Институт Инновационного Проектирования | Айзек Азимов Дуновение смерти
 
Гл
Пс
Кс
 
Изобретателями не рождаются, ими становятся
МЕНЮ
 
   
ВХОД
 
Пароль
ОПРОС
 
 
    Слышали ли Вы о ТРИЗ?

    Хотел бы изучить.:
    Нет, не слышал.:
    ТРИЗ умер...:
    Я изучаю ТРИЗ.:
    Я изучил, изучаю и применяю ТРИЗ для решения задач.:

 
ПОИСК
 
 



 


Все системы оплаты на сайте








ИННОВАЦИОННОЕ ОБРАЗОВАНИЕ
сертификация инноваторов
инновационные технологии
БИБЛИОТЕКА ИЗОБРЕТАТЕЛЯ
Это интересно
ПРОДУКЦИЯ
 

 


Инновационное
обучение

Об авторе

Отзывы
участников

Программа
обучения

Вопрос
Ю.Саламатову

Поступить на обучение

Общественное
объединение



Молодому инноватору

FAQ
 

Сертификация
специалистов

Примеры заданий

Заявка на
сертификацию

Аттестационная
комиссия

Список
аттестованных
инноваторов

Инновационное
проектирование

О компании

Клиенты

Образцы проектов

Заявка
на проект

Семинары

Экспертиза проектов

   

Книги и статьи Ю.Саламатова

Теория Решения Изобретательских Задач

Развитие Творческого Воображения

ТРИЗ в нетехнических областях

Инновации 
в жизни науке и технике

Книги по теории творчества

Архивариус РТВ-ТРИЗ-ФСА

Научная Фантастика
 
 
Статьи о патентовани
   

Наука и Техника

Политика

Экономика

Изобретательские блоги 

Юмор 
 
Полигон задач

ТРИЗ в виртуальном мире
медиатехнологий
       

Книги для
инноваторов

CD/DVD видеокурсы для инноваторов

Програмное обеспечение
инноваторов

Покупка
товаров

Отзывы о
товарах
           

Айзек Азимов Дуновение смерти

 

Дуновение смерти

Аннотация

 

В детективном романе Айзека Азимова «Дуновение смерти» рассказывается о том, как Луис Брэйд, старший преподаватель химии Университета, обнаруживает как-то вечером в лаборатории мертвое тело своего аспиранта Ральфа Ньюфелда, который был отравлен цианидом. Было похоже на несчастный случай или на самоубийство. Лишь один Брэйд твердо стоял на своем. Это убийство! В результате своего дилетантского расследования он и сам чуть не стал жертвой…

ГЛАВА 1

 

