченными, а ведут себя, как настоящие аристократы. Только на таких обращают внимание девушки вроде Аркали Хавкен — а не на разных там сереньких чиновников МеТраКора. Не на таких неуклюжих пентюхов, как я. Моего брата просто не замечают, и от этого больнее всего. Хочется рвать и метать. Поэтому, стоит кому-нибудь мимоходом задеть меня, я тут же выхожу из себя.
Инспекционная группа уже двигалась обратно — тем же путем, что и пришла. Истман решительно двинулся навстречу Эллису Стрейкеру.
— Сэр! Мы засекли движение. Разрешите навести орудия на квадрат чуть выше канализационного стока, прицел 012.5, дальность 355.7; более точные данные для наводки я намереваюсь получить через метракоровскую базу данных.
— Какого черта позволять, сынок? Моего разрешения для таких действий не требуется. Ты здесь главный. Вот и делай, что считаешь нужным.
— Есть, сэр! Так точно, сэр!
Истман восторженно глядел на Эллиса, и Эллису был знаком такой взгляд. Парнишка считает меня героем, подумал Стрейкер. И он вовсе не дурак: рассуждает почти как я. Поэтому будем считать, что рассуждает верно!
— Тебя когда-нибудь оценивали, Барб Истман?
— В каком смысле, сэр?
— В смысле таланта. Пси. Ну, сам знаешь.
Истман опустил голову и уставился на носки своих ботинок.
— Нет, сэр, никогда.
— Что ж, Барб Истман, ты, наверное, прав, благодаря пси за то, что началась война, — вздохнул Эллис. — Это твой шанс. Ты тверд, ты умеешь думать. Продолжай в том же духе.
— Благодарю вас, сэр!
Эллис быстро пошел прочь, догоняя остальных членов группы. Он был доволен орудийными расчетами и своим выбором командира; причем, его даже удивила симпатия, которую он испытал к Барбу Истману.
Похоже, ты все-таки пси-чувствителен, думал он, уводя группу с укреплений. Хотя, что ни говори, все равно ты раб МеТраКора, и в мирное время рабом бы и остался. Еще два-три года, и они б выжали тебя как лимон, связали б по рукам и ногам, превратили в пучеглазого зомби. Или ты бы погиб. Да, мне много раз приходилось видеть такое, я знаю, как постоянное давление сминает дух даже самых сильных. Они постепенно спиваются или сходят с ума. Вот взять хотя бы Реда…
Что за напрасная трата самых лучших человеческих качеств! Жаль, не нашлось еще несколько таких ребят, как Истман. Жаль, что моя Реба не успела родить мне такого сына. Да, похоже, что эта война — конец для меня и для всего, что я имею. Но будь я проклят, если она не спасет для этого молодого человека.

 

18

Подсвечивая себе фонарем, Барб Истман переходил Каноя-Плаза. Мысли его всецело занимала проблема полной беззащитности северной стороны города, где под прикрытием прилегающих к городу трущоб китайцы могли скрытно установить мины или даже проникнуть в канализационные сети. Краем глаза он заметил силуэт человека, выбегающего из тенистой аллеи.
Истман посветил фонарем, чтобы получше разглядеть бегущего.
— Эй, ты! Ну-ка стой! Сатоятти!
Человек продолжал бежать. В этой, паническим бегством спасающейся от непонятной угрозы фигуре было нечто крысиное. Разве что, отчаянно размахивая руками, неизвестный бежал не от Истмана, а прямо на него. В темноте бегущий человек напоминал вечно недоедающего хини.
— Сатоятти! Да остановись ты, пси тебя возьми!
Истман положил руку на рукоять меча, но вытаскивать его не стал. Вместо этого он бросился навстречу, и беглец с размаху налетел на подставленное бедро.
— Итай! Яме насай! — крикнул Барб, хватая того за шиворот. — Куда это ты намылился? — Но, присмотревшись, он понял, что это старший сын Соломонов. Парнишка задыхался и был до смерти перепуган.
— Там солдаты!
— Солдаты? Где?
— Они сумасшедшие, сэр, пьяные, всех убивают!
Истман встряхнул мальчишку.
— Китайцы прорвались, что ли? Ты об этом?
— Нет, сэр! Это метракоровские охранники… Они хотят убить мою ма… Ее и всех остальных!
Истман ошалело уставился на ребенка.
— Где?
— В бункере! В бункере!
— Ты уверен? Ну-ка показывай. — Он побежал за мальчиком, на бегу осмысливая услышанное.
Повернув за угол, Истман наткнулся на два лежащих посреди улицы тела. Попытался поставить одного из лежащих на ноги, но тот снова повалился на землю. По знакам различия на куртках он понял, что это калифорнийцы, которых послали патрулировать канализационные стоки в северной части города. Барб поднял пустую бутылку из-под виски и тупо на нее уставился. Оба солдата мертвецки пьяны!
— Вот шкуры, будь они прокляты!
Мальчишка снова настойчиво потянул его за собой. Завернув за следующее здание, Истман увидел, как из развороченной прямым попаданием газовой трубы в ночное небо с ревом бьет двадцатифутовый фонтан пламени. Освещающий вход в подземный бункер. Тут он услышал крики.
Истман гаркнул мальчишке:
— Марш за подмогой!
— Я хочу…
— Сказано тебе, за подмогой!
— Но…
— Марш!
Лицо мальчика искривилось, будто он собирался заплакать, но, будучи воспитан в строгости, старшенький Соломон нашел в себе силы сдержаться и послушаться.
Когда Истман наконец осознал происходящее, его охватил ужас. Пьяные дезертиры напали на женщин, подумал он, а ведь там Аркали Хавкен! Клянусь пси, если они тронули хоть один волосок на ее голове, им придется десять тысяч раз заплатить за это! Барб отдал фонарь мальчику, а сам вытащил бластер и меч, справедливо предположив, что, возможно, действовать надо бесшумно. Крики ужаса ножом резали его сердце. Он оставил мальчика, строго-настрого наказав тому позвать кого-нибудь на помощь, и двинулся вперед. Пробравшись сквозь завалы перевернутой мебели, Истман спустился по ступенькам вниз, ко входу в бункер. Он знал: придется убивать.
Оказавшись внизу, Барб с облегчением увидел, что коридор озарен пробивающимся из бункера светом. Ощущение было такое, что он попал в преддверие ада. Два хохочущие дьявола злобно тыкали отомкнутыми штыками в женщин и девушек, приказывали им раздеваться, делали вид, что отпускают их и снова отшвыривали от изуродованной диафрагмы. Детишки в ужасе жались по углам, а их старшие сестренки с криками метались взад-вперед. Камера установленного в бункере перископа проецировала лишь голоизображение бушующего снаружи пожара, которое превращало бункер в истый ад. Влекомый застилающей глаза яростью, Истман двинулся вперед и инстинктивно взмахнул мечом. Клинок со свистом рассек воздух, перерубил горло ближайшему к нему солдату. Захлебываясь кровью, тот рухнул на пол, а его товарищ в изумлении уставился на умирающего.
Умри, подонок! — подумал Барб Истман, чувствуя в себе безграничную силу. Умри и смертью заплати за содеянное!
Второй солдат начал было разворачиваться, чтобы отразить неожиданное нападение. Не задумываясь ни на секунду, Истман вытянул руку; меч вонзился в живот дезертиру, и Барб тут же выдернул свое оружие, чтобы сократившиеся мышцы живота не зажали клинок. Второй солдат, не издав ни звука, корчась в мучительной агонии, опустился на пол.
Бластером Истман пока не пользовался, а оба противника не успели криком предупредить своих приятелей. С воплями, охваченные яростью женщины накинулись на умирающих, впились ногтями им в лица и глаза. Барб не удивился этому — возможно, из царящего в бункере гама.
Потрясенный увиденным, он двинулся дальше. Дошел до угла, за которым начиналось основное помещение бункера, прижался к стене и сжал бластер в левой руке. Он понимал, какая опасность ему угрожает, и знал, что действовать нужно как можно осторожнее. Из-за угла неслись крики. Сколько там солдат? Наверное, целая толпа негодяев, привлеченная запахом крови. А как они вооружены?
Выглянув, Барб увидел еще троих дезертиров, — распластавшиеся на своих жертвах, те исступленно срывали с них одежду, орали и били их, заставляя подчиняться. В одной из несчастных он узнал Аркали Хавкен, и сухой, жаркий воздух вдруг показался ему раскаленными угольями.
Женщина сопротивлялась из последних сил, но тщетно. Самый здоровенный солдат припер ее, уже обнаженную, спиной к колонне. Приятель насильника — маленький, похожий на крысу — стоял с другой стороны колонны и крепко держал жертву за руки. Бледное хрупкое тело Аркали извивалось из стороны в сторону, отчаянно пытаясь помешать верзиле раздвинуть ей ноги и овладеть ею. Она мотала головой, но насильник схватил ее за подбородок и впился в губы, чтобы заглушить крики. В какой-то момент солдат оторвался от своей жертвы, но закричать ей не дал: ударил по лицу, заорал, принялся угрожать штыком. Потом грубо схватил за грудь и сжал — так сильно, что бедная женщина дернулась от боли. Потом погрузил руку в золотисто-каштановые волосы между ног, а другой стал готовиться к завершению начатого.
Долгую секунду потрясенный жестокостью сцены Истман оцепенело наблюдал за происходящим. Мужчины овладевали полураздетыми женщинами на полу, на футонах, притискивали к стенам. Тела мертвых сестер Соломон, с ног до головы залитые кровью, валялись, как брошенные куклы. У лежащей рядом с Фаей Лорис было перерезано горло; невидящим взором она уставилась в потолок.
Истман перевел взгляд на верзилу, — по всей видимости, предводителя дезертиров. Разорванная до пояса, покрытая пятнами крови рубаха прикрывала бочкообразную грудь. Лицо было пьяно-расслабленным, из царапины на щеке сочилась кровь. Кровоточили царапины и на окровавленных ребрах и бедрах Аркали. В глазах насильника пылал яростный огонь; он спустил штаны, обнажив темный, возбужденный пенис, и взялся за него рукой. Аркали вскрикнула и конвульсивно задергалась, пытаясь высвободить руки, но второй дезертир держал ее мертвой хваткой; дожидаясь своей очереди, он насмехался над ее бессилием шептал ей на ухо всякие непристойности.
— Нет, пожалуйста! — истерично кричала Аркали, царапая ногтями колонну. — Нет! Я девственница! Не надо! Я девственница!
С диким ревом Истман бросился вперед и ударом меча раскроил голову держащему Аркали бандиту. Череп дезертира треснул, как тыква, и тот рухнул на пол.
Верзила молча отскочил от Аркали, не в силах оторвать взгляда от стального самурайского клинка. Его огромный возбужденный член мгновенно съежился и стал донельзя смешным и жалким.
— Сёко! — вскрикнул он. — Офицер!
Остальные дезертиры, смекнув, что творится неладное, подняли головы. Удвоив усилия, женщины выбрались из-под своих мучителей и бросились кто к детям, кто к неохраняемому теперь выходу. Солдаты вскочили на ноги.
Оцепеневшая от ужаса Аркали почувствовала, как офицер в красной куртке взял ее за руку, и вздрогнула, до сих пор не веря, что спасена. Ей казалось, что кошмару не будет конца.
Четверо пьяных солдат лихорадочно нащупывали свое оружие. Офицер отодвинул Аркали за спину и выкрикнул приказ на канойском диалекте, но солдаты, как загнанные в угол звери, вытаращенными глазами смотрели на бластер и не шевелились. Аркали наконец стряхнула с себя оцепенение; схватив одеяло, она стыдливо прикрыла наготу и попятилась. Босая нога угодила в лужу. Опустив глаза, она увидела, что это кровь человека, державшего ее за руки. Из раскроенного черепа сочилась бесцветная жидкость, ужасная рана обнажила мозг; открытые глаза безмолвно молили о помощи.
Аркали зажмурилась и хотела было закричать, но в ушах и без того не смолкал женский визг. Не сразу она поняла, что кричит сама. Тогда Аркали открыла глаза.
Офицеру грозила опасность.
Ее крик словно вывел дезертиров из ступора, и они сбились в кучу. Один, как дубину, сжимал ножку от стола, другой держал в руке паранг, третий подобрал с пола железяку, а верзила, что пытался изнасиловать Аркали, по-прежнему был вооружен штыком. До того солдаты стояли, прижавшись к стене, но теперь начали медленно, опасно расходиться в стороны, окружая Истмана. К ним постепенно возвращалась уверенность в своих силах и росло желание расправиться с молодым офицером. Истман водил стволом бластера туда-сюда, чтобы постоянно держать всех на прицеле.
Аркали услышала у входа топот множества ног. Ее охватила паника, она собралась было предупредить своего спасителя, но, обернувшись, увидела, как в бункер один за другим входят макау-калифорнийский сержант с бластером, братья Соломоны — тоже вооруженные, перепуганный мальчик… и ее отец. Отец, наконец-то! Джос бросился к дочери, запахнул на ней одеяло, крепко обнял ее. Последним, заполнив вход своим могучим телом вход, появился Эллис Стрейкер, помахивающий огромным тесаком.
Увидев его, дезертиры отшатнулись, в глазах появилось обреченное выражение, как у свиней на бойне — словно мерзавцы заранее знали, что их ждет.
— Дай ей свой бластер, — негромким, изменившимся голосом сказал Эллис Джосу Хавкену. — Пусть она сама свершит правосудие.
— Нет! Только не Аркали!
— Джос, это поможет ей залечить раны!
— Нет!
Некоторое время смотрел на Хавкена холодными, похожими на алмазы глазами, потом кивнул:
— Что ж, ты сам решил. Уходите, мы тут сами разберемся.
Джос Хавкен попятился, потрясенный увиденным и предчувствием того, о чем говорил Эллис. Аркали уже перестала кричать. Отец помог ей встать и повел прочь из бункера. По дороге она слепо перешагивала через окровавленные трупы. У самого выхода Джос поднял ее на руки и понес вверх по лестнице, благодаря пси за то, что дочь жива.
Внизу остались спасший ее молодой офицер, братья Соломоны, Эллис Стрейкер и дезертиры. Четверо против четверых, силы равны — все согласно требовал варварскому кодексу чести Эллиса.
Не успел Джос с Аркали на руках выйти на улицу, как из бункера снова донеслись крики. Кастрация началась.

 