Луис Брэйд, старший преподаватель химии, снял очки и медленно протер их платком, специально предназначенным для этой процедуры. Затем он посмотрел на двойное отображение — по одному в каждой линзе — своего худощавого лица, которое из-за вогнутости стекол казалось круглым. Ничего не переменилось, подумал он: волосы такие же темные, как и три часа назад, морщинки у глаз, обычные для человека в сорок два года, больше их не стало.
Он снова надел очки, оглядел лабораторию и глубоко задумался. Почему какие-то следы должны остаться именно теперь? Ведь смерть присутствует здесь каждый день, каждое мгновение. Она таится в любой из этих коричневых стеклянных банок с реактивами, тесно уставленных на полках.
Брэйд вздохнул. Рассеянные аспиранты в силу привычки и впрямь обращаются с этими реактивами, как с обычной солью: кое-как высыпают порошки на бумагу. Проливают или расплескивают растворы на лабораторные столы, а потом смахивают или стирают бумажной салфеткой. Нередко капли и крошки смерти небрежно сдвигают в сторону, чтобы освободить место для бутерброда. Из химического стакана, в котором только что находилась смерть, едва прополоскав его, пьют апельсиновый сок.
В ящиках лабораторных столов стоят пятилитровые бутыли с сильными кислотами, включая серную. Небрежное обращение с ними может навсегда изуродовать. В углу разместились баллоны со сжатым газом, одни длиной сантиметров в тридцать, другие почти в рост человека. Если пренебречь элементарными мерами предосторожности, то любой из баллонов либо взорвется со страшной силой, либо станет коварно, исподтишка отравлять организм человека.
Смерть присутствует здесь во всех видах, и никто не обращает на это внимания. Привыкли. И вдруг происходит то, что случилось сегодня…
Брэйд зашел в свою лабораторию три часа назад. Реакция окисления, которую он проводил, шла как обычно. Из недавно замененного баллона в систему медленно поступал кислород. Брэйду нужно было только взглянуть на установку и сразу же поехать домой, чтобы ровно в пять часов встретиться со старым Кэпом Энсоном.
У него вошло в привычку прощаться с теми аспирантами, которые оставались в лабораториях, когда он уходил из университета. Кроме того, ему нужно было взять немного титрованного децимолярного раствора соляной кислоты, а точно титрованные реагенты имелись только у Ральфа Ньюфелда.
Войдя в лабораторию Ньюфелда, Брэйд увидел Ральфа, сидевшего спиной к двери, привалившись к внутренней облицовке вытяжного шкафа.
Брэйд нахмурился. Для такого старательного аспиранта, как Ньюфелд, поза была необычной. Проводя эксперимент в вытяжном шкафу, химик всегда опускает между собой и кипящими реагентами подвижную раму с защитным стеклом, чтобы воспламеняющиеся ядовитые газы отводились вентилятором в вытяжную трубу.
Было странно видеть, что рама поднята, а экспериментатор склонил голову на руку внутри шкафа.
— Ральф! — окликнул его Брэйд и подошел к аспиранту. Шаги профессора были неслышны: в лаборатории пол покрыт прессованной пробкой, чтобы случайно упавший сосуд не разбился. Он прикоснулся к Ньюфелду. Тело покачнулось. С неожиданной энергией Брэйд повернул к себе голову Ральфа, заглянул в лицо. Белокурые, коротко подстриженные волосы, как обычно, мелкими кудрями спадали на лоб. Глаза смотрели на Брэйда стеклянным взглядом из-под полуоткрытых век. Это была смерть. Чуткое обоняние химика уловило остатки характерного запаха миндаля.
С трудом прокашлявшись, Брэйд позвонил на медицинский факультет, находившийся в трех кварталах от химического. Почти обычным голосом он позвал к телефону доктора Шалтера и попросил его срочно прийти. Затем позвонил в полицию. После этого Брэйд набрал номер декана факультета, но оказалось, что профессор Артур Литтлби ушел из университета еще до ленча. На всякий случай Брэйд сообщил секретарше декана о том, что произошло, и попросил ее пока никому об этом не говорить.
Затем он снова прошел в свою лабораторию, перекрыл кислород, открыл установку и снял нагревшийся кожух термостата. Пусть реакция прекратится: сейчас это не имело уже никакого значения. Невидящим взглядом он обвел манометры на кислородном баллоне, пытаясь разобраться в их показаниях, но так ничего и не понял.
Окруженный гнетущей тишиной, Брэйд медленно вернулся в лабораторию Ральфа, запер дверь на задвижку и сел ждать.
Когда доктор Айвен Шалтер, преподаватель медицинского факультета, тихонько постучал в дверь, Брэйд впустил его. Шалтеру потребовалось немного времени на осмотр тела. Заключение было кратким:
— Умер часа два назад. Цианид…
Брэйд кивнул:
— Я так и думал.
Шалтер откинул седые волосы со лба, лицо его было блестящим от пота.
— Да, — сказал он, — поднимется шум. И должно же это было случиться именно с ним!
— Вы знаете… знали его? — спросил Брэйд.
— Встречался. Он брал книги из медицинской библиотеки и не возвращал их. Приходилось посылать к нему на дом библиотекарей, чтобы забрать нужную мне книгу. Одну из девушек он своим хамским поведением буквально довел до слез. Но теперь, думаю, это уже не имеет значения.
Шалтер ушел.
Врач, приехавший с полицейскими, установил тот же диагноз, сделал несколько кратких записей и сразу же исчез. Были сделаны снимки с трех точек, а затем то, что было Ньюфелдом, завернули в простыню и унесли.
Остался только коренастый детектив в штатском, Джек Доуни. Его полные щеки свисали, в голосе слышались басовые ноты.
Он повторил: «Ральф Ньюфелд», — тщательно записал имя и фамилию, а затем показал написанное Брэйду, чтобы не было ошибки.
— Есть у него какие-нибудь близкие родственники, с которыми мы могли бы связаться? — спросил Доуни.
— У него есть мать. В канцелярии должен быть адрес.
— Мы проверим. Как это случилось, профессор? Вы понимаете, это нужно только для проформы.
— Я не знаю. Я его нашел таким, каким вы его видели.
— У него были неприятности с занятиями?
— Нет, он продвигался успешно. Вы думаете о самоубийстве?
— Иногда используют в этих целях цианид.
— Зачем же ставить эксперимент, если решил покончить с собой?
Доуни подозрительно оглядел лабораторию.
— Скажите, профессор, по-вашему, это несчастный случай? — Он обвел рукой химикаты. — Все это не по моей части.