19

Путь верхом до Мияконодзё был похож на сон.
Хайден Стрейкер путешествовал с охраной из пятидесяти всадников, госпожой Ясуко и Хидеки Синго-саном — вторым сыном префекта Кюсю и повелителя этого прекрасного мира, над которым реяли знамена самураев.
Хидеки Синго и Хайден ехали на двух самых больших лошадях — гнедых кобылах ростом по пятнадцати ладоней в холке, ухоженных, с богатыми расшитыми серебром попонами. В десяти шагах позади супруга ехала госпожа Ясуко — ее паланкин, представляющий собой чудо столярного искусства, несли шестеро сплошь покрытых татуировками и почти обнаженных носильщиков.
До самого отъезда из деревни Хайден не мог придти в себя. Рана на руке была перевязана шелковым платком, одежда покрыта засохшей кровью, а в голове все еще звенели яростные отголоски смертельной схватки. Ни о чем другом он думать не мог. Воспоминания о драке перемешались самым причудливым образом: вот госпожа Ясуко встает и склоняется над телом; содрогается тело хатамото, который мертв уже целую минуту; вот Стрейкер переворачивает его, чтобы вытащить из дома. А то, что наемник обмочился перед смертью, кажется ему вполне нормальным и даже комичным.
Хайден Стрейкер испытал жгучее чувство вины. Стыдно насмехаться над унижением, перенесенным человеком в момент смерти, подумал он. Как я мог? А ведь тогда это казалось донельзя забавным. И я смеялся, пси меня побери!
Хайдену смутно вспомнился — хотя это было гораздо позже — стоящий на коленях Синго-сан. Из носа у него течет кровь, в воздухе витает сладковатый запах тления. Голова Дэниела Куинна, вздувшаяся на солнце с мраморно-белой кожей, похожа на голову толстого мальчишки.
Подозревая, что амигдала, подобно монете Харона, спрятана во рту Куинна, Синго-сан отважился лично вскрыть могилу и разжать мертвые челюсти. Когда же под распухшим языком кристалла не оказалось, он в ярости удалился, предоставив другим снова зарывать тело и произносить над могилой прощальные слова… Впрочем, Хайден уже не помнил, что он тогда говорил. Помнил только, что землю — рыхлую темно-коричневую вулканическую породу — он тщательно утрамбовал, а потом, стоя перед заново установленным треножником, повторил свою клятву.
Стрейкер потряс головой. В голове ощущалась тяжесть, точно с похмелья. Неужели меня так опьянило убийство? Ну ничего, кажется, я понемногу отхожу.
В недвижимом воздухе над деревней был разлит запах, который ни с чем не перепутаешь: вонь горелого мяса. От двух костров — одного для сына старосты, второго для хатамото — в небо поднимались два столба черного дыма, сливающихся воедино высоко над соломенными крышами хижин.
Никто из всадников даже и не взглянул на погребальный костер своего бывшего предводителя. Лишь пожилой разведчик Мори-сан, самый старший среди воинов, закаленный долгими годами верной службы, уделил погребальному костру внимание — пустил в его сторону длинную струю слюны.
Когда колонна свернула к реке, Хайден Стрейкер вновь задал себе вопрос: почему же так странно повела себя охрана даймё? У всех на глазах бросившись на Хайго Годзаэмона и убив его, он считал что совершает самоубийство. Самураи были вооружены, находились совсем рядом, но никто и пальцем не пошевелил, чтобы помочь своему предводителю. Они просто подошли поближе и наблюдали за происходящим так, точно стали свидетелями заурядной уличной потасовки. Покачиваясь в седле, Хайден непрестанно раздумывал над этой загадкой. Допустим, все было бы наоборот. Что сделали бы метракоровские солдаты, ну, скажем, на Сеуле, если б увидели, как японский торговец убивает их полковника? Трудно представить себе американских солдат, тупо глазеющих на такую сцену — будь нападающий хоть любовником супруги самого Контролера Сеульского Анклава!
Здесь не Сеул, одернул себя Стрейкер. И наши правила здесь неприменимы. Это Ямато, Квадрант Кюсю; если хочешь сдержать клятву, то лучше поскорее понять законы Ямато и поступки самураев.
После убийства госпожа Ясуко бросила на Хайдена торжествующий взгляд. В глазах ее все еще полыхала жажда убийства. Затем японка поблагодарила его. То же сделал и Синго-сан, — правда, неохотно. Из носа у него все еще шла кровь, но он вел себя так, будто ничего не случилось. А охрана в наступившей гнетущей тишине покорно, выжидающе смотрела на Хайдена.
В тот момент Стрейкеру было не до них. Ведь он только что убил человека — пусть и по необходимости, но все равно он испытывал к себе глубокое отвращение. Злодеяние оказалось слишком простым, быстрым и будничным.
Как в трансе, чувствуя лишь пульсирующую в рассеченной ладони боль, Хайден удалялся от пережитых им в деревне кошмаров. Только на природе он постепенно пришел в себя и смог обратить внимание на расцветающую, как лотос, плодородную землю. Сочную зелень тянущихся вдоль реки Оки рисовых полей пересекали редкие темные отмели, где в воде пережидали дневное пекло буффалоиды. Центром сей отрадной картины, несомненно, была широкая мелководная река; вода блестела на солнце, тут и там виднелись фигурки возделывающих поля женщин в разноцветной одежде.
Отряд проезжал мимо земляных дамб, кучек крытых соломой домишек и огромных желтоватых листьев плантайнов, увешанных зелеными кулаками еще незрелых плодов.
Под лучами безжалостного светила дневная жара нарастала, на небе появилась похожая на бельмо дымка, становилось все тяжелее дышать. Наконец красноватое солнце нырнуло в дымку за холмами, и Хайден Стрейкер понял, что на Осуми со дня на день начнется сезон дождей.
Однажды небо затянут тучи, исчезнет невыносимая духота и дороги станут совершенно непроходимыми. Запрет на использование техники почти во всех районах Осуми, кроме Анклава, был введен императорским эдиктом. И никто, ни один человек, ни при каких условиях не смел его нарушить. В том числе и разбойники. Следовательно, при неблагоприятных обстоятельствах он, Стрейкер, запросто может застрять тут, в чуждом ему мире, на целые месяцы — чужак, ничего не понимающий не только в здешней жизни, но даже и неспособный разобраться в самом себе.
Он оглянулся на спутников, с горечью отметив про себя, насколько медленно колонна движется колонна. Особенно его раздражал громоздкий, неуклюжий паланкин-каго — в его глазах выглядящий узницей для госпожи Ясуко. Паланкин представлял собой занавешенный со всех сторон экипаж для путешествий, но не катящийся на колесах, а подвешенный на толстом зеленом бамбуковом шесте.
По горам и равнинам Осуми не имеет права передвигаться ни один колесный экипаж. Для них и дорог-то никогда не строилось — обитатели Осуми пользовались узенькими, петляющими тропинками, повторяющими неровности ландшафта, которые годились разве что для босых человеческих ног, лошадиных да козьих копыт. Крестьянам колеса ни к чему — баловство, да и только. Самураям тоже — они и так везде могут проехать верхом, а в случае крайней необходимости, в их распоряжении и воздух.
Разобранное на навьюченные на лошадей составные части каго всадники привезли специально для госпожи из самого Мияконодзё. Бывая в японских кварталах Сеула и Каноя-Сити, Хайден много раз видел подобные транспортные средства: на них частенько разъезжали богатые американские торговцы — в основном для того, чтобы «сохранить лицо» перед местными купцами и ростовщиками, для которых в жизни не было ничего важнее «лица». Правда, отец Хайдена никогда не пользовался носилками, громогласно заявляя, что позволит везти себя шестерке носильщиков только в последний путь или если его заморозят — короче, когда ему будет все равно.
Ты на Осуми, снова напомнил себе Хайден. Это единственный и общепринятый здесь способ путешествовать, не считая, конечно, кура — «седла боевого тигра», который предпочитали уважающие себя аристократы Ямато. Лучше б они чаще меняли носильщиков, думал он, тогда бы скорость передвижения значительно увеличилась. Да и всадники могли бы помочь: сменяй они носильщиков, паланкин все время находился бы на отдохнувших плечах. Может, стоит предложить?
Стрейкер взглянул на Синго-сана. Японец молчал все дорогу, столь умело и почти незаметно направляя скакуна, что производил впечатление еще более неприступного и заносчивого человека.
Лошади оказались на удивление выносливыми. В свое время их завезли на Осуми с Домашних Миров, где принцы императорской крови, правящие несколькими планетами в системе Киото, выводили новые породы с помощью генной инженерии. У этих лошадей были крупные уши, при малейшем звуке тут же прижимающиеся к голове. Они считались исключительно сильными, но отличались скверным норовом, доставшимся по наследству от арабских прародителей.
— Красавица, — обратился Хайден к Синго, ласково ероша гриву своей лошади. — Говорят, эта порода пошла от жеребцов, уцелевших после крушения одного из кораблей. Их скрестили с местными кобылами…
Вместо ответа Синго бросил на спутника ненавидящий взгляд и отвернулся. Хайден Стрейкер понял, что для японца фраза его прозвучала двусмысленно и Синго воспринял ее как оскорбление.
Ну, пси тебя подери… Пси подери вашу манеру думать и говорить загадками, подумал американец, взбешенный реакцией Синго. Да, а заодно пси побери твои подозрительность и ревность по отношению к жене. Ты неусыпно следишь за ней, словно ястреб, а ко мне относишься как к лезущему не в свое дело пройдохе. Хотя, клянусь пси, она во всех отношениях стоит десятка таких, как ты. И я с удовольствием отбил бы ее у тебя — просто ради того, чтобы избавить от твоего общества!
Взрыв сердитых мыслей немного привел его в себя. Хайден выпрямился в седле, чувствуя, как постепенно возвращается способность размышлять здраво. Скоро они благополучно доберутся до Мияконодзё, и проблема амигдалы будет решена.
Аркали, где ты? — промелькнуло в голове. Чем занимаешься? Думаешь ли обо мне? Надеюсь… И, если ты можешь услышать мои мысли, то верь: очень скоро я снова окажусь в обществе нормальных людей и мы с тобой, моя ненаглядная, тут же поженимся. Может быть, тогда все вернется на свои места и я стану прежним.
Ему вдруг стало противно от этих благоглупостей, и он постарался отогнать от себя мысли об Аркали.
Вечером отряд проезжал через городок Хараки, все жители которого, побросав вечерние дела и выбежав на улицы, бросились ниц и ждали, пока колонна не проедет мимо. После Хараки, проехав еще немного, они остановились на постоялом дворе, поужинали и разбили возле него лагерь. Из паланкина-каго наконец появилась госпожа Ясуко. На ней был наряд, которого Хайдену еще не доводилось видеть: длинное, до пят кимоно, но на сей раз из более легкой, более эластичной шелковистой ткани, спадавшее изящными складками до самой земли. В руках Ясуко держала искусно инкрустированную шкатулку с принадлежностями для письма — одну из тех женских вещиц, которые она взяла с собой в дорогу.
Хайден долго смотрел на госпожу. Усевшись за стол, та вытащила лист из волокнистого, напоминающего бумагу материала, развернула его, приготовила тушь. Затем начала писать. Движения ее руки, выписывающей значки хираганы, были точны и изящны. Писала она колонками сверху вниз, слева направо.
Хайден еще несколько минут наблюдал за ней, пока Ясуко не заметила его и не отложила кисточку. Затем, проследив направление его взгляда, она посмотрела туда, где стражники разбивали лагерь. Младшие воины то и дело криками подгоняли несчастных, устанавливающих палатки слуг с постоялого двора-рёкана. Потом Ясуко поняла, что американец чем-то смущен.
— Если они мешают вам, мистер Стрейкер, вы должны без колебаний наказать их. Не следует терпеть неповиновения.
Он задумался над ее словами, потом сказал:
— Нет, госпожа, они нисколько меня не беспокоят.
— В таком случае, можете ничего им не говорить. — Она сделала паузу. — Сейчас мы в полной безопасности. Они не станут сводить с вами счеты.
Поняв, что Ясуко слегка подтрунивает над ним, Хайден почувствовал себя задетым.
— Само собой. Ведь это вы пытались убить Хайго Годзаэмона. Они же видели, что вы первой бросились на него.
— Ну что вы, я всего-навсего женщина. — Она помолчала, дожидаясь когда мимо пройдет один из стражников, а возможно, и давая Хайдену время оценить иронию своих слов. Затем Ясуко перешла на английский: — Вы просто не понимаете. Это люди типа ронинов. Наемники. Профессионалы низшего класса… как бы это выразиться… что-то вроде дешевых проституток седьмого разряда. Они служат тому даймё, который платит больше, и слушаются тех командиров, которых боятся. Поскольку они никому не преданы, верность их сродни верности банных шлюх.
— Нет, я все равно ничего не понимаю.
Она рассмеялась.
— С их точки зрения, мистер Стрейкер, вы были достаточно хитры, чтобы отвлечь внимание Хайго Годзаэмона, подослав к нему женщину. Именно вы нанесли ему смертельный удар, к тому же — мечом самого Синго-самы. Не думайте, что они не поняли значение этого факта. Ничего подобного. Следовательно, по мнению этих людей, вы избавились от их последнего командира вполне законным образом, и притом даже более чем оригинальным способом.
Хайден недоуменно почесал в затылке.
— Но ведь он был офицером, их командиром!
Ясуко пожала плечами.
— Ну и что? Просто они боялись его. А вы его убили. Соответственно, то, что раньше принадлежало ему, теперь принадлежит вам. И до тех пор, пока кто-нибудь не сместит вас, они будут следовать за вами.
Хайден ощутил, что его снова охватывает страх: хотя парадоксы Ямато и спасли ему жизнь, странные обычаи японцев оставались для американца совершенно непонятными. Сейчас он снова чувствовал себя мальчишкой, вынырнувшего на поверхность после первого в жизни прыжка в воду.
Я действительно ударил мечом Синго-самы, подумал он, но совершенно не вкладывал в этот удар какого-то особого смысла. Почему же они так странно толкуют все это? С ума посходили все, что ли? Я много лет прожил на Осуми, среди местных жителей, но никогда до конца их не понимал. Конечно, обитатели японских кварталов Каноя-Сити и выглядят не так, как мы, и ведут себя совершенно иначе, но в душе я всегда был уверен, что думают они точно так же. А теперь получается, что я был неправ. У них кардинально другой образ мыслей. Неудивительно, что мне с превеликим трудом давался их язык, полный многозначительности и метафор. Сам образ их мыслей полностью отличается от нашего. Пси помоги мне, когда мы доберемся до Мияконодзё! Что же со мной будет? Боже милостивый, да ведь они меня там живьем съедят!
Хайден оглянулся через плечо на устраивавшихся на ночь воинов. Они расстегнули свои лязгающие доспехи-харамоки, сняли нашейные пластины и наплечники-соде, но ни один К Стрейкеру не подошел. Может быть, подумал Стрейкер, госпожа Ясуко имела в виду, что надо отдать им какие-нибудь распоряжения? Но будут ли они мне повиноваться?.. Потом Хайден вспомнил, сколь тонко она выразилась насчет «смещения», и задумался, не питает ли кто-нибудь из воинов честолюбивой мечты о повышении.
— Не забывайте, вы — лучший стрелок МеТраКора, — сказала она, и в ее голосе ее вновь послышались насмешливые нотки. — Вы можете убить любого с тридцати шагов. Впрочем, сейчас, наверное, уже с пятидесяти. А теперь прошу прощения: я должна идти.
В эту ночь, лежа в отведенной ему крошечной, площадью в три циновки каморке, Хайден никак не мог заснуть. Наконец он встал и, наплевав на запрет выходить на улицу, долго сидел на крыльце трактира — слушал доносящееся из темноты кваканье лягушек. Не спалось ему из-за того, что амигдала опять лежала у него в кармане и глотать ее во второй раз почему-то не хотелось. Вставал Стрейкер только дважды: в первый раз — чтобы взглянуть на сверкающие над головой звезды, а во второй — чтобы тщательно обследовать кучу вещей, ранее принадлежавших Хайго Годзаэмону, а теперь по наследству отошедших ему.
— Ах ты, сукин ты сын! — прошептал он. — В жизни не поверю, что такой крутой хатамото, которому плевать на императорский эдикт, который знает, что есть возможность завладеть амигдалой, положится исключительно на слепой случай.
В конце концов Хайден нашел то, что искал: изящный компактный бластер «Вессон-216i», спрятанный в левой боковой пластине-кохире доспехов — там, откуда Хайго Годзаэмон всегда сумел бы выстрелить незаметно и тем самым в очередной раз подкрепить репутацию искусного и безжалостного убийцы.
Стрейкер вытащил обойму с шестью крошечными аргентиумовыми цилиндриками, вставил их в свои собственные бластеры и, только положив оружие рядом с собой, заснул, наконец, крепким без сновидений сном.

 

20

На следующее утро Хайдена Стрейкера разбудило конское ржание. День, как и вчерашний, выдался нестерпимо душным. И если б не редкие дуновения прохладного ветерка с моря, зной был бы оказался бы губительным. На жаре зверски зудели руки и шея в тех местах, где их искусали вездесущие ка.
Ближе к полудню отряд добрался до очередного огромного бамбукового водяного колеса — с тринадцатью лопатками, окруженного целой сетью канавок, — свернул в сторону от реки и по дороге, которой обычно пользовались синтоистские паломники, двинулся на северо-запад, к Кин-Су — Золотой Скале. Когда всадники начали долгий подъем в горы, Хайден Стрейкер повернулся к пожилому начальнику разведчиков и жестом подозвал к себе. Мори-сан с готовностью повиновался, и Хайден изложил ему свою идею — использовать хотя бы часть всадников, например, ту дюжину, что прикрывала тыл, в качестве дополнительных носильщиков каго.
Изборожденное морщинами лицо старого разведчика сморщилось еще больше. Голову его украшал видавший лучшие дни черный лакированный шлем, а лицо — большие обвислые усы. На воину ему было около шестидесяти, и для своей профессии он был староват. В ответ на предложение Хайдена он промолчал.
— Хорошо, — сказал Стрейкер, — тогда приказываю тебе объяснить мне ситуацию.
— Хай. — Мори-сан резко выпрямился и уставился вдаль, словно встав по стойке «смирно», хотя и находился в седле.
— Итак?
— Прошу прощения, но то, что вы предлагаете, вовсе не есть решение проблемы, — сказал Мора-сан на осумском хогене.
— Почему?
Разведчик смущенно потупился.
— Прошу прощения, но подобный приказ людям по нраву не придется.
— Отчего же?
— Не понимаю вас, господин…
Несмотря на растущее раздражение, Хайден попытался говорить спокойно:
— То есть ты хочешь сказать, что они откажутся выполнять приказ и не будут нести паланкин?
— Никак нет, господин, будут!
— Тогда в чем же дело?
— Они самураи.
Последовала долгая пауза.
— Сам знаю. Ну, самураи, и что?
На сей раз старик, кажется, понял:
— Для них это вопрос чести — делать только то, что подобает самураям.
— Но ведь у них есть руки и ноги, как у всех нормальных людей.
— Вы совершенно правы, господин. Но есть еще и достоинство. Не подобает им нести паланкин. Для этого существуют носильщики.
Хайден Стрейкер кивнул:
— А если я прикажу? Они откажутся?
— Откажутся? Нет, это неслыханно.
— Тогда что же произойдет?
Мори-сан с трудом подбирал слова:
— Они покроют свои имена несмываемым позором. Каждый станет спрашивать себя: почему именно его вы подвергли такому унижению? Чем он провинился? И, возможно, некоторые попросят изволения покончить с собой.
— В жизни не слыхал ничего более невероятного.
Хайден фыркнул, усомнившись в словах старика, но, тем не менее, отпустил его, и тот снова занял свое место в колонне. А Стрейкер начал подозревать, что в Ямато вообще невозможно совершить ничего, что не соответствовало бы Пути Воина, даже если от этого поступка будет зависеть твоя жизнь.
К полудню отряд добрался до Кин-Су и сделал привал на окраине города — отдохнуть и перекусить. Это Золотая Скала, объяснил Стрейкеру разведчик, крупнейший синтоистский центр на планете, одно из семи святейших мест во всем Кюсю, со священной сосновой рощей и множеством храмов. Хайден Стрейкер сразу же почувствовал необычайный магнетизм этого места. Будто он вдруг оказался в водовороте религиозного преклонения, измерить глубину которого человеку, вроде него, было не по силам.
Когда во время следующего привала он сообщил о своих ощущениях Ясуко-сан, та прикрыла лицо веером:
— Люди приходят сюда, чтобы пообщаться с одним из семи богов счастья. Кин-Су получил свои имя в честь огромного ауриумового самородка, что находится в здешнем храме. Надеюсь, теперь вам понятнее?
Город заполонили тысячи паломников, на голове каждого красовался символ бога Дайкоку — белая повязка-хатимаки с нарисованными на ней мешком риса и молотком, поэтому Синго решил объехать это селение стороной, дабы не застрять на улицах, запруженных тележками, полными людей — людей, которые неизбежно бросились бы самураю, чтобы проявить утомительную покорность. Незадолго до наступления заката Синго велел остановиться у выбранного им постоялого двора, приблизительно в шести ри от города, и приказал очистить его от посторонних. После чего, целый день не покидавший седла самурай взял трех человек для охраны, лично обошел и проверил все помещения, а затем удалился в близлежащую бамбуковую рощу, чтобы облегчиться.
Хайден Стрейкер уселся возле каменного светильника. Неспокойно было по ночам в этих местах, которые заставляли усомниться в мудрости эко-программ терраформистов. Здесь, как рассказал ему старый разведчик, в лесной глуши и в пыльных руслах пересохших рек частенько встречались гнезда гамадриад. Эти змеи порой достигали небывалой шестнадцатифутовой длины и, притом, не душили свои жертвы, сдавливая кольцами собственного тела и ломая кости. Нет, «королевские кобры» были родом с Древней Земли и практически ничем не отличались от своих предков, некогда обитавших в джунглях несчастной планеты. Ядовитые, с раздувающимися «капюшонами» эти чудовища могли для удара подниматься на высоту, вдвое превышающую рост человека, могли скользить по земле быстрее скачущей галопом лошади и совершенно не боялись людей. В отличие от большинства других змей, отметил разведчик, эти нападали первыми. «Потому, гайдзин-сама, что так уж они устроены. А питаются они другими гадами».
— Зачем терраформистам понадобились такие твари, а, Мори-сан? Вы никогда не спрашивали себя? Зачем создавать экосистемы, в которых присутствуют москиты и животные-людоеды, почему в райском саду обязательно должен присутствовать змий?
— Прошу прощения, гайдзин-сама, я что-то не понимаю вас.
— Ладно, Мори-сан, пустое. Это я так…
Хайден отошел на десять шагов в темноту, затем вернулся. Сегодня, подумал он, наверное, лучше будет всю ночь провести в комнате… Но сначала, пожалуй, неплохо бы выпить ча.
Чайный домик стоял чуть на отшибе. Невысокие кедровые двери бесшумно скользнули в стороны. Стрейкер разулся и вошел, чуть пригнувшись, как, по его наблюдениям, обычно входил Синго-сан.
Ясуко-сан уже сидела внутри, настолько утонченная, настолько изящная, что Хайден тут же почувствовал себя тупым увальнем.
— Надеюсь я не побеспокоил вас? — спросил он.
— Нет-нет, милости прошу, входите.
У расположенного в центре помещения очага лежали четыре циновки-татами. Хайден уселся на одну из них, скрестив ноги, и бросил взгляд на уютно краснеющие под чайником угли. Он решил воспользоваться отсутствием Синго-сана и перемолвиться парой слов с госпожой Ясуко. После событий в Курихаре американец чувствовал к этой женщине такое доверие, что мог говорить совершенно откровенно. Тем более, что откровенность была ему на руку: с одной стороны, госпожа Ясуко могла стать его проводником и единственным союзником в этом чужом мире, а с другой — он так и не сумел измерить глубину ее ума, тогда как рисковать, еще больше злить ее супруга Хайдену вовсе не хотелось.
— Похоже, наступила самая приятная часть дня, — как можно вежливее сказал он.
Некоторое время японка молчала, затем все же ответила, хотя и несколько натянуто:
— О да, мистер Стрейкер. Чаепитие — это подлинные сердце и суть цивилизации.
После чего она вновь занялась расставлением перед собой всех необходимых для правильного приготовления чая принадлежностей — фарфорового сервиза, бамбуковых веничков и чашки — так, как ее учили в детстве. Церемония обладала своей эстетикой и приводила ее в душевное равновесие. То был чудесный, безмятежный оазис дзена посреди исполненной скорби Вселенной…
— Ага. Денек выдался длинный, жажда прям вусмерть замучала.
Вся ее сосредоточенность развеялась как дым. Госпожа Ясуко, будто внезапно разбуженный во время ночной прогулки лунатик, растерянно заморгала:
— Прошу прощения, что вы сказали?
— Утомительный, говорю, выдался денек.
— На Осуми лучшее время дня — это утро и вечер: солнце не так печет.
— А вам что больше нравится? — спросил Хайден. — Восход или закат?
Японка оторвалась от ритуала приготовления чая и взглянула на собеседника ясными, проницательными глазами.
— Рассвет я люблю за то, что это как бы обещание дня. Сумерки же милы мне тем, что сулят ждущий впереди вечер… а в моем родном мире вечера всегда исполнены музыки, смеха и осенены небесными звездами.
Стрейкер понимающе кивнул и потянулся, прогоняя из мышц накопившуюся за день усталость.
— Похоже, ваш мир, госпожа, чудо как хорош.
— Так оно и есть, мистер Стрейкер. Это мир созданный для женщин. Придворный мир даймё. И там есть все, в чем может нуждаться или чего может желать женщина.
Хайден слушал, как она говорит — мягко, и в то же время очень отчетливо выговаривая каждое слово — и отметил, что сейчас в ее голосе не было присущей ему живости.
— У вас, госпожа, превосходное американское произношение.
— А вы говорите на нашем языке, что для гайдзина большая редкость.
Он постарался как можно вежливее поблагодарить за комплимент:
— Благодарю вас, но, должен признаться, я вовсе не считаю себя чужеземцем.
— Американцы — суматошный народ, не правда ли? Нация эдаких небесных кочевников. Они совсем не похожи на другие народы, которые нам давно следовало бы научить правилам поведения. Несмотря на все наши усилия, ни китайцы, ни корейцы наших уроков не усвоили. Так можно ли ожидать, что американцы поймут наши наставления? — Она едва заметно переменила позу. — Интересно: теперь, когда китайцы начали войну, покинут ли американцы покинут Осуми?
— Не знаю.
— Ах да, как же я могла забыть! Вы не можете ничего знать об американцах. Ведь формально вы — подданный Ямато. Тем не менее, о Ямато вам тоже ничего не известно. Скажите, мистер Стрейкер, что же вы тогда знаете?
В ответ на неожиданно ехидный вопрос Хайден улыбнулся:
— Двадцать лет я провел на Осуми и в некоторых других местах; у моего отца есть дома в Каноя-Сити и на Сеуле, а на борту отцовских кораблей мне довелось посетить много миров Зоны. В космосе я провел едва ли не половину жизни. Вот и получается, что понемногу мне известно о множестве миров, но ни одного из них не знаю как следует. Кроме, разве что, Сеула.
— Ах да, Сеул. — Теперь голос японки звучал несколько отстраненно. — Вы рассказывали моему мужу, что именно там вас обучали японскому. Но ведь Сеул вряд ли можно назвать японской планетой, равно как и Каноя-Сити — японским городом.
— Вы так считаете?
— Да, так. — Она говорила искренне. — Проживи во всех этих местах хоть по тысяче лет, все равно вы остались бы гайдзином. Скорее всего, вы из тех чужеземцев, которые не могут ни как следует узнать, ни понять Ямато.
Это замечание расстроило Стрейкера. Кому-то другому столь высокомерие могло показаться оскорбительным, но он-то знал, что госпожа Ясуко говорит чистую правду — так, как понимает ее, и за одно это она заслуживает уважения.
— Возможно, вы правы, — сказал Хайден, подумав, что самураи, должно быть, с рождения не могут не смотреть на других свысока. Чувство собственного превосходства было для них так же естественно, как и их мечи. Оставалось только надеяться, что подобные мысли никак не отразились у него на лице.
— Очень жаль, если мои слова обидели вас, — заговорила Ясуко.
Он откашлялся и бросил взгляд в сторону бамбуковой рощи.
— О, нет, госпожа. Просто я… — Он запнулся. — Просто иногда я завидую людям, которые знают свое место в жизни. Тем, кто сумел найти себя. Тут вам повезло. Я едва помню мир, в котором родился. А рос я в совершенно диких местах, где нет ясных законов и где человечеству непонятно, каким путем развиваться дальше. На мирах Зоны свои собственные обычаи, но миры эти изолированы, и поэтому пытаются заимствовать культуру других народов. Я рос на кораблях и в космопортах тысяч пограничных миров. У меня не было ни дружной семьи, ни места, которое я мог бы назвать домом. Я знаю азы двадцати языков, но ни одним из них не владею в совершенстве… Я никогда не задумывался об этом, но сейчас мне кажется, что человека вроде меня действительно можно назвать космическим кочевником. Напрочь лишенным корней.
— Дерево без корней не будет плодоносить, — с гордостью заметила Ясуко. — У нас, японцев, всегда были корни. Мы происходим от народа, населявшего Японские острова Древней Земли. Те острова являлись не более, чем цепочкой скал, протянувшейся посреди океана… Но Япония веками считалась крупнейшим из земных островных государств. Наши люди всегда были земледельцами, а море было для них прериями. Известно ли вам, что наш император — прямой потомок бога солнца? Да, мистер Стрейкер, нынешняя династия правит Ямато триста лет, но корни ее уходят в прошлое на несколько тысячелетий. Мы вышли из Страны Нихон, чтобы завоевать эти миры и сделать их своими. Вам следует понимать: мы никому не позволим указывать нам, что делать.
Хайден осторожно кивнул, очарованный горделивым достоинством ее слов. Впрочем, закончив пламенную речь Ясуко заметно расслабилась. Ее тонкие пальцы переплелись, обхватили колено. Стрейкер заметил, что ногти ее не накрашены, и почувствовал источающий японкой тончайший, похожий на запах жасмина аромат. Когда она наклонилась, чтобы налить в чашку немного кипятка, перед его глазами блеснули, переливаясь, складки кимоно.
— Мне кажется, вам очень хочется добраться до Мияконодзё, — заметила Ясуко.
— Да.
— В таком случае, да будет мне позволено дать вам два совета: во-первых, вы должны верить в свою судьбу, а во-вторых — научиться терпению.
— Постараюсь запомнить.
— Терпение, согласно нашему Пути, главное достоинство человека, причем достоинство, значительно превосходящее все остальные. Никогда не забывайте, что Ямато — это целая Вселенная, но Вселенная в себе. В ней ничто никогда не меняется. Здесь пси существует в первозданном виде. Время в этой Вселенной исчисляется не днями, не годами и даже не поколениями, а оборотами Космического Колеса. — Она помолчала, будто раздумывая, какие еще сокровенные тайны можно открыть чужеземцу, затем отвернулась и продолжала: — Даже здесь, мистер Стрейкер, в этом нашем мире, можно встретить бессчетное количество примеров терпения. Я собственными глазами видела в храмах Нинокаты цепь между двумя скалами, отстоящими друг от друга на целое ри. Так вот, эта цепь вырезана из цельного камня. Вряд ли вы в состоянии представить себе уровень мастерства создавшего ее искусника, и уж тем более вам ни за что не оценить безграничность его терпения.
Она наклонилась вперед, и в ее глазах заиграли отблески огня. Голос ее звучал таинственно:
— Если хотите знать, неподалеку отсюда есть святилище, соединенное лестницей из двадцати одной ступеньки с озером, куда каждый год впадает Ама-но-Гава.
Хайден с недоумением посмотрел на собеседницу:
— Но ведь Млечный Путь не настоящая река. Это просто обман зрения — диск нашей Галактики, видимый нами изнутри. И если его иногда и называют Небесной Рекой, то в переносном смысле. Как же может эта река куда-то впадать?
— Каждый год в ночь Холодной Росы — девятого октября по вашему универсальному времени — сюда прибывают тысячи паломников, чтобы окунуться в озеро. Когда их собирается достаточное количество и в полночь они погружаются в священные воды, то с удивлением замечают, как вода постепенно, ступеньку за ступенькой поглощает ведущую к святилищу лестницу. Поверьте, это самое настоящее чудо.
— Вовсе нет, госпожа, — с улыбкой сказал Стрейкер. — Это самое обычное следствие закона Архимеда. Конечно же, когда толпа людей погружается в озеро, уровень воды поднимается. То же самое, что нагружать качающуюся на волнах лодку — она постепенно…
— Прошу, выслушайте меня, — перебила Ясуко, по-прежнему спокойная, как Будда. — Выслушайте меня душой, а не ушами. Вы всего лишь должны поверить, что пси здесь совсем не такое, как у вас. Здесь магия Синто существует на самом деле. Поверьте в это, мистер Стрейкер, для своего же блага.
— Прошу прощения, госпожа, я просто хотел сказать, что в соответствии с законами обычной физики…
Ее глаза нетерпеливо блеснули.
— Если не хотите верить, вспомните, что привело вас сюда. Не что иное, как вера в синтоистскую магию камня! Если б не магия, большой кристалл, который вы называете амигдалой, вряд ли понадобился бы Рюдзи-саме, и вы б здесь не оказались!
— Ну, это-то по крайней мере правда, — примиряюще пробормотал Хайден, отметив, что японка говорит все громче и громче: вернувшийся из рощи Синго-сан может услышать их разговор.
— Мистер Стрейкер, мы, обитатели Ямато, считаем, что человек должен не только отстаивать свои законные права, но и исполнять свои обязанности. — Ясуко выпрямилась, и лицо ее озарило неподдельное чувство гнева. Ее выводили из себя невежество и равнодушная вежливость американца, от которых в душе закипала ярость. — Мы, как и вы, считаем, что человек должен стремиться познать мир внешний, но не менее важно познать и мир внутренний. Поверьте, одно неотделимо от другого. Нужно стремиться и к тому, и к другому. Двигаясь одним путем, ничего не добьешься. Следуя же одновременно и по той, и по другой дороге, познаешь и то, и другое.
Хайден улыбнулся:
— Ваша философия, госпожа, по-видимому, и очень древняя, и очень возвышенная.
Тут он вспомнил, как отец самодовольно отзывался о самурайском кодексе:
«Пойми, сынок, их интересуют только правительство, боги, отвага и гены, причем, именно в таком порядке. Ну, если хочешь, можешь добавить сюда и оружие. И всего этого у японцев имеется в избытке, вот только, благодарение пси, с последним пунктом слабовато. А головы их забиты идиотской версией конфуцианства, давным-давно скисшего и протухшего от многовекового бормотания синтоистских жрецов. Так что советую держаться от них подальше…»
Глаза американца и японки встретились.
— В Ямато многие вещи необъяснимы с позиций вашей науки. Это действительно так. Прибыв в Мияконодзё, вы должны думать по-нашему, поскольку, продолжая рассуждать как гайдзин, вы никогда не добьетесь успеха.
— Позвольте поблагодарить вас за совет, госпожа.
Тон ее резко изменился:
— Я думаю, в Мияконодзё мы прибудем завтра.
Хайден пристально посмотрел на Ясуко, не понимая, что она хочет сказать. В этот момент на пороге появился Синго-сан, и они замолчали.
Завтра, подумал Стрейкер, возвращаясь мыслями в реальный мир, где не было места ни синтоистской магии, ни идиотскому самообману, где всему имелись надежные пси-объяснения. Завтра я вручу амигдалу Хидеки Рюдзи. И тут же попрошу его помочь в выдворении китайцев с космодрома Каноя-Сити.