— Это мог быть несчастный случай, — ответил Брэйд. — Мог быть. Ральф проводил эксперименты. Он должен был растворять ацетат натрия в реакционной смеси…
— Стоп, стоп! Какого натрия?
Брэйд терпеливо разъяснил, и Доуни так же терпеливо все занес в свою записную книжку.
Брэйд продолжал:
— Смесь поддерживается на точке кипения и в определенный момент, после добавления ацетата, окисляется. В результате образуется уксусная кислота.
— Уксусная кислота ядовита?
— Не очень. Это уксус. Вернее то, что придает уксусу его запах. Уксусная кислота пахнет, как уксус. Но, видимо, Ральф взял цианистый натрий вместо ацетата натрия.
— А что, они с виду одинаковые?
— Посмотрите сами. — Брэйд снял с полки две коричневые банки.
В одной был цианистый натрий, в другой — ацетат натрия. На обеих наклейки с формулами. Только на банке с цианистым натрием красными буквами написано: «Яд».
Брэйд отвернул крышку каждой банки, и Доуни осторожно заглянул в ту и другую. Затем он спросил:
— Значит, эти банки стоят рядышком на полке?
— Да, в алфавитном порядке.
— А цианид вы отдельно не запираете?
— Нет! — Брэйду надоело отвечать каждый раз так, чтобы не попасть в силки детектива.
Доуни нахмурился.
— Вы влипли, профессор. Если родственники этого парня заявят о халатности, то юристам вашего университета придется изрядно попотеть.
Брэйд отрицательно покачал головой:
— Ничего подобного. Половина реагентов, то есть химикатов, которые вы видите на полках, ядовиты. Химики знают об этом и обращаются с ними осторожно. Вы ведь знаете, что ваш револьвер заряжен, однако без нужды на курок не нажимаете.
— Может быть, это и касается настоящих химиков, но ведь это был всего лишь студент.
— Нет, не студент. Ральф получил степень бакалавра, то есть окончил университет, четыре года назад. После этого он готовился к защите докторской диссертации. Он вполне мог работать без постороннего вмешательства. Так работают все наши аспиранты. Более того, они наблюдают за работой студентов в студенческих лабораториях.
— Он работал здесь один?
— Нет, мы выделяем одну лабораторию для двух аспирантов. Напарником Ньюфелда был Грегори Симпсон.
— Он был здесь сегодня?
— Нет. В четверг Симпсон занимается со студентами. Здесь, во всяком случае, в этой лаборатории, он не появлялся.
— Значит, этот парень, Ральф Ньюфелд, был один?
— Да.
— Ньюфелд был хорошим работником? — спросил Доуни.
— Великолепным.
— Как же он совершил такую ошибку? Ведь если он случайно взял цианид натрия и не почувствовал при этом запаха уксуса, то, очевидно, сразу же отошел бы от вытяжного шкафа.
Лицо детектива было столь же невыразительным, как и минуту назад, оно ничуть не изменилось. Но Брэйд нахмурился.
— Конечно, отсутствие запаха уксуса могло сыграть решающее значение. Когда подкисляется раствор цианистого натрия, образуется цианистый водород. Этот газ очень ядовит.
— Это та штука, — спросил Доуни, — которую используют в газовых камерах в наших западных штатах?
— Да. Они подкисляют цианид и получают газ. Ральф работал в шкафу, оснащенном вентилятором, который удалял большинство паров, но все равно он обнаружил бы уксусный запах.
— Гм…
— Вместо того, чтобы убежать, он, видимо, решил сильнее принюхаться. Правда, никакой химик не станет принюхиваться к парам, если не знает, что именно он нюхает, или пока не предпримет мер предосторожности. Но, мне кажется, Ральф был застигнут врасплох и потерял бдительность.
— Вы считаете, что, пытаясь распознать запах уксуса, он всунул голову в шкаф и сделал полный вдох?
— Видимо, так. Когда я вошел сюда, его голова была внутри шкафа.
— Скажите, профессор, можно мне закурить, или все это заведение взорвется, как динамитный склад?
— Сейчас здесь курить безопасно.
Доуни с видимым удовольствием закурил сигару и сказал:
— Давайте, профессор, приведем наши соображения в порядок. Итак, парень хочет использовать а-це-тат натрия — видите, я уже говорю как профессионал, но ему это не удается. Он берет не ту банку с полки. Вот так…
Доуни взял банку с цианистым натрием с полки и осторожно повертел ее.
— Он взял эту банку, а потом что он сделал? Отсыпал немного?
— Он должен был взять немного химиката шпателем, маленькой металлической лопаткой, и взвесить в миниатюрном сосуде.
— Ну хорошо. Он что-то делает, — Доуни поставил банку с реагентом около шкафа, — и на этом дело кончается?
— Очевидно, так.
— Все совпадает с тем, что вы увидели, когда вошли в лабораторию Вы не заметили ничего необычного?
Брэйду показалось, что глаза детектива как-то особенно блеснули, но он отнес это за счет обострившегося воображения. Он отрицательно покачал головой:
— Нет. А вы?
Детектив пожал плечами, провел указательным пальцем по своим редеющим волосам и глубокомысленно произнес:
— Несчастные случаи происходят всюду…
Он закрыл свою маленькую записную книжку и положил во внутренний карман пиджака.
— Мы можем всегда найти вас здесь, профессор, если нам понадобится что-нибудь уточнить?
— Конечно.
— Ну тогда все. И разрешите мне, профессор, как постороннему, все же посоветовать вам держать цианид всегда запертым.
— Я буду иметь это в виду, — дипломатично ответил Брэйд. — Да, кстати! У Ральфа был ключ от лаборатории. Не могли бы вы вернуть его, если он вам не нужен для каких-либо особых целей?
— Конечно. Будьте осторожны, профессор! Внимательно читайте наклейки на всех этих банках, не путайте их!
— Постараюсь, — сказал Брэйд.
И Брэйд снова остался один в лаборатории, Он подумал о своей жене. Дорис, конечно, волнуется. Она ожидала его рано, так как Кэп Энсон должен был прийти в пять часов.
Господи, с беспокойством подумал Брэйд, Энсон обязательно воспримет это как тяжкое оскорбление. Но ведь ничего же нельзя было сделать!
Брэйд взглянул на часы. Почти семь, а ему еще надо побыть здесь. Он опустил пыльные жалюзи и включил лампы дневного света на потолке. Вечерние занятия еще не начались, и в здании никого не было. Толпа любопытных, собравшаяся тотчас после прибытия полиции, разошлась.
Это было кстати. Брэйду необходимо было остаться одному. Ему еще нужно было кое-что проверить, быстро и в полном одиночестве.