 

21

Как только отряд въехал в Мияконодзё, мысли Хидеки Синго с амигдалы переключились на двух его сводных братьев. Учение дзен совершенно, а слова учителей невообразимо мудры, думал он. Наличие более чем трех жен несомненно является пороком, даже если человек богат и могуществен, как мой отец. Чем больше у даймё жен, тем в более сложное положение он попадает, когда состарится, поскольку к тому времени у него оказывается множество отпрысков, а соответственно, множатся и внутрисемейные раздоры.
Не отрываясь, Синго смотрел на пронизанные солнечными лучами ворота, которыми заканчивалась запруженная людьми улица, и остро сознавал, что слишком давно не был дома и не принимал участия ни в каких интригах. Ему до боли хотелось снова оказаться среди тех, с кем он соперничал и боролся с раннего детства, среди тех, кто, как, например, его мать, Исако-сан, воспитывал его и заботился о нем. Мать отлично знала, какой беспокойный характер у сына, но он просто не может не проявлять его. Она всегда это понимала. Исако-сан и по сию пору является самой влиятельной женщиной при дворе, думал он, фактической правительницей резиденции, и только с ее помощью я смогу стать даймё.
Синго тщательно продумывал тактику предстоящей борьбы. Из дюжин отпрысков Хидеки Рюдзи мужского пола немногие могли претендовать на право стать преемником отца. То были сыновья его законных жен, поскольку дети куртизанок и наложниц в счет не шли. Из этой горстки потенциальных наследников только двое были зрелыми мужчинами и могли представлять реальную угрозу для Синго: старший, Садамаса, и младший, Нобору. До сих пор, прикидывал он, Нобору проявлял мало интереса к политике, но даже прояви младшенький этот интерес, то он непременно стал бы моим союзником, поскольку именно Садамасу отец объявил своим заместителем и приемником власти. И непременно должен появиться союз остальных претендентов, действующий против фаворита… Но даже и этому быть не суждено.
Синго бросил взгляд направо и заметил, что гайдзин внимательно разглядывает улицы и саму крепость Мияконодзё. Толстые черные сплошные плексовые стены высились над расположенным на склоне горы городом. Цитадель была достаточно большой, чтобы в случае вторжения или нападения на город крупного отряда ронинов послужить укрытием для большинства именитых горожан, и достаточно мощной, чтобы выдержать практически любую осаду, кроме разве что массированного нападения из космоса. Население широко раскинувшегося у ее стен города Мияконодзё равнялось приблизительно миллиону человек и состояло во основном из чонинов или крестьян, большинству которых не было абсолютно никакого дела до не стихающих при дворе даймё интриг. Горожане отлично знали, что их это не касается.
Ничего, скоро все изменится, подумал Синго. В ближайшие месяцы произойдет революция, которая затронет всех и каждого. Если отец окажется человеком проницательным, то не выиграет ни один из его сыновей; не исключено также, что претендентов даже станет на три человека меньше. Но если он допустит ошибку, то выиграет один из отпрысков, а двое других умрут. Тогда в Мияконодзё появится новый даймё. Синго улыбнулся, представив открывающиеся перед ним перспективы — теперь, когда на свете нет Хайго Годзаэмона.
Въезжая под своды ведущих в столицу ворот, он глубоко вздохнул. В этом городе смешались все этапы истории Осуми. Вон там Гинза — базар Старого Города, соединивший в себе все знакомые черты Ямато. В мостовые будто пахучее древесное масло, впитался запах длительного пребывания людей. По обеим сторонам кривых, узких улочек тянулись покосившиеся лачуги. Над ними паутиной гигантского паука висели электрические провода. По улицам бродили буффалоиды, домашние птицы, бегали детишки в защищающих от солнца широкополых шляпках. Да, миллион человек и многие десятилетия жизни в условиях невероятной скученности. Распадающаяся ткань города была пропитана запахами: пыль, пряности, вяленая рыба, благовония, смрад паленой резины и навоза, то тут, то там аромат темных стоячих луж, и над всем этим — безжалостное, спекающее воедино ароматы, солнце.
Гайдзин нервно оглядывался по сторонам; он взмок от волнения и неуверенности. Его искренне потрясло то, как стражник отшвырнул любопытного простолюдина, осмелившегося поднять глаза, чтобы взглянуть на его стремя. Да, подумал Синго, это тебе не Каноя-Сити с широкими улицами и сверкающими зданиями МеТраКора. Здесь нет ни размеренной торговой жизни, ни прямых чистых проспектов, характерных для американских городов. Здесь мы терпим только те технические достижения, что появились до начала двадцатого века. Именно такова была, есть и будет Осуми! Это мой мир! И вам ничего, слышите, мистер Американец, абсолютно ничего с этим не поделать!
На улицах, как саранча, кишели толпы и толпы людей — самых разных, но, к каким слоям населения они не принадлежали, при появлении колонны все отводили глаза и покорно расступались, пропуская всадников. В воздухе звенели громкие окрики стражников, впереди бежали люди, длинными пиками-нагината поторапливающие нерасторопных, и поэтому отряд двигался беспрепятственно. Горожане рангом повыше, когда кавалькада проезжала мимо них, низко кланялись или старались побыстрее исчезнуть. Ни один не осмеливался посмотреть в глаза Синго, но страх их был не слишком велик, а показное почтение являлось сплошным лицемерием. Горожане заметно отличались от сельских жителей: на памяти чонинов сменилось немало династий. Даже молодежь производила впечатление людей, умудренных немалым жизненным опытом — будто даже юные обитатели Мияконодзё были живыми очевидцами того, как целые поколения правителей и их придворных старались урвать от жизни все, что только можно. И кем для них является какой-то сын даймё? Ничего, скоро они узнают кто такой Хидеки Синго!
Он закрыл глаза, ощущая как его обволакивают знакомые с детства запахи. Гинза была настоящим роящимся ульем: крестьяне тащат на рынок продукты, женщины сгибаются под тяжестью висящих на шестах корзин, люд торгуется, отдыхает, сплетничает. Молодые и старые, состоятельные и бедные, сильные и слабые…
Заглушая позвякивание колокольчиков на конской сбруе, прозвучал короткий звук кото, которым всегда начинались публичные объявления для подданных — из уличных громкоговорителей разнеслось над городом напоминание о своевременной уплате налога на ярмо.
А вот — окна на уровне голов наездников, второй этаж: деревянные ставни отворены. За сёдзи представительница древнейшей профессии, обитательница Зыбкого Мира, стоя на коленях, демонстрирует белую грудь какому-то аристократу, а две тоненькие девочки ученицы-камуро, с мрачным выражением на похожих, будто у близнецов, лицах, с виду такие невинные в своих шелковых одеждах, внимательно наблюдают за происходящим. Чуть в стороне — священные деревья с выдолбленными в них нишами, синтоистские идолы и женщины, перебирающие четки в надежде вымолить ребенка для бесплодной дочери или здоровье для с трудом хватающего воздух в тени по-соседству старика-отца.
Здесь же и вездесущие продавцы лапши с волосами, завязанными в большие, похожие на тюки белья, пучки. Через дорогу — заброшенный сад, дальше — пустующий храм Икки с чирикающими на карнизах воробьями. Обезьянка на балконе и лань под деревом. Чонинские женщины, продающие жалкие пучки увядших листьев салата или редиса-дайкон с расстеленных на земле кусков материи. А вот и мужчины в набедренных повязках-фундоси, монахи-комусо в голубых балахонах, с корзинами на головах, опирающиеся на посохи, с заплечными мешками и флейтами в руках, продавцы риса и лудильщики, купцы и музыканты, цирюльники и чеканщики, представители всевозможных ремесел и городская голь — юнцы, неустанно высматривающие где бы чего стянуть…
Да, это Осуми, моя Осуми, которую американцы хотят сделать своей. Но я не позволю родине измениться. Стану даймё, тут же соберу огромную армию и уничтожу всех, кто хочет подорвать власть самураев. И тогда вернутся великие времена императора Денко!
Процессия двигалась дальше, постепенно приближаясь к высоким стенам крепости. Теперь вдоль улиц тянулись основательные дома представителей касты торговцев. Их обитатели считают себя лучше и умнее остальных и выказывают слишком мало уважения, подумал Синго. Сейчас они богатеют непомерно, торгуя с американцами. Но скоро этому придет конец. Отец, конечно, непростительно мягок. Когда я стану даймё, чонины будут изгнаны из дворца. Чонины-советники, чонины-стражники, чонины, удостоенные самурайского звания. Всем придется выметаться. Простолюдинов нужно держать на расстоянии, не то они начнут копать под тебя и вознамерятся отобрать у тебя власть. И потом: разве не об этой опасности предупреждает нас история?
Клянусь богами, самой природой мне предназначено провести чистку администрации этого квадранта! Я обложу подданных налогами и стану готовиться к войне. Затем, при первой же возможности, верну территории анклавов Канои и Сацумы и изгоню варваров. А после этого пойду дорогой камикадзе и вышвырну из Ямато каньцев!
Сонно Дзёй!
Взгляд Синго упал на паланкин Ясуко, и в душе его снова вскипели противоречивые чувства. Клянусь богами, она разрывает мою душу! Я люблю ее, как полоумный. Я сам не свой от страсти и желания обладать ею… но есть в этом и нечто ужасное. Почему я колебался, когда она бросилась на Хайго Годзаэмона? Было ли это инстинктом самосохранения, что удержал меня от решительных действий? И если да, то почему? Почему сей инстинкт проявился именно в тот момент? Истинно говорят: боги, если захотят, могут погубить, но могут и направить человека.
А потом вмешался гайдзин и все испортил. Что есть такого в Ясуко-сан, почему он бросился на ее защиту? Стерва! Прекрасная, прекрасная стерва! О Ясуко-сан, что за колючий подарок преподнес мне отец! Порой человек вынужден брать жену из государственных соображений, иногда жену навязывают в качестве подарка, чтобы скрепить союз или чтобы избавиться от угрозы наследованию. Так почему же отец для меня выбрал именно тебя?
Синго снова закрыл глаза, но уши продолжали ловить звуки города. Непрекращающийся шум царил вокруг: крики разносчиков, музыка из громкоговорителей, детский плач, колокольный перезвон, тявканье худой как скелет бродячей собаки. Грохот тележек. Свист рассекающей воздух нагинаты. Звуки какой-то отвратительной музыки вдалеке. Толпа на улице, воплями подбадривающая пернатых участников петушиного боя, и время от времени разражающаяся аплодисментами, другая толпа людей, разинув рты, наблюдающих за игрой в сёги.
Синго с точностью до шага знал, где находится. Вот здесь обычно сидит пузатый торговец, а вон там — старый монах с жиденькой бородкой, в окружении сотен столбиков бронзовых кобанов — местных монет, — то и дело пощелкивающий костяшками счетов.
Призывы, доносящиеся из громкоговорителей, становились все громче, и вот перед гостями — святилище Эбису и группа храмов, где, как обычно, кишмя кишат множество грязных комусо и нищих. Цепкие, как клещи, они собираются под пыльными навесами. Впрочем, разве сам Будда не отказался от богатства и не отправился к беднякам? Хотя откуда об этом знать нищим хини…
Прибежище они находят исключительно среди своих многоруких отвратного вида богов. Там, сбившись в кучу между высокими оштукатуренными деревянными стенами, обитают истые чудовища! Не просто девушки-хини, берущие напрокат голодных младенцев, чтобы просить с ними милостыню, не просто сотни нищих попрошаек, толпящихся на ступеньках храмов и святилищ, а ужасные чудища в человечьем облике: обитатели лепрозориев — человеческие обрубки, зарабатывающие на пропитание тем, что выставляют напоказ свои невообразимые уродства. Проказа свирепствовала на Осуми. На всех планетах в системах светил А-типа уровень мутаций был необыкновенно высок. А чего еще можно ожидать, когда значительные массы населения лишены медицинской помощи?
Вон человек с гигантской, похожей на бурую тыкву мошонкой, которую он катит перед собой на тачке. Одна нога у него нормальная, другая напоминает слоновью. Вот мальчик-паук в своей всегдашней щели, с гибкими, как щупальца, ногами и загнутыми за спину руками бессмысленно улыбается миру уже двадцать лет. Вот люди с поражением кожи: стертые черты лица и изъязвленные руки; потрясающие чашками для милостыни они больше всего напоминают новорожденных поросят. А среди них — бабы в лохмотьях, не принадлежащие ни к какой касте хини; они запросто удушают своих новорожденных дочерей, а сыновьям, подготавливая тех к профессии попрошайки, наносят незаживающие раны, способные размягчить любое, даже самое черствое сердце. Обычное дело — мягкие детские косточки сначала ломают, а потом сращивают под трогательными углами. Неплохой доход приносила и детская слепота, и язвы от разных местных болезней, и детские лица, изуродованные раскаленным железом. Не было хитрости, на которую не пошло бы большинство этих матерей, чтобы должным образом подготовить своих отпрысков к жизни побирушек. Слава богам, что я родился здоровым и что у меня есть мать, для которой я — центр мироздания, думал Синго. Исако-сан — единственный в мире человек, кому я могу доверять целиком и полностью. Она одна никогда не предаст меня.
Затем его мысли обратились на Хидеки Рюдзи. Синго помрачнел. Отец знает, сколь сильно я хочу стать следующим даймё, с горечью подумал он, и тем не менее обращает свою благосклонность на Садамасу, поскольку тот — первенец и похож на отца как две капли воды. Неужели Хидеки не понимает, что я никогда не удовлетворюсь жалкими кусками материков, которые мне швыряют время от времени?.. Ничего, скоро, в один прекрасный день отец узнает, что я не кот, ожидающий под окном, когда ему бросят очередную рыбью косточку!
В день моего рождения своим наследником и заместителем отец назначил Садамасу. А я? Как же я? Он отдал мне Кирисиму! Ха! Называет его вторым по величине городом Осуми. Кирисима! Теперь я тайсё возведенной на голой скале крепости, расположенной на самой дальней, южной оконечности крупнейшего на планете материка — глухая дыра, вокруг которой живут завистливые полуавтономные семейства; место дающее крайне небольшой, неустойчивый доход, к тому же обладающее репутацией города, которым очень сложно управлять. Кирисима! Да это насмешка! Оскорбительная!.. Ну ладно, скоро я отплачу. С помощью богов я создам идеальное государство Бусидо!
Полтика — вещь очень простая. Власть всегда достается самым сильным, самым безжалостным, самым умным. Но как доказать, что я обладаю всеми этими качествами? Может быть, поставить на молниеносный захват власти? — размышлял Синго, возбуждаясь от собственных идей. Надо подумать! Если я истрачу все, что у меня есть, да возьму в долг, то денег хватит, чтобы подкупить отцовскую стражу. А потом, глубокой ночью, я нанесу решительный удар. И прежде чем кто-либо поймет, что произошло, я испепелю апартаменты Садамасы мезонной миной и прикажу оцепить их — чтоб никто не смог выбраться оттуда живым. Великолепно. У отца перерезана глотка, Садамаса обращен в пепел вместе со старой ведьмой Тизуру, его матерью. Идеальный вариант! Я мгновенно становлюсь даймё. Конечно, после гибели Садамасы придется ослепить и сослать Нобору в отдаленный монастырь, но это уже мелочи — их можно будет отложить до утра…
Синго вздохнул, с закрытыми глазами мерно покачиваясь в седле. На самом деле план был не столь привлекателен. Наверняка пойдет слушок, что вернувшийся сынок пытается подкупить стражу. Его арестуют, или же придется бежать из Мияконодзё. Садамаса, конечно, опорочит его, объявит, что он собирался захватить власть в Квадранте и еще сильнее затянуть налоговую удавку на шеях чонинов. А, поскольку Садамаса пользуется репутацией разумного человека, ему, понятное дело, поверят.
О, да! В таком случае, придется отправляться в Кирисиму. И сидеть там, зная, что вся планета настроена против тебя. Ох-х! Этого нельзя допустить. Как тогда сказал этот чертов Хайго Годзаэмон? Мол, Садамаса-сан уехал на соколиную охоту в Ханаки. Что ж, если и уезжал, то, получив известие о нашем возвращении, небось, тут как ветер помчался в Мияконодзё, дабы лично присутствовать при вручении амигдалы. Он никогда не пропускает ничего важного, хотя в данном случае событие будет моим, а не его триумфом. Ведь я-то знаю, что именно он стоял за попыткой Хайго Годзаэмона завладеть амигдалой.
Наконец путешественники приблизились к тории — воротам резиденции. Стоило ей появиться в поле зрения, как лошадь пошла веселее, да и сам Синго почувствовал внутренний подъем. Окружающая резиденцию стена была из черного плекса, а сами очень высокие, изящные ворота, увенчанные двумя орудийными куполами, украшал прямоугольный орнамент. Главный портал, как и в обычные дни, был открыт, но за ним начиналась крутая аппарель — кусок обшивки нексус-корабля, изрезанной глубокими поперечными складками, предотвращающими проникновение в резиденцию бродячих животных. Для лошадей это место было непроходимым до тех пор, пока обшивка не расслаблялась. Подъем был обманчив и при необходимости мог превратиться в смертельный капкан — этакая тенистая бойня. Любой человек, попытавшийся проникнуть в резиденцию, оказался бы в западне, поскольку аппарель мгновенно превращалась в заливаемую потоками жесткого излучения ловушку. Внутренний двор охраняли стражники-самураи с длинноствольными теппо. Кроме того, каждый, как предписывали правила, был вооружен двумя мечами. Внутренние ворота охранялись не менее тщательно.
И тут в голову Синго пришла ужасная мысль. Боги милостивые, а что, если в мое отсутствие произошел переворот? Что, если Садамаса-сан уже сделал первый ход? Ведь последние несколько недель были для революции особенно удобны. Во имя всего святого, в таком случае, моя мать, должно быть, уже мертва — или, что еще хуже, пленница брата. Что же мне делать?
Его охватила паника. Синго принялся лихорадочно искать взглядом признаки того, что в его отсутствие произошли какие-нибудь необычные события, но резиденция Мияконодзё во всех отношениях казалась точно такой же, как и в момент его отбытия. Внутри окруженного черными плексовыми стенами комплекса, в голых посыпанных гравием дворах, залах и павильонах с изогнутыми, как у пагод, крышами кипела повседневная жизнь. Среди спешащей по своим делам дворцовой челяди самурай заметил нескольких человек, которые, как он знал, были верны отцу. На самом верху аппарели, у входа в официальные покои даймё, навстречу гостям вдруг вышел Садамаса-сан. Синго спешился, и братья пристально взглянули друг на друга.
— Долго же ты добирался, Синго-кун.
За спиной Садамасы застыли, бесстрастно уставившись в пространство, стражи входа. В солнечных лучах ярко сверкали лезвия их нагинат. Лицо Садамасы было как всегда угрюмым. Почти закрывая щеки, торчали длинные усы, едва не доходящие до длинных, тонких, повторяющих очертания скул бачков. Брат носил алую, с крыльями на плечах катагину, накинутую на расшитую растительным орнаментом куркумово-желтую ками-симо с длинными рукавами. Одежда была свободной, в талии ее надвое рассекал черный пояс с заткнутыми за него с левой стороны двумя мечами. Садамаса отвесил поклон.
Синго сдержанно поклонился в ответ и окинул брата взглядом. На Садамасе была та же одежда, что и на отце в день, когда он был назначен командующим армией сёгуна. Внешне Садамаса являл собой точную копию Хидеки Рюдзи на его любимом портрете и сегодня наверняка неспроста оделся именно так. Синго, сам не отдавая себе в этом отчета, вдруг ощутил, как напряжение между ними растет, становится невыносимым. На чужеземца Садамаса не обращал ни малейшего внимания.
— Приветствую тебя, Садамаса. Как здоровье?
— Прекрасно. А твое?
— Спасибо, не жалуюсь. Отец меня ждет?
— Естественно. Мы узнали о твоем прибытии, когда ты покинул трактир на окраине Кин-Су. Не желаешь ли освежиться?
Хидеки Синго отпустил эскорт, и по его знаку паланкин понесли по дорожке, ведущей за резиденцию. Пики стражников раздвинулись, и процессия под цоканье копыт о камни вступила в прохладу внутреннего двора. Впереди двигался Синго он сам, за ним — по-прежнему верхом — следовал американец. Проезжая под аркой-тории он чуть пригнул голову и спешился во внутреннем дворе.
— Обыщите его как следует, — сказал Садамаса стражникам.
Обыск выявил два украденных бластера.
Садамаса проявил присущую ему опасливость.
— Скажи ему, что с оружием дальше нельзя. Пусть сдаст.
Переводить Синго не стал, зная, что это ни к чему. Чужеземец мрачно заговорил — на сносном японском, что крайне удивило Садамасу:
— Это оружие — моя собственность, а ходить при оружии — наш обычай.
— Нет, с оружием нельзя, — резко возразил Садамаса.
— А еще наш обычай — принимать гостеприимство в той форме, в которой оно предложено. Поэтому, если я приглашен в резиденцию вашего отца в качестве гостя, мне можно доверять.
— Очень жаль, но оружие вы должны сдать.
— Стало быть, я должен буду довериться вам — в то время как вы мне не доверяете.
— В резиденции отца — да.
— Оставить бластеры при себе для меня вопрос чести, так же, как самураю оставаться при мечах.
Синго поспешно вмешался, почувствовав, что есть возможность унизить брата.
— Садамаса-кун, это оружие не заряжено. Поэтому его и оружием-то считать трудно.
— Все равно…
Но чужеземец покачал головой, вытащил бластер, установил его на максимум и направил в небо. Нажал на спуск. Раздался оглушительный выстрел. То же самое он проделал со вторым бластером. При этом на его лице его играла необычайно удовлетворенная, торжествующая улыбка.