ГЛАВА 2

 

Брэйд вел машину сам. Дорога домой показалась ему сегодня особенно долгой. Непривычная темнота делала окрестность странной и зыбкой. Разноцветные пятна на реке, отражающие многочисленные городские рекламы, придавали всему окружающему какой-то нереальный вид.
«Столь же нереальный, как и вся моя жизнь», — подумал Брэйд.
Его жизнь — это всего лишь долго длящийся побег от действительности, и ничего более. Четыре года в университете, годы, когда страна с трудом выходила из кризиса. Изредка какая-нибудь стипендия или субсидия. В то время правительственная помощь сильно отдавала благотворительностью. Это теперь студенты, по крайней мере физики, нуждающиеся в средствах, могут пользоваться различными фондами и не испытывать при этом чувства унижения. Они даже могут презрительно относиться ко всему этому и переходить от одного профессора к другому, не скрывая, сколько хотят получать за работу.
Потом, после четырех лет, несмотря на похвальную напутственную речь и благословение ректора, Брэйд не «вступил в жизнь», а просто сменил университет, сменил место укрытия.
Он поднимался по ступеням. Степень магистра, степень доктора, полученные под руководством Кэпа Энсона. Должность внештатного преподавателя, затем внештатного старшего преподавателя. Но все это не было «жизнью».
Он управлял машиной со слепым автоматизмом человека, который так долго занимался этим делом, что казалось, сама машина знает путь домой.
Университет был частью его существования, как иногда стоячая вода — часть ручья. В основном потоке находились студенты. Вливаясь в него из отдельных ручьев и речушек своего детства, они следовали дальше и вместе со всем потоком проникали в ту землю, которую Брэйд так никогда и не исследовал. А Брэйд навсегда оставался позади, в академическом застое.
С течением времени студенты становились все моложе. В первые годы его преподавания студенты были почти одного с ним возраста, и он неловко чувствовал себя на столь почетном посту. Теперь же (сколько же лет прошло? Господи, уже семнадцать!) ему не приходилось заботиться о поддержании своего достоинства: студенты видели и морщины на его лице и вздутые вены на руках. Они называли Брэйда профессором и держались почтительно. Так и должно было быть с тем, кто старел в мире вечной юности.
Но и в застойной академической среде были свои непреложные ценности.
Брэйд стоял перед некоей роковой чертой и не мог перейти ее. Черта эта отделяла пост, который он занимал вот уже одиннадцать лет, от следующего, более высокого, в котором ему отказывали по крайней мере последние три года. На ней ему виделись магические слова: «УТВЕРЖДЕНИЕ НА ПОСТОЯННУЮ ДОЛЖНОСТЬ» и «УВЕРЕННОСТЬ В БУДУЩЕМ».
По эту сторону черты он был внештатным профессором и мог быть уволен по любой причине или вовсе без нее. Будь он по другую сторону черты, его могли бы уволить только по каким-либо весьма серьезным причинам, а их было весьма и весьма немного. Тогда он бы утвердился в жизни. И вот теперь, из-за того, что случилось с одним из его аспирантов, эта черта снова отодвинулась от него за пределы реальности.
Сжав челюсти, он свернул на свою улицу. Сквозь ветви платана во дворе просвечивали огни его дома.
Дорис, конечно, в первую очередь будет волновать вопрос его дальнейшего продвижения. Он не знал, как убедить ее, что с него снимут всякую ответственность за случившееся. «Если бы это было так», — подумал он.
Подъезжая к дому, Брэйд по движению занавески у окна гостиной понял, что Дорис поджидает его.
«Надо было позвонить», — с чувством вины подумал он. Конечно, такие опоздания случались и раньше, никакой катастрофы в этом не было. Но все же…
По существу, он вполне сознательно хотел избежать разговора с женой. Что сказать сейчас, черт побери? Извиниться за то, что не позвонил? Быстро заговорить на какую-нибудь нейтральную тему? Спросить об Энсоне?
Но инициатива была тотчас утеряна, как только Дорис, встретившая его у дверей, воскликнула:
— Я все знаю! Это ужасно!
Она была почти с него ростом, но с более темными волосами. Возраст еще не наложил отпечатка на ее лицо, как это произошло с ним, Брэйдом. Гладкая кожа вокруг глаз и у уголков губ, как и в далекие студенческие годы. Но черты несколько затвердели.
Брэйд посмотрел на нее, будто увидел впервые.
— Ты уже знаешь? Каким образом? Неужели передавали по телевидению? — Еще не закончив фразу, он понял, что сморозил глупость.
Она закрыла входную Дверь и сказала:
— Звонила секретарша декана.
— Джейн Мэкрис?
— Да. Она сообщила, что Ральф умер, что ты, очевидно, поздно придешь домой и вряд ли захочешь ужинать. Она всячески настаивала на том, чтобы я с тобой обращалась мягко. Она что — располагает фактами, что я чудовище?
Брэйд отмахнулся от иронии:
— Ты же знаешь Джейн. Такая она есть…
Он прошел в гостиную и тяжело уселся в кресло, перебросив пальто через ручку так, что один рукав оказался на полу. Обычно он бывал очень аккуратен. Сам он объяснял эту черту профессией химика. Дорис же считала, что это следствие влияния его матери, чрезвычайно властной женщины.
— Джинни в постели? — спросил он.
— Да.
— Она знает?
— Еще нет. — Дорис взяла пальто и направилась к гардеробу в прихожей.
Брэйд наблюдал за ней и удивлялся. Почему столь многие и притом различные вещи идут прахом? Все годы, что он имеет семью, над миром висит атомная угроза. Во времена его детства родители вели неравную борьбу с кризисом. Неужели и ему всю жизнь выбираться из трясины в тщетной надежде ощутить под ногами твердую почву?!
Дорис сходила в кухню за содовой водой и льдом и вернулась с двумя бокалами. Она села на пуф и взглянула на него широко расставленными карими глазами. «Пожалуй, лучшее в ее внешности», — подумал Брэйд.
— Как в конце концов это случилось? Я знаю только, что произошел какой-то несчастный случай.
Брэйд отпил половину бокала. Закашлялся, но почувствовал себя лучше.
— Видимо, он взял цианид натрия вместо ацетата.
Дальше он не стал разъяснять. Она не была химиком, но благодаря долгой жизни с ним могла разбираться в терминологии.
— Да… Но ведь ты, Лу, ни капельки за это не отвечаешь?
— Ну, конечно, нет. — Брэйд посмотрел на свой бокал. — А что сказал Кэп Энсон, когда пришел и не застал меня? Представляю, как он был зол.
Дорис пожала плечами.
— Я даже не видела его. Он говорил с Джинни на улице.
— И был настолько возмущен, что даже не захотел войти?
— Да ну его, этого Энсона. Как ко всему этому отнесся профессор Литтлби?
— Никак, дорогая. Его не было на месте.
— Ну, во всяком случае, ждать недолго. Так или иначе, мы его увидим вечером в субботу.
Брэйд нахмурился.
— Ты думаешь, мы должны пойти на эту вечеринку?
— Конечно, мы пойдем. Ведь это — обычное ежегодное мероприятие. Господи, Лу, все это очень печально, но ведь мы же не будем облачаться в траур? — Она провела языком по губам. — Этот парень причинял всем только неприятности.
— Слушай, Дорис…
— Отто Рейнк предупреждал тебя, когда ты брал Ральфа.
— Не думаю, чтобы Отто предполагал нечто подобное, — спокойно сказал Брэйд.
Рейнк был первым научным руководителем Ральфа Ньюфелда. Обычно руководителя выбирает сам аспирант. Он беседует с преподавателями и останавливается на том, чья область исследований кажется ему наиболее перспективной, или на том, кто получает большие субсидии.
Ньюфелд выбрал себе в руководители Рейнка.
Работать с Рейнком было нелегко. Обычно профессор до конца остается с аспирантом, который ему достался, хотя впоследствии может и сожалеть об этом. Но Рейнка не сковывали подобные ограничения. Если аспирант ему не нравился, он изгонял его, да еще с большим шумом.
Рейнк был лучшим специалистом по физической химии на факультете. Низенький, полненький, с кустиками седых волос около ушей и розовой лысиной, он неоднократно получал разные награды и, как считали на факультете, был недалек от Нобелевской премии.
Его сварливость и прямолинейность стали притчей во языцех, хотя Брэйду всегда казалось, что выходки маститого профессора несколько нарочиты. Причуды гения легко инсценировать, особенно если сам догадываешься, что до гения тебе далеко.
Так или иначе, но Ньюфелд уже через месяц распростился с Отто Рейнком, и тот сразу пришел к Брэйду.
Для проформы Брэйд спросил мнение Рейнка о Ньюфелде и получил насмешливый ответ:
— Это совершенно невозможный парень. С ним нельзя работать. Он источник самых невероятных неприятностей.
Брэйд улыбнулся:
— С вами тоже не больно-то легко работать, Отто.
— Ко мне это не имеет никакого отношения, — гневно заявил Рейнк. — Он подрался, буквальным образом подрался с Августом Уинфилдом.
— Из-за чего?
— Да из-за какой-то глупости. Уинфилд, видите ли, взял мензурку, которую только что вымыл Ньюфелд. Мне ни к чему, чтобы какой-то псих разлагал всю группу. Вы еще хлебнете с ним горя, Лу.
Брэйд не обратил тогда внимания на это пророчество. Вначале он поместил юношу в отдельную лабораторию и обращался с ним предупредительно, хотя и несколько отчужденно. Брэйд знал, что за ним закрепилась слава человека, берущего аспирантов, от которых отказываются другие преподаватели, и где-то внутри ему это даже нравилось. Подчас он даже сам забывал, что из-за отсутствия субсидий к нему попадаются главным образом неудачники.
И все же некоторые из его учеников оказались многообещающими. Спенсер Джеймс, например, работал в фирме «Мэннинг Кемикалс», причем работал лучше, чем большинство послушных и выдрессированных выпускников Рейнка.
После довольно медленного начала Ньюфелд доказал, что может стать хорошим исследователем. Его последняя работа была своеобразной и обнадеживающей. Все свидетельствовало о том, что в течение полугода он с помощью Брэйда подготовит вполне удовлетворительную диссертацию.
Эти мысли промелькнули и рассеялись в ту долю секунды, которая последовала за словами Дорис о Рейнке. Никакой диссертации нет. Есть цианид.
Брэйд сказал:
— Собственно говоря, я должен надеть траур. Ральф Ньюфелд был великолепным математиком, лучшим, чем даже я могу надеяться стать. Вместе мы могли бы сделать работу, которую напечатал бы «Журнал химической физики» и которая заставила бы Литтлби задуматься кое о чем.
— Пусть кто-нибудь другой поможет тебе это сделать, — сразу же возразила Дорис.
— Пожалуй, я смогу уговорить Симпсона прослушать курс Рейнка по кинетике, но не уверен, что он им овладеет. Кроме того, тот факт, что он лишь закончит работу, не даст Симпсону докторской степени, а я отвечаю за то, чтобы он ее получил.
— Ты отвечаешь также и за себя, Лу, и за свою семью. Не забывай об этом.
Брэйд покачал бокал с остатками коктейля. Ну как объяснить ей?
Звук шагов босых ног по ковру на верхнем этаже на время отвлек его.
— Па! Ты дома, па? — раздался тонкий девчоночий голосок.
Дорис решительно подошла к лестнице и произнесла намеренно строгим тоном:
— Вирджиния…
— Дай мне поговорить с ней, — вмешался Брэйд.
— Кэп Энсон дал ей несколько глав для тебя. Больше ей нечего сказать.
— Ладно, я все равно хочу поговорить с ней. — Он поднялся по лестнице. Как делишки, Джинни? — Он наклонился и обнял дочь. Скоро ей исполнится двенадцать.
— Мама заставила меня лечь сразу же после ужина. А теперь мне показалось, что ты пришел, вот я и вышла посмотреть.
— Я этому рад, Джинни.
— И, кроме того, у меня есть для тебя поручение.
Через несколько лет Джинни станет такой же высокой, как и ее мать. У нее и сейчас темные гладкие волосы и широко расставленные карие глаза матери. Но кожа белее, как у отца. Джинни сказала:
— Кэп Энсон остановил меня, когда я была на улице…
— Точно в пять часов, — улыбнулся Брэйд.
Он знал на собственном опыте о пунктуальности старика и снова почувствовал стыд, что подвел его. Но он не был виноват, ничуть не был.
— И он дал мне конверт, — сказала Джинни, — и велел передать тебе, когда ты придешь домой.
— Он злился?
— Ну, знаешь, он стоял очень прямо и не улыбнулся ни разу.
— А конверт у тебя?
— Сейчас. — Она сверкнула пятками и через мгновение вернулась с толстым пакетом. — Вот он.
— Большое спасибо, Джинни. А сейчас, пожалуй, тебе лучше вернуться в постель. И не забудь закрыть дверь.
— Хорошо, — сказала Джинни и легонько дотронулась до его руки. — У тебя с мамой секретный разговор?
— Мы просто не хотим беспокоить тебя. Поэтому закрой, пожалуйста, свою дверь. Доброй ночи!
Он распрямился, чувствуя, что у него несколько онемели колени. Рукопись Кэпа Энсона он сунул под мышку. Но Джинни не уходила и продолжала смотреть на него глазами, сверкающими неутолимым любопытством.
— Какая-нибудь неприятность в университете, па?
Брэйду стало не по себе: «Неужели она подслушивала?»
— Почему ты об этом спрашиваешь?
Было видно, что она очень взволнована.
— Профессор Литтлби тебя уволил?
Брэйд глубоко втянул воздух:
— Очень глупый вопрос, мисс. А теперь марш в свою комнату! Никто не увольняет твоего отца. Иди!
Джинни ушла. Она закрыла дверь, но не плотно, и Брэйд захлопнул ее.
Вниз он спускался со смешанным чувством. Сердиться на Джинни не имело смысла. Пожалуй, следовало бы ее успокоить. Если ей передалось чувство неуверенности, испытываемое родителями; то виноваты в этом только они.
Все это заставило его отказаться от мысли сообщить Дорис свой вывод о случившемся обходным путем. «Пусть узнает все без обиняков», — сердито подумал он.
Он взглянул ей прямо в лицо и сказал:
— Вся беда, Дорис, вот в чем: смерть Ральфа Ньюфелда не была случайной.
Она воскликнула с ужасом:
— Он сделал это намеренно? Покончил самоубийством?
— Нет. Зачем ему ставить сложный эксперимент, чтобы покончить с собой? Просто его убили.