 

22

Лошади при звуке выстрелов заволновались. С крыш в воздух поднялась стая голубей. Наконец эхо выстрелов затихло вдали. Садамаса отдал приказ и стражники схватили чужеземца и повалили его на землю.
Интересный спектакль, подумал человек, наблюдавший за происходящим с открытой галереи. Со второго этажа все было видно как на ладони и гайдзин, появление которого было предсказано таёри Горо, и в самом деле оказался человеком исключительно надменным и упрямым.
— О, Садамаса-сан, мой перворожденный сын, — сказал он. — Прежде чем получить по наследству Кюсю, тебе придется научиться понимать американцев и с умом вести с ними дела.
Он высказал эти мысли вслух, хотя и негромким голосом, как бы для себя. В почти пустом зале позади него расположились двенадцать его фудаи — людей внутреннего круга — самых доверенных генералов, которые находились в пределах слышимости. Все они слышали его слова, хотя ни один из них и не признался бы в этом, поскольку он был ни кем иным как самим Хидеки Рюдзи, в прошлом генералом сёгуна, а в настоящее время — префектом Квадранта Кюсю, практически независимым правителем девяти провинциальных столиц и трех ассоциированных территорий и более чем двадцати важнейших нексус-систем. И на всех этих мирах его слово означало жизнь или смерть.
Он подозвал к себе Горо, своего хисё — личного секретаря, который подойдя встал на колени и низко поклонился.
— Пускай мой сын и его гость подождут. Скажи им, что до того как предстать передо мной они могут искупаться, переодеться и перекусить с дороги. А сейчас пусть ко мне придет моя невестка.
Хисё, высокий человек с мрачным выражением лица, тут же поднялся и не разгибаясь отступил на три шага назад и только после этого выпрямился и исчез.
Отдав необходимые распоряжения Хидеки Рюдзи удовлетворенно погладил кончик своей седеющей бороды. Ему было около пятидесяти лет, с виду он был очень изящным, стройным и хрупким, с заостренными чертами лица и глубокими умными глазами. Кожа его была цвета темного чая, а кимоно — канареечного цвета. Он производил впечатление исключительно быстрого в движениях и аккуратного человека. Сразу было ясно, что человек этот отличается исключительным умом. Как и все присутствующие на голове он носил тщательно намасленный и завязанный узел на тщательно выбритой голове. Поверх кимоно на плечи его был накинут хаори — свободная куртка, в талии перепоясанная кушаком, совсем как наряд Садамасы, вот только без крылатых плеч. Никто из присутствующих генералов не был вооружен. Оружие они отдали охране при входе и его куда-то унесли.
Рюдзи наблюдал за уходящим хисё, вокруг долговязых ног которого с шелестом хлопали мешковатые штаны. Будучи рожден от родителей-чонинов, горо никогда не носил мечей. Может оно и к лучшему, подумал Рюдзи. Все равно он дурно воспитан.
Аудиенц-зал был длинным и просторным и построен с тем, чтобы в случае необходимости вместить всех самураев Хидеки и их союзников. Он был отделан полированным деревом и вдоль одной его стены тянулось огромное шелковое полотно, на котором была изображена река. Освещался же зал через пять окон в противоположной стене. Окна представляли собой совершенно правильные квадраты с простыми кедровыми решетчатыми рамами. Они смягчали чересчур яркий свет светила А-О и в зал попадал уже рассеянный молочный свет. На противоположной стороне сводчатый потолок поддерживали балки, опирающиеся на колонны. Крыша была выложена похожей на крупную чешую черепицей с широкими свесами, выходящими в небольшой внутренний дворик так, чтобы по залу гулял свежий прохладный ветерок. Горо-сан скрылся из виду, спустившись вниз по разделявшей зал надвое лестнице и снова появился когда выходил в главные двери а противоположном конце зала. Эти двери охранялись двумя стражниками и вели во внутренние покои дворца.
Рюдзи мысленно возблагодарил бога Мариси-тена за хисё, который был больше чем хисё. Порой Горо-сан был даже гораздо полезнее любого из генералов. Он был доверенным помощником, одним из редких людей наделенных даром богов. Он был великим мастером древней науки, мастером таёри, что делало его поистине бесценным.
Таёри не было цены. Оно было решающим. Важнейшим. Оно было буквально двигателем всей империи. Во всем Ямато люди впитывали его с молоком матери и в то же время именно с помощью его управлялась страна. В его власти было питать, успокаивать страсти или приводить в ужас как высших чиновников, так и простых людей. Таёри было способно развлекать и просвещать и обучать. Таёри являлось наиболее эффективным способом связи: информация с его помощью передавалась исподволь, незаметно и в то же время со скоростью большей чем скорость света, причем никогда не возникало сомнений в ее достоверности. Ни один имперский декрет или хорей не мог сравниться с таёри по степени уважения. Таёри могло провозглашать, предсказывать или порочить, уничтожая в один день репутацию складывающуюся годами.
Таёри билось вместе с пульсом людей. Оно являлось валютой гораздо более ценной чем американская. Оно доходило до каждого и как деньги проходило через руки каждого. Как и деньги оно могло становиться обычным плексом или сверкающим ауриумом. Его можно было затаскать, запачкать, погнуть, искривить или подделать или продать — но только не запасти, поскольку таёри было живым и жило только до тех пор пока его использовали. И такие люди как Горо-сан, которые знали как организовать его, как его направить и интерпретировать были просто бесценны, поскольку правителю без таёри было просто не обойтись. Таёри было пропагандой, слухом, сплетней, информацией, причем основанными на достоверных фактах или на лжи свидетельствующей о том, что у людей на уме.
Горо-сан узнал ужасный таёри насчет амигдалы и радостный таёри насчет смерти Хайго Годзаэмона. Впервые услышав об этом, Рюдзи забеспокоился, что секрет вырвался на свободу, но Горо-сан тогда просто поднял костлявую руку и его лицо, похожее на лицо мертвеца убедило Рюдзи, что все будет в порядке.
Он сказал, что это известие поступило от предсказателя от разведчика, который продал его паломнику, который был знаком с продавцом лапши, который был кое-чем обязан одному приятелю, который во весь опор примчался из Хараки, чтобы повидаться с братом, который служил стражником в резиденции и который рассказал об этом горничной одной из придворных дам, которую частенько выслушивал Горо-сан.
Рюдзи терпеливо ждал пока хисё не расскажет до конца все, что он слышал и в конце концов понял, что все эти слухи основаны на правде: Хайго Годзаэмон и вправду был мертв. И амигдала в самом деле вот-вот должна была прибыть в Мияконодзё и более того — она находилась в руках гайдзина, того же самого, который убил хатамото. Говорилось там что-то и о каком-то крушении, но подробности были не совсем ясны.
— Наш государственный корабль готовится неподготовленным нырнуть в нексус, — прошептал он Горо-сану, опасаясь, что его планы могут сорваться. — Ты разве не согласен? Если слухи об амигдале просочатся наружу, мы окажемся в серьезной опасности.
Но Горо не побоялся ему возразить. Он один был способен на такое — честно говорить все что думает и чувствует префекту квадранта совершенно не опасаясь последствий. Для образованного и равнодушного Горо интриги Мияконодзё были просто академической игрой ума — своего рода игрой в го — и его единственной целью было аккуратно измерить их для своего необычайно мудрого хозяина. Он стиснул руки так, что даже хрустнули похожие на шарниры суставы.
— Прошу прощения, повелитель, но вы ошибаетесь. Есть другой путь…
Хидеки Рюдзи выслушал его, встал, прошелся по залу и наконец удовлетворенный дал Горо-сану разрешение обращаясь со слухом со всей осторожностью снова распространить его среди людей. Уже к концу утра вся Гинза только и говорила об этом: изрядно приукрашенные рассказы об убийстве и нексус-катастрофе и войне, и магии — особенно о магии. Как же быстро подобные слухи овладевали гейшами! Да, и странствующие актеры Кабуки наверняка разнесут эту историю по сотне вечерних выступлений во всем Кюсю за месяц или два. А те кто увидит их выступления захотят добавить свои личные наблюдения к тому, что на самом деле было попросту сказкой!
Все должно быть так будто развернулась настоящая кампания по дезинформации.
— О, погоди, ты еще вот чего не слышал…
— Голубка, не поверишь, но…
— Слушай-ка, а я тебе разве еще не рассказывал…
— Только обещай, что никому не расскажешь и…
— Один абсолютно верный человек рассказал, что…
Рюдзи улыбнулся про себя. Несомненно, то, чем бурлит сегодня Гинза на Мияконодзё, завтра станет достоянием всех Гинз на Эдо. Вопрос о преемнике сёгуна вдруг окажется у всех на устах и с ним будет связано имя Хидеки Рюдзи. Сёгун же, Сакума Хиденага, слабеет с каждым днем и вскоре наверное умрет, потому что ну сколько же может еще жить столь старый человек! И в Ямато возникнет вакуум власти. Иначе и быть не может, поскольку Сакума Хиденага держался у власти силой оружия, затем благодаря своему уму, а затем с помощью магии.
Слишком много лет Сакума Хиденага полностью зависел от кенсей но катана — Меча Мастера, второго по уровню священности для любого самурая после меча самого императора, хранящегося на Киото. С его помощью ему удавалось держать в узде самураев Эдо на протяжение долгих лет, но теперь и циничные чонины из многонаселенных городов промышленных миров, уверенные в себе купцы из класса досо, да и другие низшие классы считают его своим законным повелителем, поскольку амигдала, вставленная в рукоять меча. Удивительный драгоценный камень якобы позволяет своему обладателю читать мысли других людей. Все что ему нужно сделать, так это приложить камень ко лбу. Кто знает, а вдруг это правда? Но если да, то насколько же это удобный инструмент сначала для захвата власти, а потом для ее удержания!
И в самом деле могущественный камень, тем более обладающий немалым влиянием на умы людей, считающих что все неодушевленные предметы наделены «духом» — вера, которая на низших уровнях приводит к представлению о существовании миллиардов невидимых ками, населяющих материальный космос.
Но ками скрывающийся в амигдале сёгуна считался ревнивым и мстительным духом — духом, на которого было наложено заклятье, приводящее к смерти того, кто попытается им воспользоваться. А потому, как же может править Сакума Хиденага, считают люди, если не по воле богов и если не все боги согласны с его правлением?
Более просвещенное мнение склоняется к тому, что амигдала это очень большой хризоид. Такой, который достигнув необычайной сложности, сам стал пси-активным. Что его поля исключительно вредны и могут привести к безумию любого, кто сам не обладает значительным пси-талантом.
Как бы то ни было, камень просто идеально подходит Сакума Хиденаге! Простые люди верят в легитимность власти этого человека, которого не в состоянии погубить зловещая сила амигдалы. Именно поэтому дайме Квадранта Кюсю покорно отдает ему дань и старается не противоречить ему. Потенциальные узурпаторы власти сёгуна долгие годы страшились зловещего вида амигдалы. Невероятный пример политической консолидации, обладающий только одним недостатком — Сакума Хиденага не может жить вечно.
Да, он далеко не вечен…
Хидеки Рюдзи вздрогнул, зная что назад дороги нет — он сделал свой ход. В высоких кругах уже задавался вопрос:«Кто сможет удержать кенсей но катана когда умрет Сакума Хиденага?» И поскольку никто так до сих пор и не дал на этот вопрос утвердительного ответа, страх продолжал нарастать.
Хидеки Рюдзи окинул взглядом зал и удовлетворенно кивнул. К его вящему удовольствию уборщики так чисто убирали пол, что он буквально блестел и был без единого пятнышка. Для правителя было очень важно вести себя как правителю и создавать впечатление, что он находится где-то между небом и землей. А для этого было просто необходимо проявлять неослабное внимание даже к мельчайшим бытовым вопросам.
Зал был просто чудом не бросающегося в глаза средства устрашения. Чтобы приблизиться к возвышению гайдзину придется пройти через весь зал. Ему придется оценить символику двух роскошных фонтанов в виде драконов, поскольку разве не вода обладает наиглавнейшим значением в любой философии? И разве не каждый человек, познавший жажду и пыль сражения оценит ее животворную силу? Поскольку он гайдзин, он наверняка сразу заметит золотые монеты-кобаны небрежно набросанные в фонтаны. Они уважаю богатство, эти торговцы, эти бейкокудзины, эти Люди Рисовой Чаши. В душе все они досо — торговцы. Все до единого.
После фонтанов гайдзину придется преодолеть восемь ступенек, чтобы оказаться в верхней половине зала, где половицы сверкают так, что могут ослепить. Дерево было специально подобрано и уложено так, чтобы ловить свет и отражать его прямо в глаза так, что захватывает дух. Эффект был специально рассчитан на то, чтобы ошеломлять тех, кто поднимался к трону и чтобы они уже ошеломленные проходили мимо вассалов-тозама, которые пристальнейшим образом будут их оглядывать. Он увидит, что они вовсе не шутят, а если и этого не собьет с него спесь, то есть еще и Сирокума огромный тучный борец сумо, охраняющий внутренние покои с постоянно обнаженным мечом в руке и взглядом палача.
Вот таким образом аудиенция и выведет из себя любого пришедшего сюда просителя. Она вызовет у него все оттенки эмоций от беспокойства до ужаса за то время пока он дойдет до возвышения — очень просто украшенного возвышения, символизирующего власть префекта. Это был внушительный трон, с лежащей на нем высочайшего качества татами и настоящим медленнорастущим вязом, привезенным из дворцов Кагосимы после того как они были стерты с лица земли.
Кагосима была столичным миром Кюсю все Двадцать Второе и Двадцать Третье столетия по американскому летосчислению. Кюсю, владение возможно раз в пятьдесят более обширное чем Древняя Земля, занимает почти десятую часть объема Ямато. Как и в случаях со многими другими квадрантами перенос столичного мира был вызван беспрестанной экспансией сферы Освоенного Космоса в Запределье и планета, обращающаяся вокруг звезды типа А-2 известной в Американо как Альфа Южной Короны, два поколения назад рассталась со своим статусом столичного мира в пользу другой планеты на 176 световых дальше от Древней Земли. В то время на этом новом мире только что закончился тридцатилетний мораторий на заселение установленный терраформистами и там еще полно было создателей почвы, сернистых испарений и частенько случались сильные землетрясения.
О, да, подумал он, за 128 лет своего существования Осуми прошла большой путь. За три поколения сменившихся со времени заселения она сильно изменилась и сейчас является предметом зависти всего сектора.
Американец еще молод и конечно же он будет потрясен. И это произойдет еще до начала ночных развлечений. Насладившись музыкой, яствами и саке и эротичностью моих гейш он возможно забудет о цене которую я уже согласился заплатить за амигдалу. А если всего этого окажется недостаточно, то возможно некоторое количество ауриума в виде взятки и гарантия безопасной переправки на Сеул или на границу Американо помогут решить проблему.
Он почувствовал укол совести. Вообще-то не пристало самураю как простому купцу торговаться с гайдзином, а тем более невозможно было нарушить данное обещание. Но последние новости из Каноя-Сити все изменили.
У меня и так полно проблем, думал он. Вечно ссорящиеся между собой жены и интригующие дети начинают утомлять. Слишком мало времени остается на совершенствование моих армий. Как же я могу сосредоточиться на государственных делах? Как я могу сконцентрироваться на самой главной проблеме — как вырвать сёгунат из слабеющих рук Сакума Хиденаги? Это попросту невозможно, когда имеешь дело с беспокойными чужеземцами. Каньцы и американцы возятся как детишки. Мне совершенно ни к чему отвлекаться.
Хидеки Рюдзи величественно вернулся на свое возвышение, а его генералы встали перед ним на колени. Это были наиболее близкие его союзники, наследственные фудаи, его ближайшие советники, возглавляемые его вассалом номер один — шукуном. В число фудаи входили его сыновья и другие кровные родственники — итидзоку-шу, которым он обычно доверял куда меньше чем выходцам из семей связанных с его семьей только самурайскими традициями.
Чем теснее кровное родство, тем острее зависть, думал он. Глупо доверять кому-либо без достаточно веских на то причин. Доверять же кому-либо из родственников может быть просто самоубийством. Кроме вассалов внутреннего круга, были еще и вассалы круга внешнего — тодзама, даймё других крупнейших систем Кюсю. Другими восемью его столицами были Сацума, Хюга и Бунго, Хиго, Будзен и Тикудзен, Хидзен и Тикуго. Их правителей он в свое время подбирал сам и постепенно доводил до их нынешних постов. В основном они были урожденными самураями, но были среди них и люди, чьи матери — как правило наиболее удачливые обитательницы Зыбкого Мира — купили своим отпрыскам право стать самураями. Этих людей он особенно ценил, поскольку их верность никогда не подвергалась и тени сомнения. Других же тодзама можно было контролировать лишь комбинацией системы заложников и подкупа властью. Эти люди всегда были готовы пойти своим собственным путем или получить его голову стоило им почувствовать, что настало их время.
Он взглянул на лица стоящих перед ним на коленях людей и почувствовал внезапную усталость и отвращение. Оно выкристаллизовалось в его голове в качестве сильного желание отправиться на Эдо и полюбоваться там церемонией любования белыми хризантемами.
Вскоре я снова нанесу визит на Эдо, подумал он, беря себя в руки. И уж цель поездки будет куда поважнее чем любование цветами.
Он отпустил их взмахом руки, поднялся и отправился к себе в покои. Там он послал пажа с каким-то незначительным поручением и усевшись, стал ждать появления Ясуко.

 

23

Ясуко позволила двум своим гувернанткам-дзётю раздеть ее перед купанием. Главный фуро резиденции был очень длинен, в него вели пологие ступеньки, а в воде плавали свежие цветы. На высоте двух этажей над бассейном виднелось открытое небо и купались в нем итидзоку-шу обоих полов. Сейчас в нем не было никого из женщин, чего Ясуко никак не ожидала.
«Сестры» очень любили ее и радовались ее возвращению. Им не терпелось расспросить ее о других планетах, на которых она побывала, но тем не менее купаться вслед за ней не пришел никто. Наверняка это козни Исако-сан, подумала она. Эту женщину не очистит даже купание в озере Бива, она никогда не перестает строить козни и лезть не в свое дело, а теперь она похоже хочет первой услышать все собственными ушами.
С поверхности воды поднимался легкий пар. Она погрузила ноги в горячую воду, довольная тем что может побыть наедине с двумя своими любимыми дзётю, чтобы иметь время привести в порядок свои мысли и хоть немного приспособиться к упорядоченному миру резиденции. Двум сотням ее «сестер» наверняка просто не терпится поделиться с ней самыми разными дикими таёри, ни один из которых даже отдаленно не напоминает правду — что было даже еще более странно. Только одно могло помешать им последовать за ней в бассейн — приказ самой королевы пчел.
Исако-сан, первая жена Рюдзи-сама, мать Синго-сана и следовательно ее свекровь. Она была самой главной повелительницей обитателей резиденции, той, кому все остальные женщины вынуждены были относиться с почтением даже несмотря на то, что ничуть не уважали ее. Ее соперницей была не менее гордая, точно так же не любящая ничего прощать Тидзуру-сан, мать первенца Рюдзи-самы, но лишь вторая его жена. Между рождениями Садамаса-сана и Синго-сана прошло несколько дней, но даже и при этом Рюдзи-саму никогда не трогали утверждения Исако-сан, что хотя ее сон и был рожден вторым, зачат он был первым.
Ясуко напомнила себе, что политические интриги резиденции нельзя игнорировать и что в ее отсутствие могло произойти множество разных событий.
— Ну, как все это было, достопочтенная госпожа? — с замиранием сердца спросила ее Сукико, младшая из дзётю. Ей было всего четырнадцать лет и сейчас глаза ее были широко раскрыты от любопытства.
Ясуко спустилась поглубже — так, что вода теперь доходила до бедер. Ее золотистая кожа как будто просилась в воду после духоты закрытого со всех сторон каго. На фоне бирюзы и ляпис-лазури, которыми был выложен бассейн ее тело казалось отлитым из бронзы. Длинные волосы были завязаны и заколоты. Она сбросила свой халат. Сейчас на ней был только серебряный ножной браслет, которые сейчас были в моде на Хидзене — серебряный в знак почтения к богине Цуки-Ёми, Богине Лун, которая не одобряла ношения других металлов ниже талии.
— Что ты имеешь в виду, Сукико-тян? — переспросила она, используя ласковую форму обращения.
Возбуждение Сукико так и хлынуло наружу.
— Конечно же Кагосима! И еще прохождение в нексусную дырку!
— Больше всего это было похоже на нырок в бассейн, — с улыбкой ответила она. — Как будто нырнул и тут же вынырнул обратно.
— О, госпожа! Не может быть! А вам не было страшно?
— Сначала — да.
— А еще говорят, что при посадке вы угодили в тайфун и чуть не разбились, — вмешалась с тревогой глядя на нее Нисо, старшая из дзётю. — Неужели это правда?
— Лучше поменьше слушай всякие таёри, Бу-тян. А то от них одно расстройство.
Нисо была на десять лет старше ее и была ее старшей подругой и наперсницей. Когда Ясуко отправили на Эдо, чтобы выдать замуж, она полетела вместе с ней. Это было десять лет назад, когда Ясуко исполнилось двенадцать. Нисо была довольно пухленькой — потому-то Ясуко и дала ей прозвище Бу-тян — некрасивой и бездетной и ее заботливая натура давала о себе знать только в тех редких случаях когда ей казалось, что Ясуко-тян недостаточно заботится о себе.
— Я ужасно беспокоилась.
— Я тоже скучала по тебе. — Она снова широко улыбнулась.
— Да будет вам, госпожа Ясуко, вы же знаете, что я имела в виду вовсе не это.
Ясуко присела и погрузилась в воду почти целиком, с удовольствием ощущая как горячая вода покусывает спину, живот и груди.
— Значит ты по мне не скучала, да? — спросила она с шутливой строгостью.
— Еще как скучала. Но еще больше я волновалась за вас.
— Какая же вы красивая, госпожа, — сказала Сукико, когда Ясуко снова встала из воды. — И такая стройная! Вы поднимаетесь из воды как богиня.
Ясуко игриво ущипнула ее за носик.
— Ты мне льстишь.
— Ой, как бы мне хотелось тоже иметь груди.
— Они у тебя будут. Со временем.
— С каким временем, госпожа?
— Со временем выходить замуж.
— Ой как бы мне этого хотелось! — Она вытянула руку и провела пальцами по животу Ясуко пониже пупка. Там в густых темных волосах блестели капельки воды.
— Госпожа!
— Да?
— Госпожа, а почему вы не бреете это место как делают все остальные?
Ясуко терпеливо ответила:
— Понимаешь, Сукико, я просто не люблю зуда, который появляется когда волосы начинают отрастать.
— Вот как? А разве при этом бывает зуд? — Она нахмурилась. — А Синго-сан разве не против?
— А почему он должен быть против? Ведь боги создали женщину с волосами между ног, а не бритой.
— А разве волосы не мешают Синго-саме…
— Сукико! Ты задаешь слишком много вопросов, бесстыдница ты этакая! Лучше прикуси-ка свой болтливый язычок да сходи и принеси самое лучшее мое кимоно. Сегодня я хочу надеть что-нибудь почище и полегче.
Она плеснула на нее водой и дзётю с криками умчалась прочь. Ясуко рассмеялась и повернулась к Нисо, сразу посерьезнев. — Как хорошо вернуться домой, Нисо-сан. Ну как она?
Нисо-сан поняла. Она скорчила гримасу, давая понять, что Исако-сан была ничуть не лучше чем раньше. Вполне возможно, что в отсутствие Ясуко она сделала жизнь обеих ее служанок достаточно неприятной — особенно Сукико-сан.
— Ты правду говоришь?
Нисо явно не хотела вдаваться в подробности.
— Не забивайте себе голову нашими проблемами. Мы отлично знаем как противостоять этому старому дракону.
— Ладно. Будь добра, потри мне спину.
Моя Ясуко спину, Нисо негромко сказала ей на ухо:
— Вы должны знать, что тут делалось в ваше отсутствие.
— Думаю много всякого.
— Да. Даже слишком много. Но это может подождать. Самое главное, что Садамаса-сама ожидает возмездия.
— Ты хочешь сказать, мести за то, что он послал хатамото на наши поиски?
— Это дело рук Тидзуру-сан. Не нравится мне все это, Ясуко. Что-то затевается. Эта кошмарная ведьма готова на все, лишь бы добраться до Синго-самы. Возможно они даже попробуют сделать это через тебя. Вчера Хацуко подслушивала за занавеской и слышала такой… — Послышался шорох шелка и выражение лица Нисо мгновенно изменилось. Ясуко повернулась и увидела что у бассейна появилась госпожа Исако, а за ней как всегда безмолвная высилась огромная мясистая фигура чемпиона-сумоиста Сирокумы.
Шорох одежд приближающейся Исако приводил в трепет большинство женщин, хотя она была очень невысокой и хрупкой. Глаза у нее были исключительно темные, брови накрашены черным, а губы подведены кроваво-красной помадой. Остальное же ее лицо было удивительно белым. Когда она улыбалась — что бывало крайне редко — становилось заметно, что края ее зубов обведены черным и она почти всегда держала свои длинные — до пояса — и заплетенные в косу седеющие волосы убранными под официальным париком. Сегодня на ней было роскошное из тонкого золотистого шелка кимоно, подпоясанного снежно-белым оби, белыми были и края ее нижнего платья, проглядывающие возле горла, а также носки-таби. Довершали наряд гета на высокой подошве. Сейчас когда она приближалась к бассейну они громко цокали по выстланному плитками полу.
— Ясуко-тян! Здравствуй, милая! Должно быть, путешествие было ужасным.
— Да, достопочтенная свекровь. Я действительно немного устала.
— Ты должна все мне рассказать.
— Конечно. Я уже почти домылась.
Пожилая женщина склонила голову, пытаясь уловить малейшие признаки непочтительности.
— С мытьем придется подождать. Выходи.
— Прошу прощения, госпожа?
— Я говорю, вылезай немедленно!
— Сейчас, только вытрусь. — Голос Ясуко оставался медово-вежливым. Она подняла руки и позволила Нисо накинуть на себя большое американское купальное полотенце.
— Советую поторопиться, дитя мое.
— Да, Исако-сан. — Она по-прежнему стояла по колено в воде и Нисо вытирала ее.
Исако-сан задрала подбородок.
— Дорогая моя, по мне так ты хоть сутки сиди в бассейне. Но тебя призывает к себе префект Кюсю. Ты должна явиться к нему немедленно.
Ясуко вышла из бассейна. Она вытерлась досуха и тщательно оделась, практически не обращая внимания на трех пожилых членов клана Хидеки, сидящих на скамеечках у дальнего края бассейна, болтая и намыливаясь. Гораздо неприятнее для нее было сознавать присутствие Сирокума с его загадочным взглядом, хотя в принципе она и не обращала на него внимания.
Одевшись и идя за ним, она на ходу раздумывала о том, что этот взгляд мог означать. О чем думал великан-сумоист глядя на раздевающихся и обнаженными входящих в воду женщин? Она вдруг почувствовала что ей ужасно жалко его. Конечно же, он никогда не думал ни о чем кроме борьбы. Вся его жизнь была посвящена сумо и жалеть его скорее всего не стоило.
Может быть поэтому Сирокумо и большинство других борцов сумо были так огромны? Потому что они никогда не тратили энергию на женщин. Или это было следствием воздействия гормонов, которые они принимали, чтобы развиться до таких невероятных размеров? Большинство этих представителей элитарного спорта были огромными бесполыми созданиями, которые рассчитывали жениться только после окончания спортивной карьеры, в особенности это относилось к их нынешнему чемпиону. Вся его жизнь была ограничена ежедневными восемью часами проводимыми в тренировочном зале-додзё и церемониальными обязанностями при дворе господина Хидеки. Сумоисты производили незабываемое впечатление! Массивные бедра, массивные руки, огромные ступни и ладони, складки кожи в которых утопали головы, шеи и подбородки. У Сирокумы были огромные свисающие на огромный живот и похожие на мехи в которых водоносы-хини разносят воду груди. С него свисали буквально фунты плоти — даже соски на груди растянулись в овалы.
— Что ему нужно, Сирокума-сан?
— Об этом мне неизвестно, госпожа.
— Он сейчас один?
— Один.
Если он один, значит думает, решила она.
— А долго он пребывает в одиночестве?
— Да. И приказал принести сакэ на двоих.
Она улыбнулась Сирокуме, испытывая к нему симпатию. Эти груди, начинающиеся откуда-то из подмышек и складками свисающие вниз. Из-за лекарств усы его были очень маленькими, редкими и больше походили на брови, а голос был высоким и певучим. Интересно, испытывает ли он когда-нибудь желание? Скрывается ли где-то глубок в его душе огонь, присущий остальным мужчинам? Какая ужасная мысль: пылать внутри, в то же время никогда не имея возможности удовлетворить сжигающую тебя страсть. Просто ужас! Тогда уж гораздо лучше считать, что Сирокума просто тридцатилетний мальчик.
Но взгляд, которым он окинул ее когда она одевалась в тонкие шелка вовсе не был похож на взгляд мальчишки, у которого все еще впереди. Это был особенный взгляд борца-сумоиста, дни которого в додзё сочтены, мечтательный невольный взгляд мальчика-мужчины, вступающего в задержанную лекарствами взрослую жизнь.
Идя за ним, она попыталась перестать думать о подобных вещах. Теперь я знаю, что не стоит рассчитывать на то, что Сирокума останется чемпионом и на будущий год. Вот видишь, какие вещи можно узнать, если держать глаза открытыми! Она внутренне улыбнулась, наблюдая за абсурдно преувеличенным раскачиванием огромной фигуры Сирокумы при ходьбе. Прислушавшись, она явственно услышала как трутся друг об друга его ноги. В нем несомненно была какая-то своеобразная грация, похожая на грациозность слона и хотя в руке его всегда был обнаженный меч, он всегда казался ей человеком очень мягким. Какой-то чертик внутри нее не давал ей покоя и она попыталась представить его как женщина садящимся на корточки чтобы облегчиться. На что это может быть похоже? Как же он функционирует под всеми этими горами жира? И трудно ли ему дотянуться до своего данкона?
Сирокума вытащил из-за пояса ионный ключ и отпер неприметную панель отделанную кедровым деревом. Было ясно что за ней находится дверь из прочного плекса. Они оказались в узком коридоре длиной шагов в шестьдесят, ведущем в личные покои префекта. Обычно им пользовались тогда, когда Хидеки-сама не хотел чтобы о встрече стало известно тодзама. В дальнем конце прохода оказалась еще одна дверь. Когда Сирокума отворил ее, Ясуко задержалась на пороге, пытаясь привести мысли в порядок, чтобы подготовиться к предстоящей беседе.

 

24

— А, Ясуко-сан! Входи, входи!
Она выступила вперед из двери ведущей в женские покои и прошла на середину комнаты.
— Приветствую вас, господин Хидеки!
— Проходи. Присаживайся рядом со мной.
Ее ноги в носках ступали по мягким устилающим пол татами. Подойдя, она опустилась на колени и выжидательно сложила перед собой руки.
— Прошу вас простить меня за опоздание, мой господин, но когда мне передали ваш приказ явиться, я купалась в бассейне.
Хидеки Рюдзи несколько мгновений с удовольствием разглядывал ее. Потом написал на листке бумаги еще один столбик кандзи и поставил под ним свою печать из слоновой кости. Затем отложил приказ в сторону.
— Чувствуй себя как дома, дочь моя.
— Благодарю вас, достопочтенный свекр.
Она безмолвно подчинилась приказу. Хотя она и привыкла представать перед прочими женщинами из клана Хидеки, а иногда и перед их избранными гостями с ничего не выражающим лицом абсолютно спокойным лицом, сейчас под взглядом даймё она чувствовала себя почти что обнаженной. Она знала, что сейчас он хотел чтобы она расслабилась с тем чтобы он мог оценить степень правдивости всего что она ему расскажет.
— Путешествие в которое я вас отправил прошло не так гладко как мне хотелось бы, — сказал он.
— Да, достопочтенный свекр, не совсем.
— Я все время молился за вас. Расскажи мне, что произошло.
Она подробно рассказала ему о путешествии на Кагосиму, не пропуская ничего, что могло бы представлять для него хоть малейший интерес и без колебаний закончила предупреждением.
— Дважды ваш сын находился в опасной близости от гибели, достопочтенный свекр. Сначала его чуть не погубила буря при посадке, а затем Годзаэмон-сан едва не совершил попытку покушения на его жизнь. Мой супруг считает, что это его брат, а ваш первый сын приказал убить его.
— Таааак… — задумчиво произнес Хидеки Рюдзи, пристально глядя на нее. — Прихоть богов. Разве не так?
Она встретила его взгляд без страха, но с уважением.
— Возможно буря и была прихотью богов, поскольку буря ничем иным и быть не может. Мне кажется что появление каньских кораблей было неизбежно и что нашей кармой было улететь с американского корабля. Наверное и то, что посадка наша едва не кончилась плачевно тоже было судьбой. Однако, достопочтенный свекр, я не очень верю, что руку Годзаэмон-сана направляли боги. Возможно его кармой и было погибнуть, но послал его явно смертный.
Хидеки Рюдзи задумчиво погладил бороду.
— Ты говоришь его убил этот гайдзин, Хайден Стрейкер?
— Мы сделали это вместе — он и я.
— Значит ты действительно, как и Синго-сан, считаешь, что Садамаса-сан заплатил хатамото за убийство Синго?
— Нет, достопочтенный свекр. Я думаю, что Тидзуру-сан возможно сообщила ему о существовании амигдалы, а остальное было следствием собственной алчности Годзаэмон-сана. Он сам хотел завладеть амигдалой, поскольку знал сколько за нее можно выручить в Нейтральной Зоне.
— В таком случае он вполне заслужил смерти, — буркнул Хидеки Рюдзи. — И я снимаю с вас с гайдзином вину за его убийство.
— Благодарю вас, достопочтенный свекр.
Хотя это и было чистой формальностью, но она знала насколько Рюдзи-сама любил дотошность в делах связанных с исполнением законов. Именно это и делает его таким способным администратором, подумала она. Внимание к мелочам. И именно поэтому, если такова его карма, он когда-нибудь и станет преемником сёгуна.
— А теперь, — продолжал он, намеренно проверяя ее, — расскажи мне об амигдале и о гайдзине. А заодно и поведай, что по-твоему на уме у Синго-сана.
В качестве подданной Ясуко обязана была сохранять преданность империи, что подразумевало и личную преданность даймё. В качестве же супруги она обязана была сохранять верность мужу. Но для Ясуко никогда не стоял вопрос какая верность обладает приоритетом. Она глубоко вздохнула.
— Из этих трех вопросов, достопочтенный свекр, наиболее важен последний. С тех пор как вы назначили Садамаса-сана своим наследником, мой супруг задался целью убить его. И мне кажется что очень скоро он предпримет серьезную попытку покушения на него, а если так, то он наверняка захочет расправиться и с матерью Садамаса-сана, а заодно и с…
— Заодно с кем?
— С вами, достопочтенный свекр.
Хидеки Рюдзи продолжал поглаживать бороду, глаза его увлажнились. Ведь это он когда-то выбрал в жены Синго-сану Ясуко и сделал правильный выбор. Синго-сан был непостоянным юнцом, нетерпеливым и неустойчивым, да к тому же еще и одержимым жаждой власти. Его обязательно следовало перехитрить рядом ходов, одним из которых и была эта маленькая темноглазая девушка, которую он привез из Эдо.
— А скоро это как скоро?
— Возможно дней через семь. Я думаю что он захочет отомстить как можно скорее. Если вы позволите ему остаться в резиденции Мияконодзё дольше чем на неделю, он успеет сделать все необходимые приготовления.
— И как он собирается нанести удар?
Она начала перечислять свои соображения как можно более бесстрастно, но он видел, что ей очень неприятна обязанность отвечать на эти вопросы.
— Сначала он постарается найти повод отправить Исако-сан в Ханаки. Кроме того, он скорее всего попытается подкупить чиновников вашего казначейства. Только через них он сможет достать достаточную сумму на подкуп достаточного числа ваших стражников. А вот что будет дальше, я сказать не могу.
— Значит ты предлагаешь отправить его куда-нибудь?
— На время — да, достопочтенный свекр. Причем под любым предлогом, главное чтобы он оказался подальше от Садамасы и от вас.
Может быть она говорит это потому что ей понравилось путешествовать? подумал он. Или возможно ей просто тяжело в Мияконодзё? Интересно, сильно ли донимает ее Исако-сан? А может она имеет в виду, что я должен услать Синго-сана одного? Ведь она находилась бок о бок с ним целый месяц, будучи лишена компании других женщин. Это для любой жены не полезно, не говоря уже о такой, которая с самой свадьбы ни разу не покидала столицу.
— А амигдала? — внезапно спросил он.
Она смущенно пожала плечами.
— С ней возможно все еще сложнее. По реакции людей на появление в городе нашего отряда можно судить, что секрет больше не является секретом.
Он утвердительно кивнул, пораженный ее проницательностью. Она всегда могла поведать немного больше, чем ее просили, но в то же время и сама была способна вытянуть из неосторожного собеседника больше, чем он собирался рассказать. Но на сей раз он ее простил.
— Да. Ты совершенно права. Горо-сан уже распустил слухи. И можно считать, что уже все мало-мальски влиятельные люди на Осуми знают о новой амигдале и ее способности противостоять власти камня вделанного в рукоять меча сёгуна.
— В таком случае получается, что вы уже выставили свою кандидатуру. В Эдо наверняка начнется переполох и если вы не хотите вызвать гнев Сакума Хиденага-самы вам нужно на время притихнуть. Говорят, что у сёгуна с претендентами на власть разговор короткий. Я бы на вашем месте некоторое время выждала и дала бы время страстям улечься. Семена посеяны и теперь их всегда можно окропить водой, чтобы они взошли в нужное время. На вашем месте я бы пока не влезала в борьбу с прочими претендентами на место Сакума Хиденаги. Я бы дождалась пока он умрет.
Он уставился на нее, как всегда ошеломленный ее проницательностью. Ему всегда нравились ее искренность и глубина понимания проблем.
— Ты действительно так считаешь?
— Да, достопочтенный свекр. Действительно. Будь я на… вашем месте. Прошу меня простить.
Она покраснела и он решил перевести разговор на другое.
— Теперь гайдзин, — сказал он, зная, что вскоре ему предстоит встретиться с американцем. — Расскажи мне о нем.
Пока она рассказывала, он внимательно слушал и пристально рассматривал ее. Наконец он понял, что многое из того, что она рассказывает ему является просто фактами, а что сердце ее сейчас от него закрыто. Поэтому он слушал вполуха и вскоре со вздохом переключился мыслями на сына. Синго-сан конечно же был опасным глупцом. Его идеалом был Денко, последний из подлинно великих императоров живших в имперском дворце на Киото. Как и Денко Синго-сан придя к власти тут же отказался бы от всех компромиссов которые великий Яэмон достиг с низшими классами. Подобно Денко Синго сан тут же введет для хини налог на дыхание, изгонит американцев, торговля с которыми приносит такой доход Кюсю и начнет чистку Ямато с помощью кэмпэя и других зловещих секретных служб. Если Синго-сан когда-нибудь суждено стать даймё Осуми, здесь обязательно разразится кровопролитная война, которая начнется с разгула антиамериканизма и закончится утратой Кюсю роли фактически независимого удела.
Он снова вернулся к тому что рассказывала Ясуко-сан, изо всех сил пытавшаяся объяснить своему не слушающему ее господину мотивы поступков чужеземца, Хайдена Стрейкера. Неужели действительно стоит губить эту утонченную, необычайно умную и прекрасную молодую женщину только ради того, чтобы иметь возможность держать в узде Синго-сана? — с сожалением спросил он себя. Какая жалость, что она оказалась такой. Знай я это двенадцать лет назад, я бы просто оставил ее на Эдо, или женился бы на ней сам.
Слушая и как будто не слушая, он мыслями обратился к другим своим проблемам. Что делать с этими презренными чужеземцами и их не вызывающей ничего кроме раздражения ссорой? Неужели они не понимают, что стоит ему поднять свою армию и она сокрушит всех их и сотрет с лица земли с такой же легкостью, с какой тигр может сокрушить ударом лапы двух ссорящихся крыс?
И что сказать чужеземцу по поводу Каноя-Сити? Следует ли ему знать, что город захватили китайцы и что американскому присутствию в Ямато пришел конец? Рано или поздно Хайден Стрейкер ведь все равно узнает правду.
Так почему бы не рано?
Это известие без всякого сомнения сделает удивительную новую амигдалу гораздо дешевле и это может решить все остальное.