ГЛАВА 3

 

Дорис сердито взглянула на мужа, рассмеялась и сказала:
— Ты с ума сошел, Лу! — Голос ее прервался, и глаза расширились. — Ведь там были полицейские? Это они сказали?
— Конечно, там были полицейские. Но они этого не говорили. Считают, что это несчастный случай.
— Ну и оставь все на их усмотрение.
— Они мало знают, Дорис. Они же не химики.
— А какое это имеет значение?
Брэйд рассеянно посмотрел на кончики своих пальцев, а затем выключил торшер. У него начиналась головная боль. Достаточно было мягкого света из кухни. Он сказал:
— Ацетат и цианид натрия могли находиться в одинаковых банках, и Ральф мог взять не ту банку. Но все равно ошибиться он не мог.
— Почему?
— Ты бы поняла, если бы сделала это сама. Для детектива, расследующего дело, оба реактива — одинаковые белые кристаллы. На самом деле они различаются. Ацетат натрия сильнее поглощает атмосферную влагу, чем цианид, поэтому его кристаллы слипаются плотнее. Такой химик, как Ральф, даже с завязанными глазами узнал бы, что он набирает шпателем из банки — цианид или ацетат.
Дорис сидела на диване, не двигаясь. В полутьме ее фигура казалась зловещей. На темной ткани платья резко выделялись ее бледные руки.
— Кому ты говорил об этом? — спросила она.
— Никому.
— Я бы не удивилась, если бы проболтался. Ты иногда бываешь чрезвычайно странным, а сейчас — более чем странный, попросту сумасшедший.
— Почему?
— Ну, посуди сам. Литтлби обещал, что в этом году тебя утвердят на постоянную должность. Ты же сам говорил.
— Не совсем так, милая. Он сказал, что одиннадцать лет ожидания достаточно большой срок. Это могло означать и то, что он попросит меня подать заявление об уходе или же просто уволит, как предположила Джинни. Кстати, ты считаешь правильным, что девочка уже сейчас обеспокоена нашим необеспеченным будущим?
— А разве лучше внушать ей ложную уверенность? Не уклоняйся от темы, Лу. Тебе необходимо получить эту должность.
Голос Брэйда немного дрожал, хотя оставался тихим:
— Но речь идет об убийстве, Дорис.
— Нет. Речь идет о твоей должности. Смерть одного из твоих аспирантов Литтлби может использовать как предлог, чтобы задержать твое повышение. Если же ты будешь твердить об убийстве и поднимешь шум, то это окончательно решит твою судьбу.
— Я не намерен… — начал Брэйд.
— Я знаю, что ты не намерен быть осмотрительным, а вскоре сочтешь своим долгом выкинуть какой-нибудь фортель. Долг перед факультетом или перед обществом… Дурацкий долг перед всеми, кроме собственной семьи.
— Мне кажется, что ты все это недостаточно продумала, Дорис. Если в университете произошло убийство, я просто не могу закрывать на это глаза. Химическая лаборатория не то место, где может спокойно разгуливать убийца. Разве долг перед моей семьей заключается в том, чтобы мне стать возможной жертвой следующего убийства?
— Господи, почему именно ты?
— А почему кто-либо другой? Почему Ральф, а не я?
— Да включи ты свет! — Резким движением она сделала это сама. — Ты просто невыносим. Твой дурак аспирант ухитрился взять цианид и не заметить этого. Это факт. И твоя болтовня тут ничем не поможет. Человек не безошибочно работающая машина. Он может быть рассеян, обеспокоен, рассержен, взволнован, нездоров. Он может допустить уйму ошибок, даже невероятных. Это и случилось с Ральфом.
Брэйд покачал головой. Свет снова мешал ему, но он не стал его выключать.
— Дело не в этом, Дорис. Есть веские доказательства. — Он говорил медленно, тщательно подбирая слова, чтобы она поняла все до конца. — Ральф работал очень методично и тщательно. Он задолго и заранее готовил реактивы, чтобы не прерывать эксперимента, когда чего-нибудь не окажется под рукой. Например, он положил по два грамма ацетата натрия в каждую из десяти колб Эрленмейера, и этого хватило бы ему на проведение полной серии экспериментов. Когда детектив ушел, я осмотрел стол Ральфа и обнаружил еще семь неиспользованных колб. Я взял раствор азотнокислого серебра и проверил каждую колбу. Если бы в колбе имелось хоть микроскопическое количество цианида, то при добавлении первой же капли раствора появился бы белый осадок — цианистое серебро. Но этого не случилось. Тогда я взял колбу, которую Ральф использовал в своем последнем эксперименте. На дне еще что-то оставалось — несколько кристаллов, прилипших к стеклу, Я растворил их, добавил азотнокислое серебро и получил осадок. Хлористое серебро тоже оставляет белый осадок, но он не растворяется, если потрясти пробирку, а осадок цианистого серебра растворяется. Счастье, что Доуни не вник в дело по-настоящему.
— Доуни? — встрепенулась Дорис. — Кто это?
— Детектив из полиции.
И вдруг Брэйда ужаснула мысль: почему он боится применить к людям ту логическую систему, которую он, не задумываясь, применяет к химическим символам и атомам? Видимо, все дело в самом выводе…
— Выходит, — мрачно заключил Брэйд, — что некто намеренно подменил в одной из колб ацетат цианидом.
— Зачем? — спросила Дорис.
— Чтобы убить Ральфа.
— С какой целью?
— Не знаю. Я не знаком с его личной жизнью и поэтому не могу даже предположить, почему и кто мог быть заинтересован в этом убийстве. Я работал с ним более полутора лет, но ничего о нем не знал.
— Значит, ты считаешь, что и тут твоя вина? Скажи, а что знал о тебе Кэп Энсон, когда ты работал с ним?
Брэйд не смог сдержать улыбки. Профессора Энсона, по никому не известной причине всегда называли Кэпом. Может, в честь знаменитого бейсбольного игрока Кэпа Энсона. Каждую минуту, проведенную вне лаборатории, Кэп считал потерянной, а любой разговор, не относящийся к химии, — пустой болтовней. Студенты и ученики были для Кэпа лишь продолжением его рук и дополнением к его уму.
— Ну, Кэп — особый случай, — сказал Брэйд.
— Именно сейчас, — со значением произнесла Дорис, — я бы хотела, чтобы ты хоть немного походил на него. По твоим собственным словам, его главное преимущество в том, что он ни на шаг не отступает от фактических данных. Ты же мчишься галопом впереди этих данных. Вся твоя теория построена на том, что Ральф подготовил свои колбы с ацетатом в один прием. А откуда ты это знаешь? Даже если он всегда так делал, то как ты можешь доказать, что он не отступил от своего правила на этот раз? Может, он разбил одну колбу, или напортил что-нибудь, или вдруг заметил, что колб всего-то девять… Всякое могло случиться. И если он приготовил еще одну колбу — всего одну! — то в ней как раз и мог оказаться цианид.