25

Стояло раннее утро и длинные тени разграбленных зданий МеТраКора протянулись почти через весь опустошенный форт. Каньцы и так нанесли городу опустошительные разрушения — сначала обстрелами а затем во время штурма. А теперь они еще и намеренно продырявили купол в качестве меры предосторожности. Дальнейшее сопротивление было исключено.
Эллис разглядывал город: кое-где в зданиях зияли пробоины, темнели выбитые окна, покрытие улиц было в трещинах и ямах. Особенно хорошо следы разрушений были видны в ярких солнечных лучах заливавших центральную площадь, буквально заваленную обломками покрытия и строительным мусором. Вот залихватски перекошенный силуэт орла, вон там — декоративное деревце аккуратно разрезанное на две части, причем верхняя обгоревшая половина валяется на тротуаре, а оставшаяся торчит с вытянувшейся в сторону и похожей на протянутую руку ветвью. А на Гинз-Плаза — ужасная, просто невероятная вонь! Там взрывами перебило канализационные трубы и смердящие потоки залили когда-то зеленые лужайки, впоследствии высушенные солнцем и теперь покрытые сухой коркой и над которыми вились полчища мух.
Рядом со зданием компании Джоса Хавкена высится адвентерский собор. Все вокруг него усыпано тысячами бриллиантов, рубинов, изумрудов, сапфиров и янтарем и как это ни удивительно виден сохранившийся до сих пор блаженный лик святого Антония в обрамлении нимба и еще в одном сером плексовом обрамлении остатков витража, выбитого из своей готической рамы близким взрывом.
Среди груд фальшивых драгоценностей бродят безмолвные фигуры, то и дело отмахивающиеся от мух, а чуть дальше по улице появилась группа местных нищих-хини и начала рыться в развалинах здания, разрушенного одним из самых сильных залпов. Рулоны бумаги похожие на серпантин и тысячи кассет с данными о торговых операциях, их отливающие медью поверхности покорежены взрывом и сейчас коробятся под палящим солнцем. Здесь же то и дело попадаются предметы одежды, мебель и большое количество бесценной посуды из сацумского фарфора, кукла как бы разговаривающая сама с собой на ломаном детском языке, на которую мрачно уставились двое детишек-хини.
На Эллисе Стрейкере был новый китель, катаплазму он наконец снял и на голове его красовалась астрогаторская фуражка — та самая, которую украшали его награды. Застежки на башмаках сияли как до блеска начищенное серебро.
Да уж, сейчас ты выглядишь не хуже чем Айртон Родриго тогда, когда он отправил тебя на поиски приключений, с благодарностью подумал он, вспомнив астрогатора с Либерти который когда-то показал ему как развить талант и наставил на путь пси.
Клянусь пси, может я на время и лишился богатства, но талант-то ведь по-прежнему при мне, равно как и голова на плечах. Да! Кажется настало время, отнестись к происходящему серьезно.
Он яростно потер руки, вспомнив невероятные новости, которые узнал вчера вечером. Сегодняшнего дня ему ничто не испортит. Ничто! Но инстинкт подсказал ему, что эту информацию нужно пока придержать и никому не рассказывать о том, что ему стало известно.
Он поднял голову и взглянул вверх. На внутренней поверхности купола теперь красовалось изображение золотого дракона — эмблема вдовы. В куполе уже зияла одна большая круглая дыра и роботы с мезонными резаками уже демонтировали генераторы защитных полей. Он сплюнул под ноги и пошел медленнее собираясь поразмыслить о более серьезных вещах. Затем он поднял глаза на небоскреб компании НеКст-УТ — «Дом Нарвала» и увидел насколько сильному повреждению подверглось здание, прообразом которого послужило высотное здание Дай Ити в Нью-Нью-Йорке. Он мысленно выругался. Должно быть я один из немногих людей на Осуми, которые умеют определять время по древним часам с циферблатом и стрелками. Впрочем, один из немногих вообще — кроме разве что дурака-архитектора который это придумал. Самое главное, что стрелки на дурацких часах МеТраКора спешат на шесть часов.
Сейчас они были задраны вверх. Каньский луч угодил в них расплавив механизм без пяти минут час — бесславный момент капитуляции Контролера Поуп.
Проклятье! подумал он, снова вспыхнув от ярости при воспоминании о трусливом поступке Контролера. Да, пси ее подери, Поуп дожидается пока я не отвлекусь на подавление мятежа, она тут же бежит на поклон к Гу Цуна и приглашает сукиного сына прямо с парадного входа! Эллис прищурил один глаз и мягко сжал свою сигару указательным и большим пальцем глубоко затягиваясь дымом. Этот окурок был у него последним. Он сильно пересох, был в каких-то пятнах и получать от него удовольствие было довольно трудно, поэтому он бросил его под ноги и раздавил каблуком. Ах, какая же ты дрянь, Поуп. Я ведь предупреждал тебя, что каньцы не преминут опозорить тебя. Может быть следовало сказать, что они повесят тебе на шею плексовый диск и выпорют тебя по голой заднице как делают это со своими преступниками. Может тогда ты задумалась бы, стоит ли так поступать, дерьмо несчастное! Черт бы тебя побрал! Если бы только у тебя хватило духу продержаться еще день или два.
Он вспомнил что ему рассказал Барб Истман. Он как раз был в офисе Контролера когда Дзерник сообщил Поуп о мятеже. По словам Истмана, Поуп молча выслушала рассказ Дзерника об убийствах и изнасилованиях, но затем в ярости от того, какая участь постигла негодяев вдруг разоралась:
— Так что ты говоришь он сделал, этот скорый на расправу ублюдок? Клянусь богом единым, Стрейкер не имел никакого права наказывать служащих МеТраКора. И если он убил их, то это самое настоящее убийство! как вы не понимаете! Когда об этом узнают остальные солдаты нашего гарнизона — а узнают они об этом точно — они тоже взбунтуются. Сначала они разделаются с ним, а затем накинутся на нас! Он видно совсем уже выжил из ума со всеми этими его разговорами про эскадру коммодора Вейля и сопротивлении любой ценой. Знаете что это означает? Наши жизни!
Очевидно именно тогда Поуп и решила сдать город. «Чтобы избежать ненужного кровопролития» — как она выразилась в обращении ко всем обитателям Канои.
— Я начал отговаривать их, но меня никто не слушал, — с горечью закончил Истман.
— Ты сделал все что мог. И дело с концом.
И сейчас при воспоминании об этом разговоре, он почувствовал как желчь подступает к горлу от омерзения и ядовито рыгнул. Этот позор имел место три дня назад и победоносные каньцы промаршировали по улицам города уже на следующее утро.. Двигатели их машин ревели, знамена развевались, а в куполе отражались цвета их флага. Две тысячи улыбающихся до ушей шандуньских солдат, с наглухо застегнутых куртках и гордых как самураи, а метракоровцы и их главный представитель с позорным видом встречали их при входе на глазах у всех. И Поуп и Дзерника заставили сначала поклониться в ноги, затем их раздели и прогнав по главной улице секли ивовыми прутьями. Унижение, которое не оставляет ни на грош достоинства у человека, подвергшегося подобной процедуре. Впрочем и поделом идиотам, которые продали нас с потрохами!
Эллис ехал на одном из немногих еще движущихся дорожек к окраинам города, держа в руке макро. Условия его договора с китайским адмиралом все еще были в силе, поэтому он пользовался практически неограниченной свободой передвижения по улицам, а впереди маячил еще и обед с каньским адмиралом. Охрана не препятствовала ему когда он сошел в том месте где четыре дня назад он на передовой показывал своим людям как превратить убогое стандартное лучевое орудие Далгрена в оружие над которым побоялись бы пролетать каньские корабли». У них корпуса как и у нас сделаны из плекса, понимаете? — говорил он. — И мы просто как гром среди ясного неба обрушимся на них и заставим держаться на порядочном расстоянии от города».
Он вскрыл орудия и показал как можно отключить предохранительные устройства и как можно сдваивать аргентиумовые трубки таким образом, что мощность выстрелов учетверялась благодаря начинавшемуся резонансу, создавая усиленный до 10—20 электронвольт потоки частиц сверхвысокой энергии. Он показал чиновникам и кадетам МеТраКора как максимально увеличить угол подъема стволов орудий, как обезопасить орудийные позиции с помощью тяжелых металлических плит и поливать небеса каскадами невероятно мощных потоков мюонов, несущихся в зенит со скоростью 0.995 световой. Это было влияние природные космических лучей наоборот которые ослабляли плексовые корпуса при каждом прохождении атмосферы, денатурируя его и вызывая головную боль у владельцев теряющих при этом немалые деньги.
«Дело в том, что каньские корабли летают по очень низким орбитам, чтобы выжать из своих орудий как можно больше, — сказал он. — Они скользят по поверхности термосферы примерно по девяти разным орбитам, каждая из которых рано или поздно проходит над нами. Затем, согласно законам орбитальной динамики каждые несколько часов они сходятся приблизительно в одном месте и одновременно начинают стрелять, причиняя нам колоссальный ущерб. Но благодаря этому… — он похлопал ладонью по усовершенствованному орудию Далгрена, — мы направляем поток мюонов сюда, их детекторы начинают сходить с ума и — пссст! — они отваливают на более безопасную орбиту. Таким образом на некоторое время они от нас отстанут, до тех пор пока не поймут в чем дело.
Потом он взял с них слово ни в коем случае не направлять раскаленных стволов орудий на один из кораблей вращающихся на орбите вместе с каньскими.
При воспоминании об этом думая о тех колоссальных долгах в которых он оказался, сердце у него упало Он настроил свой макро и направил его в зенит. Но, как говорят, подумал он, слезами горю не поможешь. Все решают деньги. Плевать на Ю Сюйеня и Гу Цуна, а заодно и на ростовщиков на Сеуле, которые совершенно разорили меня. Я всегда могу начать новую карьеру! Ведь остается еще Ким Вон Чун. Пират и в наши дни человек еще более опасный чем когда-либо — я теперь в законе, а он нет, но он мне кое-чем обязан. Я еще давным-давно предупредил его, чтобы он не вставал мне поперек дороги. После того как я разобрался с шестью его пиратскими посудинами, я дал ему уйти от меня на седьмой. Надеюсь он помнит добро.
Кроме того, я могу объединиться с братьями Соломонами. Мы можем отправиться в Зону и возможно разойтись с Кимом пятьдесят на пятьдесят… Впрочем нет, ты уже слишком стар чтобы захватывать каньские транспорты и это уже будет похоже на настоящую капитуляцию.
Новости, которые он узнал прошлым вечером здорово приободрили его. Местный крестьянин с одной из многочисленных рисовых ферм принудительного труда, человек у которого имелись родственники где-то южнее отсюда по меридиану, пришел к Барбу Истману со сбивчивой историей. А Истман тут же привел его к Эллису.
На лице Истмана было выражение жалости и печали. Не верить крестьянину оснований не было, поскольку он принес с собой кольцо. Массивное кольцо с орлом и эмблемой Стрейкера со звездами и волнами. Он поклялся, что перстень был снят с пальца гайдзина — американца, погибшего при неудачной посадке с небес.
От этой новости Эллису едва не стало плохо и его чуть не стошнило. В проклятом перстне все-таки было слишком много пси. И оно проявляло себя в самые неподходящие моменты.
В первый раз ему пришлось поверить в гибель сына. Он почувствовал что сейчас самое время отослать Истмана, чтобы тот стал свидетелем того, как он потеряет лицо, но вместо этого он подошел к письменному столу, чтобы выписать кредитное обязательство крестьянину.
— Вот, с этим можешь пойти и в любом еще работающем магазине взять все что захочешь.
Затем что-то заставило его еще раз взглянуть на узкоглазого человека, который взял протянутую ему бумажку и он вызвал своего слугу, чтобы тот расспросил его поподробнее на родном языке.
— Как называется деревня?
— Святое место далеко на юге… я не понимаю как он ее называет — оно означает поле или равнину где растут каштаны.
— Он пришел из самой деревни?
— Нет, Эллис-сан.
— Тогда как он получил перстень?
— От подруги двоюродной сестры жены брата, родственник которой увидел его.
— А мертвый американец был один?
— О, нет, сэр!
— А кто еще с ним был?
— Там еще был призрак мертвого даймё, который восстал из священной рощи и дракон с пятьюдесятью головами и зубами с которых капала кровь, сплошь покрытый железной чешуей…
Слуга поднял руку и отвесил крестьянину излишне сильную пощечину.
— Говори правду, ты деревенский врун!
Парень уперся лбом в пол и взмолился:
— Клянусь, господин, это правда!
— Что он там говорит?
— Клянется что это правда, но он лжет, Эллис-сан. Знаю я их брата. Разная чепуха насчет стоглавых монстров из священной рощи.
— Нюёку-сан, пусть продолжает рассказывать.
В конце концов они выслушали всю историю до конца.
— Он говорит, что в небе появился огненный столп, а затем появились призрак даймё и его жены и два белых человека, которые состояли на службе империи, но потом один — тот что был с медными волосами — умер, а другой нет. И еще что-то насчет пятидесяти конных самураев.
— А тот гайдзин, что умер? — спросил Эллис. — Какого у него цвета были волосы. Железного? Медного? Или латунного?
— Латунного, господин.
— А тот, что не умер. Какого цвета были волосы у него?
— Вот это-то и есть самое странное, сентё-сан. У того были нормальные человеческие волосы.
Эллис щелкнул пальцами. Хотя история была изменена до неузнаваемости и изобиловала присущими доверчивым и любящим все приукрасить крестьянам преувеличениями, суть заключалась в том, что темноволосый человек уцелел после крушения во время бури. Темноволосый, поскольку волосы Дэниела Куинна были светлые, почти соломенные, а эта деталь в рассказе присутствовала определенно!
— Никому об этом ни слова! — сразу предупредил он Истмана. Ни звука. Обещаешь?
— Конечно обещаю, мистер Стрейкер. Буду нем как рыба. А как же насчет миз Хавкен? Я…
— Обещание касается и ее тоже… поклянись!
— Клянусь.
— Вот и отлично, — сказал он вытаскивая макро. — Хайден жив, звезды выжги его воровские глаза! И Синго-сан тоже. И как раз тогда когда я уже начинал подумывать, что они все-таки наверное погибли. Ах, Хайден, ничего не может быть приятнее известия о том что ты жив, но как же обстоит дело с амигдалой? И попадет ли она в конце концов к даймё? Нам с этим нужно быть очень и очень осторожными. И делать все тихо-тихо.
А как же быть с тобой? подумал он, прищурившись разглядывая силуэт «Шанса». Теперь когда в куполе появилось отверстие воздух остывал очень быстро. Солнце только что взошло и сверкало в оранжевом небе ослепительной белизной сквозь затуманенную поверхность купола — самое лучшее время для раздумий и составления планов. Он направил макро в другую сторону и щелкнул выключателем.
Его корабль болтался над головой, передавая теперь презренные каньские опознавательные сигналы, дурацкую смесь каких-то писков и визгов, а на борту его теперь торчала каньская команда, наложившая руки на бесценные европанские товары… Он настроил макро на максимальное разрешение. Изображение корабля из-за большого расстояния до него было слегка размытым и мерцало, но тем не менее он долго не мог оторвать от него взгляда. Каким-то образом он перестал быть его гордостью, кораблем за обладание которым он боролся всю жизнь. На какое-то мгновение ему стало страшно, что он окончательно лишился его и все, что он в него вложил тоже.
Кончай распускать нюни, торговец! одернул он себя. Как ты можешь думать о плохом пси в такой день как этот? Ведь в твоей философии просто не должно быть места пессимизму. И никогда не было! Ты ведь никогда не позволял себя думать такое на корабле, так почему же позволяешь себе такое здесь?
Ах, Свободная Торговля, думал он, все еще любя это занятие едва ли не до боли. Дело всей моей жизни. Это самое стоящее, что есть в жизни и всегда было таким. Когда Обитаемый Космос будет открыт для торговли на любой галактической широте, начнется настоящая коммерция, настоящая конкуренция, настоящее развитие. А сними придет и настоящее богатство!
Деньги — это все, не раз говорил он Хайдену. Да, все. Это и власть и свобода и удовлетворение, и вообще все, что только можно себе представить. Нет ничего невозможного, когда у тебя полны карманы. Ничего. А когда ты на мели, то возможности твои резко ограничены.
А адвентерский миф о том, что деньги — зло, распространяется набожными идиотами, которые никогда не знали что такое бедность.
И слухи о том, что богатство делает человека несчастным распространяются теми богачами, которые опасаются, что богатство отберут у них другие.
А поверье, что богатство несбыточная мечта распространяют те кто опустил руки и угодил в оковы рабского или крестьянского труда или еще в какие-нибудь оковы. Поверь, богатства нечего бояться, нечего его ненавидеть, нечего на него клеветать, особенно когда богатство растет благодаря организованному производству и торговлей между секторами!
И все мы можем принять в ней участие! Клянусь пси, богатство всех секторов еще увидит лучшие дни, если все произойдет по-моему! Целые трюмы денег, да трюмы и трюмы, вроде тех транспортов с ауриумом и аргентиумом, которые раньше гоняли самураи. Этого мы добиваемся и пси покарай тех вонючек, кто утверждает обратное!
Вот что будет означать Свобода Торговли. Если мы ее добьемся, то на Либерти, Делавэры и даже поганую Калифорнию, равно как и на лысые головы обитателей Эдо, и на каждого обитателя Американо и Зоны и всех остальных секторов прольется настоящий дождь из чистейшего ауриума и они со временем станут в десять раз богаче чем сейчас.
При Свободе Торговли в Ямато ринется сотня торговых домов. И все они будут независимыми. Все будут бороться за домашний рынок. И только подумать, каким может стать Американо без жестких правил МеТраКора и без его высоких налогов. Через десять лет все миры по эту сторону Сорокового Градуса и большинство остальных будут посылать корабли на Кантон и Шан Хай и на Осуми! А я стану Шелковым Королем Нью-Нью-Йорка и тогда весь Известный Космос окажется связанным воедино торговлей: американские корабли набитые американскими тканями и металлами Зоны, товарами ручной работы из Санаду и европанскими эмбрионами, и славийскими продуктами и бразильским фитопланктоном — но в основном самым главным достоянием Зоны — драгоценными металлами. Ты только подумай! Сотня американских торговых домов вырывающих из руку друг у друга право на очистку и транспортировку ауриума, а впереди всей стаи — Стрейкер-Хавкен Инкорпорейтед, клянусь пси! Какое это могло бы быть будущее — и оно обязательно наступит — в один прекрасный день!
Он прошел немного дальше, вздохнул и похлопал себя по карману в поисках сигары, затем понял, что недавно выкурил последнюю. Бедная Аркали, внезапно подумал он, вспомнив ночь мятежа. Твой отец говорит, что ты каждую ночь плачешь и засыпаешь только от изнеможения, и что с того ужасного дня у тебя совершенно пустые глаза. Истман утверждает, что ты просто обезумела от горя. А ведь разве я не говорил, что твой отец должен был позволить тебе очистить душу с помощью ножа? Ты имела полное право отомстить за себя и вонзить клинок в грудь этому ублюдку. Как мне тебя жаль, девочка, и как мне жаль, что пришлось так поступить с тобой. Я никогда не думал, что может так получиться — ни со мной, ни с тобой. Но это пси, а в пси нет ни на грош справедливости, хотя кое-кто, хорошие люди, и пытаются этого добиться. И когда-нибудь я принесу тебе лучшее пси, можешь мне поверить.
Он постарался поскорее погасить теплые чувства, которые снова начали разгораться в душе. Черт! И где же, во имя пси, этот проклятый флот? Может Вейль и в самом деле уже давно заморожен и что новый командующий и вправду такой трусливый негодяй, как следует из его послания Совету? Что если эскадра и вправду бежала в безопасность родных цепей? Он сильно стукнул кулаком по плексовому парапету, страшно жалея что у него нет ручной работы кубинской сигары, которой сейчас можно бы было затянуться.
Да ведь ты же отлично знаешь правду. Зачем же себя обманывать? В душе ты совершенно одинок, поэтому ни лелеять ложь в душе, ни высказывать ее самому себе вслух совершенно ни к чему! Никакой флот тебе на помощь не спешит и ты всегда это знал!
Тогда какова же теперь цена свободы?
Он еще раз навел свой макро на корабль и его опытный глаз снова обежал изображение на экране. Затем он по привычке воспользовался своим воображением и мысленно произвел ежедневную инспекцию мостика. Его заливало яркое солнце, похожее на белое золото. Клянусь пси, до чего же он красив! Самый лучший корабль к востоку от плоскости Нулевого Градуса, почти самый крупный торговый корабль, и к тому же мой, пси меня побери! Мой! Да, даже сейчас!
Откуда-то издали раздались восторженные крики и огромный треугольный кусок купола завис на мгновение в воздухе, а потом с грохотом рухнул куда в восточную часть города. Фиолетовые точки света стали искорками — роботы готовились покинуть купол. Легкий ветерок поднял пыль у его ног и чуть взъерошил торчащие из под фуражки волосы. Внезапно он поплевал на ладони и сильно потер их, вдохнул свежий воздух и на лице его появилась улыбка. На юге над горизонтом там где небо смыкалось с землей появилась серая линия дымки. Поднимался ветер.
Он сложил макро и сунул его в карман, страстно желая снова оказаться на борту своего корабля. Он увидел то, что хотел увидеть и сознание этого воспламенило его как далгреновский луч. Сначала все посчитай, торговец, строго сказал он себе. Возьми себя в руки и прикинь, в каком состоянии твои дела — подсчитай все долги и подумай сколько в твоем распоряжении средств, а уж потом можешь спокойно отправляться завтракать с адмиралом Гу, который тебя пригласил и постараться сделать что можешь.

 

26

Ты просто неуклюжий идиот, не сомневайся, Барб Истман, сердито выругал он себя, убирая фляжку с глаз Аркали. Ты никогда не можешь нормально думать в присутствии женщин и именно поэтому они считают тебя неотесанным и грубым. А неотесан ты потому, что не знаешь как правильно себя вести.
Впрочем это и неудивительно, учитывая откуда я родом, и что за воспитание я получил. Но до сих пор я никогда не позволял себе считать это оправданием, так что не стоит начинать теперь!
До сих пор он навещал ее каждое утро, но она почти не говорила с ним. Сегодня он принес с собой серебряную фляжку с пятизвездочным европанским бренди для нее, думая что это поможет ей хоть немного расслабиться, но запах спиртного лишь вызвал у нее ужасные воспоминания о той страшной ночи и она снова едва не разрыдалась.
— Нет, прошу вас, не плачьте. Я принес его только для того, чтобы вы могли хоть немного успокоиться. Правда.
Он неловко протянул ей носовой платок.
— Прошу вас, мистер Истам, оставьте меня.
— Послушайте, ну согласитесь, что за радость сидеть одной? — мягко как мог сказал он. Он думал, что понимает причины ее меланхолии.
— Я бы предпочла чтобы вы ушли.
— Не говорите так, миз Хавкен. Ваш отец разрешил мне навещать вас, в надежде, что я смогу вас хоть немного утешить. Может не стоит его разочаровывать, а?
Она уронила его платок на колени.
— Может быть выпьем вместе зеленого чая?
— Он просто омерзителен.
— А вы попробуйте.
— Я слышала, что от зеленого чая у людей начинается рак желудка. Я его просто ненавижу.
— Не стоит вам так говорить, миз Хавкен. Может все-таки попробуем?
Она отрицательно покачала головой. По ее медного цвета кудрявым волосам побежала легкая рябь. Она была очень красива, но лицо ее сейчас было бледным и несчастным, а глаза устремленные куда-то вдаль казалось ничего не видели.
Может быть я надоедаю ей, подумал он. Ведь кроме всего прочего я застал ее обнаженной и совершенно беспомощной в крайне унизительном положении, но уж она могла бы по крайней мере выразить мне хоть какую-то благодарность за то что я предотвратил куда худший исход.
Тут его пронзила неожиданная мысль, от которой он едва не впал в панику. Может быть она знает кто я такой? Нет. Не может быть. А что если да? Что если она догадалась, что я всего-навсего… НЕ ДУМАЙ ОБ ЭТОМ, СЛЫШИШЬ! Но ведь если бы не я…
— Я хочу умереть.
Он уставился на нее не веря тому что она могла произнести эти тихие но оглушительные слова.
— Что вы сказали? — глупо улыбаясь переспросил он.
— Я сказала, что хочу умереть. Теперь, когда Хайден мертв, у меня больше нет никаких причин…
— О, нет, миз Хавкен! Разве можно говорить такие ужасные вещи! Выбросьте это из головы. Прошу вас.
Лицо ее вдруг сморщилось и она содрогаясь всем телом разразилась рыданиями. Он пришел в ужас, растерялся и наконец обняв ее за плечи прижал к себе и принялся ласково гладить по спине. Она казалась ему призраком, хрупким и бесплотным. Ее беззащитность вдруг пробудила в нем яростное инстинктивное желание оберегать ее, наделить ее хоть какой-то частицей своего здорового духа и он понял, что ради этого ему придется нарушить данное Эллису Стрейкеру слово. Он должен рассказать ей про Хайдена.

Черт бы их побрал, подумал он, когда в памяти у него всплыло его мучительное прошлое. Здорово они надо мной потрудились. И впрямь здорово. Видит пси, я надеюсь, что когда меня отлили, форму уничтожили. НЕ СМЕЙ ОБ ЭТОМ ДУМАТЬ!
Он заставил себя вернуться в свой прежний человеческий образ. Ведь сегодня мой чертов двадцать первый день рождения, день в который человек в Американо становится взрослым! Просто смешно. Взгляни на эту женщину: будь я проклят, но даже в первый раз когда мы с ней остались наедине, единственное о чем она говорит, так это о том, что хочет покончить с собой из-за Хайдена Стрейкера. Нет, я должен сказать ей, что он жив. Должен и все. Настоящий человек поступил бы именно так.
Но ведь если ты ей это скажешь, раздался внутренний дьявольский голос, она никогда больше на тебя и не взглянет. К тому же ты не можешь нарушить обещание, данное Эллису Стрейкеру. Настоящие люди так не поступают.
Он сглотнул. Но когда я смотрю на нее и чувствую как это рыдания сотрясают ее тело и знаю, что она сломалась и утратила волю к жизни я понимаю, что должен ей все рассказать.
— Аркали, — сказал он, отодвигая ее от себя на длину вытянутой руки и вынуждая ее посмотреть на себя. — Я пришел, чтобы сказать вам что-то необыкновенно хорошее. Настолько хорошее, что я даже не знаю с чего начать и мне видно придется для храбрости сделать добрый глоток пятизвездочного.
Он отхлебнул из фляжки и рассказал ей как привел к Эллису здешнего крестьянина, который сообщил, что гайдзин благополучно приземлился и сейчас находится где-то во владениях даймё к югу от Каноя-Сити.
По мере того как он говорил, ее глаза начали бегать по его лицу, пытаясь определить правду ли он говорит, потом она взяла из его руки фляжку и начала пить из нее до тех пор пока не закашлялась от обжигающего бренди.
Истман смотрел на нее с удивлением. Она мгновенно вышла из своей болезненной апатии и впала в какую-то лихорадочную бессмысленную активность, почти панику. Она забегала по комнате, запустив пальцы в волосы, задавая вопросы, на которые не было ответов и приходя к совершенно диким выводам.
— Где он? — спросила она.
— Не знаю. Все что нам известно, так это что его видели где-то южнее Каноя-Сити.
— Значит мы должны узнать поточнее. Мы должны попытаться найти его!
— Аркали, по заключенной с каньцами договоренности мы не можем покидать пределов города, не говоря уже об Анклаве. К тому же это всего лишь слух.
— Нет, это правда. Я знаю, что это правда! — Она вдруг обняла его и крепко поцеловала прямо в губы. — О, мистер Истман… то есть лейтенант Истман, ведь вы теперь лейтенант, не правда ли? Вы даже не представляете, что вы для меня сделали. Спасибо. Огромное вам спасибо. Я должна найти Хайдена.
— Нет. Это невозможно! — Но не успел он ее остановить, как она вихрем вылетела из комнаты. Он остался, растерянно глядя на фляжку в руке и качая головой, понимая, что выдал секрет Эллиса Стрейкера даром.
Она выбежала на Плаза и побежала через нее провожаемая взглядами сотен каньских солдат под палящими лучами солнца, делавшими жару под продырявленным куполом просто невыносимой. Сначала солдаты смотрели на нее — это были далеко не оборванные калифорнийцы в кожаных куртках как в ту ужасную ночь, а прекрасно обмундированные китайцы, построенные в идеальные шеренги. Когда к ним обратился с носилок в виде дракона офицер, они тут же снова уставились на него и замерли по стойке смирно. Эти солдаты были прекрасно вышколены и обучены, аккуратны и почти идентичны — как роботы — поэтому она не ощущала с их стороны угрозы для себя. Они решительно отличались от грязных негодяев, которые при первых же признаках надвигающейся войны напились и ворвались в бункер…
Она побежала по главной улице. Сердце ее готово было вырваться из груди, а тесное платье не давало дышать. А что если я ему больше не нужна, думала она. Что если Хайден решит, что я теперь грязна и больше не подхожу ему? При этой мысли она побежала к зданию Хавкена еще быстрее.
Нет, мы обязательно поженимся! Он увезет меня отсюда. Он обещал. Он обещал! Где же отец? Он должен быть где-то в городе. Нужно ему все рассказать.
— Папа!
Местные жители-японцы начали мало-помалу возвращаться в город. После обстрелов и опасностей войны, они возвращались как ни в чем не бывало. Как будто совершенно не имело значения кто владеет городом. И каньцы не препятствовали им в этом, возможно с тем, чтобы поскорее начать работы по очистке и восстановлению города.
Она вбежала в пострадавшее от лучей и изрядно обгоревшее здание, пересекла отделанный черным и белым мрамором холл и бросилась к огромной подъемной площадке, которая доставляла служащих на верхние этажи. Лифт все еще работал и она сразу же без проблем поднялась наверх. Большой коридор казался немного странным из-за отсутствия людей. Ее шаги разносились по нему эхом. Пол был засыпан мусором, обвалившейся облицовкой потолков и стен, который освещали солнечные лучи, пробивающиеся сквозь ставшие навсегда прозрачными окна. И тут она налетела на Эллиса Стрейкера.
— Что случилось, милая? — спросил он, схватив ее за руку.
— Мистер Стрейкер! А отец здесь?
— Ты торопишься, когда спешить как будто некуда.
— Я ищу отца. Хочу рассказать ему про Хайдена. Барб Истман сказал…
— Ах вот как? Значит, все-таки сказал?
Его неожиданная резкость заставила ее усомниться в себе.
— Скажите, мистер Стрейкер, так это действительно правда? Пожалуйста!
— Пока это только слух.
— Мы должны найти его.
— Подожди-ка, девочка. — Стрейкер сильнее сжал ее руку. Она замерла. — Расскажи мне, что именно он тебе рассказал.
Она сбивчиво пересказала ему услышанное.
— Так вот, послушай. Никуда ты отправиться не сможешь. Город контролируют каньцы и часовые если поймают тебя возле укреплений прожгут в тебе несколько аккуратных дырочек.
— Но…
— Никаких но быть не может.
Ее вдруг охватила неожиданная ярость и она вырвала руку.
— Пустите меня. Где мой отец? Вы же отказались от Хайдена. Да, вы настоящий дьявол. Вы просто не хотите помочь ему. Или помогите мне его найти. Что, скажете не так? Где мой отец?
От ее крика у него зазвенело в ушах. Он схватил ее за подбородок и она замолчала.
— Прости, малышка, но тебе лучше помолчать, а то я не могу сосредоточиться. Ну…
— Где отец? — сердито прошептала она, впившись ногтями в его руку. Он отпустил ее.
— Здесь твоего отца нет. Он сейчас на встрече с теми членами Совета, которых удалось разыскать.. Они там пытаются составить какую-то глупую петицию к Гу Цуну, чтобы он распорядился вывезти весь американский персонал, как метракоровский, так и сотрудников независимых компаний на Сеул.
Она вытаращила глаза.
— На Сеул? А как же Хайден? Что с ним случилось?
Она снова почти кричала и он потянулся, чтобы успокоить ее.
— Ну-ка… Послушай меня! Я скажу тебе где Хайден скорее всего приземлился и куда он скорее всего стремится попасть, но только в том случае, если ты пообещаешь не рассказывать об этом ни единой живой душе и не будешь вмешиваться.
— А почему я должна это обещать?
— Потому что если каньцы узнают где он и что собирается сделать, он считай мертв. А тебе ведь не хочется, чтобы его убили, верно?
Она недоуменно заморгала.
— Почему вы так думаете?
Он постарался изобразить на лице терпение.
— Ну потому, что в силах Хайдена привести в Анклав армию Ямато, которая вынудит каньцев убраться отсюда, а это им совсем не по вкусу.
— Я вам не девочка, мистер Стрейкер! Где он!
— Ладно, ладно. Так даешь слово?
— Даю. Рассказывайте.
Эллис уже мысленно взвесил и отверг возможность сказать ей правду. Он был рассержен предательством Истмана, но винил в этом в основном самого себя, поскольку доверился явно по уши влюбленному человеку. Ничего удивительного, стоит на нее посмотреть, есть в ней что-то несмотря на неуравновешенность и Истман знает, что она обязана ему жизнью.
Да, он втюрился, переполнен гормонами, а в таком плачевном состоянии человек расскажет что угодно, сделает что угодно и отдаст что угодно — что мне то уж следовало бы знать по собственному опыту двадцатилетней давности, когда я был поражен таким же безумием. Но может быть у него еще есть шанс оправиться, поскольку она испытывает точно такие же чувства по отношению к Хайдену…
Он сказал:
— Судя по метеорологическим данным, шаттл приземлился где-то в двухстах пятидесяти милях к югу отсюда. То есть в собственном хане Хидеки Синго.
— Значит он пытается пробраться сюда? Вы это хотите сказать?
— Нет. Скорее всего он заметил обстрел еще миль за сто от города. А мог узнать об этом и раньше, если повстречал беженцев. — Он помолчал, зная что не может доверить ей правду, и гладко продолжал: — Нет. Я склоняюсь к мысли, что он переждал ненастье и снова взлетел. Ведь вокруг планеты обращается метракоровская орбитальная станция. Форт-Бейкер хорошо вооружен, это действительно крепкий орешек, небольшой, но такой же крепкий как и любая другая космическая крепость. Ее повесили на случай если правительство Ямато вдруг нарушит свои обязательства — этакое космическое укрытие, где можно переждать время кризиса, куда в случае надобности можно переправить документацию и эвакуировать людей. Вооружение не очень мощное. Законсервированное. Экипаж частично в заморозке, частично на вахте. Одна большая красная рукоять. Один большой двигатель, который может забросить крепость в Тет-Два-Девять и дальше в случае необходимости.
— А у них там есть астрогаторы?
— Нет. Никаких астрогаторов, только компьютеры, а там уж как получится.
Она явно была поражена.
— Значит в случае чего им придется лететь через нексус без человека-астрогатора?
— Угу.
— Но ведь это чистое самоубийство.
— Если индекс в порядке, то возможно шансов двадцать за успех.
— И кто же дернет большую красную рукоять при таких ничтожных шансах?
— Я же сказал — в случае крайней нужды.
— И вы думаете Хайден попробует попасть туда?
— Почему бы и нет? Каньцы — то есть китайцы — вряд ли будут пытаться захватить крепость до тех пор пока не убедятся что прочно обосновались в Каное. Да, он точно полетел на Форт-Бейкер. Сто процентов.
— Вы должны помочь мне добраться до него.
Он недоверчиво уставился на нее, а потом расхохотался.
— Нет, милая. Это просто невозможно. Лучше всего, если ты успокоишься и будешь терпеливо ждать. Делай все как велит отец.
На лице ее появилось решимость. Внезапно она стала очень серьезной и Стрейкер сразу заметил в ней материнские черты.
— Я уже ждала терпеливо и делала как мне было сказано. Но если вы мне не поможете, — сказала она очень медленно, — я больше никогда не увижу Хайдена. Но я его обязательно увижу, и значит вы, мистер Стрейкер мне все-таки поможете.
Он удивленно приподнял бровь.
— Вот как?
— У вас нет денег, — сказала она. — Мне это известно. И мне точно известно, что вы влезли в большие долги. Отец мне все рассказал. Но я знаю где можно взять целое состояние в ауриуме. Там его пятнадцать траншей.
Стрейкер почувствовал как все его планы рушатся. Это были те самые пятнадцать траншей, которые он оставил Хавкену, тот ауриум, который как клялся и божился Хавкен попал в руки китайцам когда они пробрались в Каноя-Сити накануне обстрела.
— Твой отец рассказал мне, что с ним произошло, — осторожно сказал он.
— Да, рассказал. Но он солгал.
— А мне кажется это ты сейчас лжешь.
— Нет. Он перепрятал его. И мне известно куда. Я видела его. — Она вскинула голову. — И теперь вы поможете мне. Что, скажете нет?
Он сложил руки на груди и задумчиво поцыкал зубом, страшно жалея, что у него нет сигары. Ему страшно хотелось отделаться от девчонки, но следовало узнать где ауриум, а в душе его кипел праведный гнев на Хавкена, который сознательно подставил его.
— Ладно, миз Хавкен, — наконец сказал он. — Если вы и впрямь настроены так решительно, я конечно помогу вам чем смогу. Но только ни слова об этом никому, слышите? Особенности отцу.
— Договорились, мистер Стрейкер. — Она взглянула на него в упор и добавила. — Я имею в виду что в моем лице вы можете рассчитывать на полную конфиденциальность — хотя судя по всему вы не очень хорошо разбираетесь в людях в этом смысле.

 