Брэйд устало кивнул.
— Он мог бы это сделать, это могло бы случиться, ацетат мог бы оказаться цианидом… Все это — если бы да кабы. Давай придерживаться наибольшей вероятности, и тогда мы придем к неизбежному выводу: произошло убийство.
— Ты не начнешь этого, — глухо и сдержанно сказала Дорис. — Мне все равно, убийство это или нет. Я не хочу, чтобы ты затеял скандал. Утверждение на постоянную должность — не пустяк. Надеюсь, ты это понимаешь?
Зазвонил телефон. Дорис прикрыла трубку рукой и прошептала:
— Профессор Литтлби. Будь осторожен!
Брэйд взял трубку…
— Добрый вечер, профессор Литтлби!
Как всегда, слушая собеседника, Брэйд словно видел его перед собой; широкое лицо, румянец, оттененный сединой волос, нос и подбородок, выпяченные с такой одинаковостью, будто создавший их ангел употребил второпях одно лекало.
— Добрый вечер, Брэйд! — сказал декан. — Скверная новость! Только что узнал об этом.
— Да, сэр! Все это очень неприятно…
— Я мало знаю об этом аспиранте… Припоминаю что-то об условиях его приема в аспирантуру. Сейчас, впрочем, это уже не имеет никакого значения. И все же я давно заметил, что неуравновешенные люди часто бывают причиной несчастных случаев. Вы не смогли бы заглянуть ко мне завтра перед началом занятий?
— Конечно, сэр. Можно спросить, зачем вы хотите меня видеть?
— Просто поговорить о проблемах, которые возникли в связи со всем этим. У вас лекция в девять?
— Да, сэр.
— Тогда зайдите ко мне в восемь тридцать. Держитесь, Брэйд! Это ужасно, ужасно! — И он повесил трубку.
— Он хочет встретиться с тобой? — спросила Дорис, как только закончился разговор. — Зачем?
— Этого он точно не сказал. — Брэйд взял свой давно опустевший бокал, испытывая неодолимое желание вновь наполнить его. — Видимо, нам лучше всего поесть.
Салат они ели молча, и Брэйд был рад этому.
Наконец Дорис сказала:
— Я бы хотела, Лу, чтобы ты понял одну вещь.
— Что, милая?
— Я не могу больше ждать. В этом году тебя должны утвердить. Если ты это испортишь, то тогда конец всему. Я долго ждала, Лу. Каждый июнь я ждала карточку с уведомлением, что тебя оставляют еще на один год. Меня просто не хватит еще на один такой июнь.
— Ты что, думаешь, на этот раз они не продлят контракт?
— Я даже не хочу и думать об этом. Мне надоело взвешивать возможности. Мне нужна уверенность. Если тебя утвердят, то контракт будет возобновляться автоматически. Ведь все сводится именно к этому.
— Но есть ведь причины, по которым и с новой должности меня могут уволить.
— Это не имеет никакого значения. Я хочу, чтобы очередной июнь ничего не значил для меня. Я не хочу каждый год волноваться из-за налогов. Я хочу, чтобы наша жизнь стала наконец прочной.
— Этого я не могу тебе гарантировать, Дорис, — сказал Брэйд как можно мягче.
— Ты все испортишь, если сообщишь Литтлби или кому-нибудь другому о своей безумной идее, о возможном убийстве. И тогда, Лу… — Она быстро заморгала, чтобы удержать слезы. Он полностью разделял ее чувства. И у нее и у него были одинаковые раны. Годы кризиса лишили их мужества. Они видели, какую тревогу переживали тогда их родители, знали об этой тревоге, но как-то не до конца понимали. Теперь им нужна была «прочность», чтобы наконец избавиться от этих воспоминаний. Но что он мог сделать?
— Я не могу отделаться от всего этого так легко, как ты думаешь, — сказал он. — Если это убийство, то полиция рано или поздно все равно докопается.
— Ну и пускай. Лишь бы не касалось тебя.
— Как же это может не коснуться меня? — Брэйд поднялся. — Я, пожалуй, еще чего-нибудь выпью.
Он неумело смешал коктейль и спросил:
— Как ты считаешь, Дорис, кто бы мог быть убийцей?
— Не знаю и не хочу об этом думать.
— Постарайся подумать. — Он посмотрел на нее сквозь бокал. Ему не хотелось впутывать ее, но он не знал, как этого избежать. — Понимаешь, убийца должен разбираться в химии и знать лабораторию. Чужой не сумел бы так ловко подменить химикаты.
— Не считаешь же ты, что убийца причастен к факультету?
— Непременно. Кто-то должен был войти в лабораторию и заменить ацетат цианидом. Подмену можно было осуществить только в отсутствие Ральфа. Но, уходя, Ральф всегда запирал лабораторию, даже когда спускался в библиотеку за какой-нибудь мелкой справкой. Я сам много раз это видел. Значит, у убийцы должен был быть ключ.
— Великолепный дедуктивный метод! — сказала Дорис. — Только потому, что ты видел, как он запирает лабораторию, ты делаешь вывод, что он всегда так именно и поступал. Но ведь он мог и забыть это сделать. А если и не забыл, то замок можно открыть не только ключом…
— Конечно, могло случиться и так, если тебе хочется рассматривать только исключительные случаи. Но посмотрим на все дело с точки зрения наиболее, а не наименее возможных вероятностей. Ведь именно так будут рассуждать полицейские. Они прежде всего будут искать человека, имеющего ключ от лаборатории Ральфа, знающего характер его экспериментов, место, где он держит свои колбы, и так далее. К тому же была подменена только одна колба.
— Почему? — спросила Дорис, до которой наконец стала доходить суть дела.
— Потому что убийце была известна скрупулезность Ральфа. Потому что он знал, что Ральф будет брать колбы по порядку с левой стороны и использовать их по одной в день. Таким образом, колба с ядом будет использована в четверг, когда Ральф будет один в лаборатории, так как его напарник в этот день ведет семинар. Убийца действовал наверняка.
— К чему ты все это ведешь, Лу?
— Полиция учтет все эти обстоятельства и обратит внимание на человека, который больше всею соответствует им.
— На кого?
— Кого? Как ты думаешь, почему я так усердно избегал всяких подробностей в присутствии полицейских? — Брэйд сделал маленький глоток из бокала, а потом судорожно допил все. — Меня они изберут, милая, — сказал он мрачно. — Я единственный человек, который отвечает всем требованиям.