27

Часом позже Эллис Стрейкер уже стоял у Манпуку-мон — Ворот Десяти Тысяч Радостей в своем лучшем костюме. Вскоре появился и Джос Хавкен выглядящий очень торжественно и внушительно со своей тростью, в берете и в серебристую полоску пиджаке застегнутом наглухо поскольку ветер становился все сильнее. Завидев их каньские часовые насторожились, но когда они показали им подписанный Гу Цуном пропуск, отдали честь и вызвали дежурного офицера, чтобы он проверил все ли правильно. Он подозрительно оглядел их, но пропустил обоих как будто они были уроженцами Осуми, а не американскими торговцами, находящимися на свободе на сомнительных условиях и направляющихся в резиденцию губернатора.
Оказавшись снаружи они наняли двухместный каго с десятью с ног до головы покрытых татуировками носильщиками и их старшим на котором не было ничего кроме целой своры мифических животных на торсе и жалкой набедренной повязкой оставляющей открытыми ягодицы как у борца-сумоиста. Поездка обошлась немыслимо дорого — им пришлось расстаться с любимой тростью Хавкена. Старший подобострастно поклонился, завернул трость в какую-то тряпку и сунул ее под фундоси.
— Грабеж! — воскликнул Хавкен.
— Точно, но население еще не вернулось и конкуренция сейчас такая же жидкая как суп-мидзо. А идти пешком мы не можем, если не хотим окончательно потерять лицо. Мне еще меньше чем тебе нравится что меня потащат эти десять рож.
Хавкен скривился.
— Ох уж эти пси-проклятые ростовщики! Неужели они не знают, что даймё прямо запрещает взимание процентов?
— Еще как знают, но их это волнует ничуть не больше чем тебя.
Хавкен бросил на него уничтожающий взгляд, затем хлопнул Эллиса ладонью по кителю.
— Куда мы с тобой идем, Эллис? И почему для этого нужно было так выряжаться? Если ты ради Гу Цуна так стараешься, то поверь — совершенно напрасно. Он крупнейший пират в Санаду. Вдова дала ему это назначение чтобы контролировать его и сделала его губернатором того, сего и пси его побери всего, по той же самой причине.
— Ты забываешь, что однажды мы с ним уже обедали, Джос.
— И поняли, что два сапога — пара.
Эллис постарался, чтобы его голос оставался спокойным.
— Слушай, Джос, может сойдешь со своего пьедестала. Насколько я помню, ты ведь тоже никогда не отказывался от грузов которые я доставлял тебе на заре нашей юности, да особенно и не расспрашивал откуда они взялись. Так что ты пахнешь точно так же — во всяком случае для тех, кто тебя хорошо знает.
Качка и тряска продолжались около получаса — они миновали Стрекозиную Лагуну и теперь двигались по дороги Мацубаси. Сидящий рядом Хавкен был мрачен и молчалив, то и дело прикрывая глаза от гонимой ветром пыли и явно угнетенный последними событиями и своими убытками. Но он намеренно играл роль обиженного.
Эллис же невозмутимо глядел по сторонам. К западу от них виднелся Хака-ока, холм на котором даймё возвел красивую пагоду. Сейчас над ней горделиво развевались каньские флаги. Это была высшая точка Анклава, где в усыпальнице в дюжине костяных урн покоились останки предков Хидеки вплоть до сомнительного скелета относящегося к эпохе Сёва, который якобы был выкопан в Маньчжурии на Древней Земле еще до Эдикта. По иронии судьбы этот Хидеки тоже погиб в войне с каньцами.
При мысли о Древней Земле глаза Эллиса увлажнились и он коснулся пальцами переносицы. Он и сам не знал почему и никогда не знал, но мысль о том, что случилось с Древней Землей всегда расстраивала его. Это было так печально — и в то же время так хорошо и справедливо — что в центре Освоенного Космоса пришлось установить Зону Отчуждения диаметром в три световых года, куда пускали только затворников Центральной Власти.
Его внимание привлекли развевающиеся каньские знамена и он набрал полную грудь сыроватого, пахнущего землей воздуха. То, что коварный Рюдзи-сама устроил гробницу своих предков внутри американского Анклава говорило о том, что он действительно государственный деятель. Если кучка старых костей может быть превращена в законное основание для ежегодной присылки десятитысячного войска в Анклав или когда ему будет угодно, то следует отдать ему должное.
Они миновали обширное местное кладбище, тенистую рощу, которая даже для местных жителей была священной. На плексовых надгробных плитах были вырезаны имена людей с Коннектикута, Флориды, Юты, Висконсина и почти со всех остальных планет Американо. Мужчины, женщины и дети, которые явились сюда и умерли здесь или которые погибли в Тет-Два-Девять по пути сюда или отсюда.
Местные жители, обрабатывавшие поля на территории Анклава в качестве свободных арендаторов уже начали возвращаться чтобы определить ущерб нанесенный их лонгановым садам и чтобы собрать своих буффалоидов и свиней и грязных коричневых шедельвеноидов, которых каньцы собрали в загоны на тот случай если осада затянется слишком надолго и потребуются резервы продовольствия. Они миновали лошадь которую вел китайский солдат. У нее на спине восседали два человека в форме каньских офицеров, которые одарили их зубастыми улыбками. Их толстые на подкладке шлемы делали их похожими на древних советских красноармейцев или людей занимающихся кикбоксингом.
Приятно было видеть что-то новое. Солдаты или не солдаты, враги или нет, все равно приятно. Ямато будет истлевать как кости предков до тех пор пока не откроется и не научится дышать по-новому. А что для этого может быть лучше чем снятие ограничений на пересечение границ Зоны? Зона по естественным причинам является космополитичной. От Черных Евреев до Белых Евреев из созвездия Скульптора до несчастных датчан из созвездия Гончих Псов — одним словом, там селились самые разные люди чтобы торговать или просто жить и это правильно и так и должно быть. Но сразу же за границей Нулевого Градуса за исключением этого Анклава начинаются суровые самурайские миры и такая же политическая и торговая монополия как МеТраКор. Совершенно ясно что настало время когда император должен ослабить хватку и позволить этим мирам расцвести. Но этого явно никогда не произойдет если Хидеки Синго-сану когда-нибудь все же удастся стать даймё и префектом.
Скелет его отца окажется в урне на Бут-Хилл еще до того как останки успеют потемнеть на костях…
На этом мысли Эллиса прервались. Он почувствовал гнев на обманувшего его Хавкена и желание проколоть шарик его молчания. Новости наверное запросто это сделают. Но сообщать их ему было еще не время. Хавкен сидел справа от Эллиса, сложив руки на коленях и с каменным лицом.
— Все волнуешься за Аркали? — заботливо спросил он.
— Да, она все никак не придет в себя.
— Эх, зря ты так опекаешь девушку, будто она твоя рабыня. — И готов поклясться, что твоя жена поступала точно так же там в Американо, подумал он, почему она возможно и выросла таким нежным тепличным растением. Ба, да ведь у меня же был женский экипаж на первом моем корабле, «Дуайте Д.» причем все они были лет на пять моложе ее. И что касается присутствия духа они дали бы ей сто очков вперед, да и в манерах тоже. Да. Никудышное воспитание. Слишком высокомерная, упрямая и ранимая.
Он сказал:
— С тех пор как она прилетела сюда, она стала значительно лучше и гораздо более открытой, но конечно может из-за этого случая она стала такой же как прежде.
— Такой же как прежде? Что? Да она едва с ума не сошла! Она отказывается от еды и не выходит из комнаты. Сомневаюсь даже, что у нее хватило бы сил поблагодарить молодого Истмана за то, что он ее спас. Я просто не знаю что и делать и могу честно тебе это сказать.
— Так значит Барб Истман в последнее время виделся с ней, да? — невинным тоном спросил он.
— Это единственное что могло заставить ее вставать с потели по утрам. Но все ее разговоры ограничиваются изредка брошенным словом. Я должен вывезти ее на Сеул, причем чем скорее — тем лучше.
Эллис воспринял это спокойно.
— Мне кажется, что она просто слишком мало знает о жизни и о мужчинах в частности, бедняжка, а после того, через что ей пришлось пройти, я не удивлюсь, что у нее и в будущем будут с ними проблемы.
Хавкен печально покачал головой и снова впал в молчание, поэтому при первой же возможности Эллис переменил тему, чтобы создать у Хавкена перед встречей с Гу Цуном соответствующее настроение. Он постарался скрыть свой гнев по поводу исчезновения ауриума, хотя и чувствовал, что от мыслей об этом в груди у него будто стискивается тугой кулак. Сейчас ему нужна была легкая успокаивающая болтовня.
— Прохладный денек, не находишь? И ветреный к тому же.
— Эллис не пытайся меня разговорить.
Он согласно кивнул и глубоко вздохнул. Выдержав небольшую паузу он сказал:
— Да, кстати, Джос, я тебе рассказывал что получил сообщение из Ньюэйвена с Коннектикута?
— Хмммм.
— Правда, правда. Причем весьма отрадное: там сказано, что новый колледж несколько месяцев назад получил президентскую лицензию. Так что теперь он называется Колледж Стрейкера, Школа Астрогации. Как тебе?
— Рад за тебя.
— Я всегда считал, что у нас богатые филантропические традиции, которые нужно поддерживать. Куда лучше чем платить сумасшедшие деньги за какую-нибудь дурацкую старую картину, чтобы потом повесить ее на стену, верно? А так все эти молодые таланты получают нормальную подготовку.
— Может ты и прав.
— Конечно прав.
— Лично мне кажется, что название «Колледж Стрейкера» звучит как попытка войти в историю. По крайней мере мои дурацкие старые картины всегда можно будет выгодно перепродать.
— Если только найдешь покупателя.
Эллис дружелюбно кивнул. Несмотря на ветер и на тряску, он вытащил нож с тяжелым лезвием и начал аккуратно подрезать ногти, обратившись мыслями к прошлому, чтобы скрыть свое раздражение Хавкеном.
— А по-моему все же приятно знать, что какая-то школа носит твое имя, — сказал Эллис, не переставая наблюдать за Хавкеном. — Айртон Родриго наверняка гордился бы этим.
Хавкен хмыкнул.
— Если ты так считаешь, то почему же не попросил их назвать его «Колледж Родриго»?
— Ниже пояса, Джос.
— Ты мне пока так и не сказал, какие у тебя мысли по поводу Гу Цуна.
— Да так, просто маленький завтрак.
Хавкен немного изменил позу. Каго накренились и закачались, впереди появились особняки торговцев. Порывистый ветер раскачивал деревья — звук ветра в ветвях напоминал рокот водопада.
— Значит, всего-навсего маленький завтрак?
— Да, а почему бы и нет? Аппетитная еда, которая правильно настроит человека на весь остальной день. Возможность немного остудить кровь, а тебе еще до конца дня это непременно понадобится.
Хавкен искоса взглянул на него и Эллис понял, что его подозрения все усиливаются.
— Правда, правда, — искренне продолжал он. — Затем бокал или два доброго европанского вина, чтобы поднять наш дух в преддверии разговора, верно? Ну и может быть чуть-чуть заняться делами. Что скажешь? — Эллис намеренно слегка подтолкнул его локтем. — Это ж надо! Быть приглашенным на завтрак в свой собственный дом! Но нужно отдать Гу Цуну должное! У него есть стиль и чувство юмора!
Хавкен вскипел.
— Так ты говоришь заняться делами?
— Конечно, а ты как думал? Вон, посмотри! Вон твой особняк битком набитый блудливыми каньскими офицерами. А вон там твой кабинет, где занимается делами сам Гу Цун. По-моему твой дом как нельзя лучше подходит для адмирала, а?
Хавкен сдерживаясь повернулся к нему. Затем не выдержал и взорвался:
— Когда же ты наконец сам-то успокоишься, Эллис? Твой сын погиб. Мою дочь изнасиловали. Что же еще должно произойти, чтобы ты понял, что мы проиграли? Проиграли, слышишь?
— Не, мы не проиграли.
— Да открой же ты глаза! У нас больше не денег и никто не даст нам в долг! С нами покончено. Все наше дело окончательно погибло, наши дома разграблены каньцами, а потом конфискованы по приказу Ю Сюйеня. Наши офисы брошены и разгромлены, сотрудники разбежались кто куда, пятьсот контейнеров с ценнейшими товарами, приготовленными к отправке на Хонсю теперь никогда туда не попадут. Сто ящиков с лучшим чаем и тысяча галлонов бесценной имперского соевого соуса украдены и перегружены в трюмы каньских кораблей. А бизнес на Сеуле замер, поскольку там нет наших торговых представителей. А через три недели, Эллис в космопорте Сеула окажутся еще два корабля и Рад Гивенс и Эф Джинива просто не будут знать, куда и что они должны доставить. Одним словом, все цифры в наших книгах теперь только густо-густо кроваво красные, а ты по-прежнему говоришь о каких-то деловых переговорах! Почему бы тебе не смириться? Не принять случившееся по-мужски?
На лице Эллиса по-прежнему играла легкая полуулыбка. Он беззаботно отмахнулся.
— Ты хочешь сказать, как бесхребетному червяку? Нет, Джос, я устроен по-другому. Я найду выход. Я его всегда находил.
— Только не на этот раз, видит пси. По моим расчетам, если ты даже будешь торговать начиная с сегодняшнего дня до того момента когда пионерный зонд достигнет Йоты Скорпиона, тебе все равно не удастся свести концы с концами. А долги в которые ты теперь влез просто колоссальны! — в голосе Хавкена явственно слышались торжествующие нотки. — Двадцать пять ТРАНШЕЙ! Вся сумма, которую ты занял у Эя на Сеуле. Это было глупо.
Они вышли из опустившегося на землю каго и поднялись по ступенькам к парадной двери. Гу Цун не оказал им чести встретить их лично, не выслал навстречу и никого из старших офицеров. Встречали их только подобострастные слуги. Хавкен с ненавистью смотрел на этих одетых в ливреи с волосами заплетенными в косички и в маленьких шапочках людей. Эллис видел, что его бывший работодатель был подавлен тем, что его принимают в собственном доме в качестве посетителя, но понимал и то, что его очень волнует судьба ауриума, спрятанного под полом в соседней комнате. Наверное из-за этого, подумал он. В противном случае я неправильно его понимаю, а Аркали солгала мне. Могла она мне солгать, или нет?
— Ты не сможешь даже показаться на Сеуле Эллис. Только не тогда когда ты должен двадцать пять ТРАНШЕЙ этому сукиному сыну Эю.
— Да, если он узнает, что я лишился их, я покойник. — Эллис сурово наблюдал за ним. — Ты ведь сказал, что те пятнадцать траншей, которые я тебе оставил определенно пропали. Угодили в лапы Гу Цуна и его офицеров?
— Конечно! — быстро и без малейших колебаний соврал Хавкен. — Я ведь не давал тебе никаких гарантий, Эллис. Ты и сам это знаешь. Каньцы так неожиданно обрушились на нас, что просто не осталось времени вывезти ауриум в Каноя-Сити, а даже если бы время и было, то каньцы все равно захватили бы его, когда взяли купол.
— Я заметил, что у тебя хватило времени вывезти произведения искусства и китайский фарфор да и всякие остальные безделушки, — сказал он, оглядываясь. Хлопали от ветра болтающиеся ставни, наполняя дом эхом. От этого дом производил еще более печальное впечатление и казался совсем заброшенным.
Хавкен взорвался.
— Это… это все слуги! Они нагрузили одну или две машины уже после нашего отъезда и кое-что спасли. Ради пси, Эллис, что ты хочешь сказать? Неужели ты думаешь, что я оставил бы целое состояние каньцам если бы мог его увезти? Я бы на твоем месте не винил меня в его утрате.
— А разве кто-нибудь кого-нибудь винит?
— О'кей. — Хавкен сдержался, потом сказал: — И советую тебе не напоминать Гу об этом ауриуме, который он захватил.
— Почему?
— Он может неправильно понять. Подумать, что мы его обвиняем… Слушай, если бы только ты не дал каньцам себя поймать… ладно, думаю ты и сам все понимаешь.
Эллис наморщил лоб и чуть улыбнулся.
— Хорошо, значит помимо основного долга нам нужно выплачивать еще и проценты… четырнадцать с половиной процентов годовых, то есть… — он быстро прокрутил цифры в голове, — …это получается чертовски близко к ста тысячам кредитов в день, каждый день, включая и выходные. Так что хочешь не хочешь, а придется нам, как ты и говоришь, лететь на Сеул.
— Ты собираешься отправиться на Сеул? — Хавкен уже взял себя в руки, но Эллис играл с ним как с рыбкой.
— Я чувствую, что адмирал Гу предоставит нам возможность улететь отсюда.
— Что?
— Ну да. А почему бы и нет? — откровенно заметил Эллис. — Тем более что он мне кое-чем обязан.
— Он? Тебе? С чего бы это?
— А с того, что именно я уговорил Совет Каноя-Сити капитулировать. Или ты забыл?
— Но ведь это вовсе не так!
— Кто знает? Он-то ведь этого не знает. И понимаешь, еще я надеюсь, что мне удастся выторговать у него «Шанс».
Пока они ждали, Хавкен нервно заметил:
— Слушай, Эллис, даже если бы ты и отправился на Сеул прямо завтра, ко времени прибытия туда ты был бы должен уже миллион. А к тому времени как туда прибыли бы «Плазма» и «Эфир», долг возрос бы еще на два миллиона. Это в том случае, если они прилетят вовремя! Ни один полет по Зоне не продолжается меньше месяца, ну и что, что у тебя есть два корабля? Какой груз может дать прибыль между полутора и двумя миллионами кредитов? Если только ты не знаешь какого-нибудь источника очищенного ауриума, о котором забыл мне сказать.
— Боюсь, придется тебя разочаровать, Джос.
— Вот видишь! Тебе ни за что не удастся вырвать свои проклятые корабли из рук Эя, и учти, что речь ведь идет лишь об уплате процентов. Так что подумай еще раз и лети на Ульсан или Палаван и найди там себе какое-нибудь другое дело.
Эллис молча снял шапочку. Соглашение с Эем и его банкирами было заключено на два месяца, по тридцать стандартных дней каждый и могло продляться по предварительной договоренности на месяц из двадцати восьми дней. Проценты за два месяца были уже уплачены, а за каждый следующий месяц нужно было платить в конце предыдущего. С точки зрения американца это было самое настоящее ростовщичество. На Соединенных Мирах ничего подобного не было, кроме разве что Нью-Нью-Йорка, но зато для Зоны — от Кар Никобара до Фату-Хивы — это было совершенно обычным явлением.
— Так, давай-ка прикинем… значит ты хочешь сказать, что к настоящему времени я отсутствую на Сеуле уже семь недель, — сказал он, желая дать Хавкену последнюю возможность покаяться и признаться. — Если бы я улетел завтра, то ко времени прибытия туда я отсутствовал бы уже девять недель, плюс-минус день или два. Эй-сан начнет с воплями требовать своих процентов и к тому времени я буду должен ему три миллиона, даже если он и будет готов обсудить очередную отсрочку. Плюс к тому, стоит ему узнать о недавних событиях в Каное или заподозрит, что его капиталы накрылись, он ни о каких продлениях и разговаривать не станет. Когда он узнает, что половина его залога — это наше имущество в Каноя-Сити и «Шанс» конфискованы Гу Цуном, он очень рассердится. А уж когда убедится, что я некредитоспособен, он меня просто убьет, если сможет. А он сможет.
Сейчас он старался обрисовать Хавкену чем грозит его обман. Но вместо раскаяния и признания в содеянном, которого он наполовину ожидал, Хавкен напустил на себя вид человека, обладающего моральным превосходством, с тем, чтобы подчеркнуть в каком трагическом состоянии оказались его дочь и их совместные дела.
— Ты с таким же успехом можешь все бросить, Эллис. Ты разорил нас обоих и лишил нас будущего. Так что лучше тебе пока не поздно, сматывать удочки.
Разочарование Эллиса перешло в гнев. Пси его побери, вы только посмотрите, как этот кусок дерьма пытается прикрыть свой ханжеский зад — и это при том, что ему отлично известно, что мои пятнадцать траншей ауриума находятся под этим самым полом. То есть теперь, вспоминая как Джон Уюку и я пытались уличить тебя в нечестности в Комиссии флота, а ты убедил меня, что я заблуждаюсь. Может ты и тогда обвел меня вокруг пальца.
— По крайней мере твоя дочь жива, — резко сказал он, а потом снова сменил тон на примирительный: — Как ты и говоришь, Хайден скорее всего мертв. — Хавкен по-прежнему не поднимал глаз, а оставался погруженным в себя и на лице Эллиса снова появилась полуулыбка. — Но как бы там ни было и что бы там ни было, дело остается делом, верно?
— Ты просто толстокожий дьявол! Неужели в тебе не осталось ни на грош сочувствия?
Он взглянул на Хавкена с неприкрытом на сей раз гневом и Хавкен поежился, растерявшись от явной перемены отношения к нему Эллиса.
— Только не надо убеждать меня в том, что монополия на моральную правоту принадлежит исключительно тебе, Джос. Ты демонстрируешь миру свои изящные манеры и благочестие, в то время как я могу показывать ему только свои сжатые кулаки и стиснутые зубы, и в большинстве случаев из-за этого все думают, что хороший человек, а я злобный сукин сын. Но я-то тебя знаю как облупленного: мы с тобой очень во многом похожи, если не считать того, что ты скрываешься под маской лицемерия, а я нет.
Появился еще один слуга и пригласил их следовать за собой. Вскоре они оказались в столовой Гу Цуна, чтобы принять участие в жао дянь — завтраке.

 

28

Каньский адмирал был точно таким, каким запомнил его Эллис. Таким же внушительным, но теперь — после одержанной победы — скорее даже величественным. На трех крайних пальцах его рук красовались специальные предохраняющие ногти колпачки, а шесть месяцев назад он похоже начал отращивать ногти и на указательных пальцах, чтобы дать всем понять, что он теперь не только могущественный чиновник, но еще и амбициозный и возможно немного забегающий вперед в своих надеждах на будущее человек.
Он бы среднего роста, и почти ровесником Эллиса. На нем была черная одежда в тон прикрывавшим глаза линзам, сотканная из лучшего двухкоконного шелка. Передняя половина его головы была выбрита, а на затылке волосы были туго стянуты застежкой и заплетены в косу, доходившую до талии.
Интересно, подумал Эллис, какой же бедной девушке с Кванчжу пришлось расстаться с волосами, пошедшими на эту косу. Лицо адмирала было гладко выбрито он был смуглым с курносым носом и глубокими складками вокруг него. Мясистые губы уроженца Линнани и раскосы глаза с черными белками и крошечными белыми точками зрачков в центре. Говорил адмирал с характерной для каньцев певучей шепелявостью.
Да, неплохую причесочку ты себе соорудил, добродушно подумал Эллис. И отрезав тебе твою косицу, я только окажу тебе любезность.
Когда Гу Цуна представили, он лишь слегка кивнул головой и что-то буркнул, услышав, что Хавкен является прежним владельцем дома. Стало ясно, что разговор будет вестись через переводчиков и обещает быть совсем не легким.
Трапеза оказалась настоящим поединком лиц. Под огромной серебряной люстрой стояло несколько блюд с маринованным перцем-чили и отвратительных на вкус бобов в невыносимо-жгучем соусе. Посреди стола стоял кувшин с ледяной водой, а рядом с ним — соблазнительно красовались три простых стакана.
Они начали с холодных закусок и Эллис сразу понял, что поединок будет нешуточным. Черное «столетнее яйцо» — «медленно преобразующееся в результате особой химической реакции в результате глубокого погружения, досточтимые гости, в известковом молоке» — ю жа гуй — «для начала, дьяволы, жареные в масле». Затем была подана супница с острейшей сычуаньской лапшой, от которой слезы наворачивались на глаза.
Личный повар-дегустатор Гу поднес пищу к губам. На высших ступеньках политической иерархической лестницы Санаду идеалом считалось демонстрировать свое высокое положение наличием личных слуг для самых разных надобностей. В Санаду всякого рода излишества были в моде вот уже двести лет — начиная со стянутых ног у женщин и сплющивания лбов у младенцев до возведения в фетиш ногтей и волос, практикующиеся среди китайских придворных.
Нынешней модой было соревнования за столом. Иногда, как было известно Эллису, игра становилась грязной. Самым главным было перенести первые несколько блюд. Целью было сохранить лицо и поддерживать разговор несмотря на то, что рот нестерпимо жег раскаленный соус, и ни в коем случае не отклонять следующую ложку, когда ставки в эастольном разговоре были так высоки и даже не смотреть на воду.
— Нет, нет, ничего особенного я для вас не сделал, высокочтимый адмирал, — скромно сказал Эллис, глядя на Гу Цуна ничего не выражающим взглядом, хотя небо и язык его горели адским пламенем. — Хотя допускаю: мне потребовалась почти неделя, чтобы убедить эту упрямую старую кошку — нашего экс-Контролера, что она просто не в силах долго сопротивляться вашим силам. Ох, она настоящая мегера, просто бой-баба, эта наша Азиза Поуп. Смотрите караульте ее получше, высокочтимый господин, и прикажите вашим слугам не прислушиваться ни к единому слову этой лживой интриганки, а то мгновенно окажетесь у нее под ногтем. А теперь мне хотелось бы обсудить с вами вопрос о том, к