ГЛАВА 4

 

На следующее утро путь к университету показался Брэйду еще более длинным, чем дорога домой накануне вечером.
Дорис весь вечер зловеще молчала, не отрывая глаз от телевизора. Брэйд взял рукопись Кэпа Энсона и из уважения к старику попытался хотя бы бегло просмотреть ее, но буквы как бешеные плясали перед глазами.
Ночью ни Дорис, ни Брэйд не сомкнули глаз. Утром Джинни незаметно ускользнула в школу с напряженным и испуганным выражением на худеньком личике. Брэйд давно уже решил, что у детей есть какая-то невидимая антенна, улавливающая настроение родителей.
Конечно, он не винил ни Дорис, ни себя за неустройство их жизни. Причиной всему был запутанный клубок обстоятельств, который связал все человечество по рукам и ногам.
Брэйд заканчивал свою диссертацию под руководством старика Кэпа (Кэп и тогда был стариком!), когда ему предложили с первого июля занять место преподавателя в университете. Это был дар небес, о котором Брэйд не мог даже и мечтать. Он не хотел волнений и неуверенности, связанных с работой в промышленности. Он не так был создан, чтобы ради продвижения по служебной лестнице беспечно перешагивать через тела поверженных коллег. Он хотел одного: получить спокойную, надежную работу. Его прельщала именно надежность, а не карьера.
Вот тогда-то он и женился на Дорис. Ей нужно было то же, что и ему: только уверенность в завтрашнем дне. Они были готовы пожертвовать многим ради того, чтобы жить спокойно.
Прошло два года, и он стал старшим преподавателем. Он занимался разнообразными исследованиями, интересными и спокойными. Не было никаких сенсаций, поскольку он намеренно старался избежать их при выборе тематики. Однако субсидии на исследования доставались именно любителям сенсаций, а его обходили. Обходили его и с назначением на следующую должность.
Он понимал Дорис. Проработать семнадцать лет и каждый год получать белую не розовую, а именно белую — карточку с уведомлением о возобновлении контракта… на один год!..
А сейчас ему могут и не послать белой карточки. Ведь не нужно выискивать какую-либо причину для увольнения внештатного преподавателя или принимать специальное решение на ученом совете…
Да, Дорис необходима была уверенность в завтрашнем дне. Мне тоже нужна эта уверенность, — мрачно подумал Брэйд.
Брэйд въехал на стоянку для преподавательских автомобилей и поставил свою машину на свободном месте.
Он поднялся по деревянной лестнице к главному входу. Двое студентов, которые сидели на одной из каменных скамеек, расположенных вдоль обложенной кирпичами дорожки через газон, посмотрели на него. Один что-то шепнул другому, и они проводили Брэйда взглядом.
Съежившись, Брэйд пошел дальше. Сегодня утром он не купил газету. Конечно, в ней описано все происшедшее.
Боже мой, неужели из-за этого он стал предметом любопытства? Неужели через кожу его лица проглядывает мертвая голова? Неужели на нем написано: «Осторожно, цианид!»?
Поймав себя на том, что идет до смешного быстро, он с трудом замедлил шаги, когда входил в большую двойную дверь. От входа он повернул налево — и это тоже означало, что день сегодня начался неправильно. Обычно он поворачивал направо.
Но сегодня ему пришлось повернуть налево и войти в дверь, на которой было написано: «Химический факультет». И внезапно он опять почувствовал себя учеником-первоклассником, которого строгий учитель двухметрового роста отправил к трехметровому директору. Он посмотрел на часы. Было 8.20 — он пришел раньше на десять минут.
— Через минуту он освободится, профессор Брэйд, — сказала Джин Мэкрис. Сейчас он разговаривает по телефону.
— О, не беспокойтесь! Я пришел немного рановато, — ответил Брэйд.
Она вышла из-за своего стола, откинув доску, которая преграждала доступ к кабинету декана, и подошла вплотную к Брэйду. Брэйд подавил стремление улизнуть, так как ему показалось (это бывало и раньше), что Джин собирается поправить ему галстук.
У нее были выступающие вперед зубы и вытянутое лицо, с которого никогда не сходило печальное выражение. Она была отличным секретарем, могла в два счета выпроводить нежелательного посетителя; своевременно напоминала Брэйду, где и когда ему надлежало быть и что сделать, иначе говоря, выкраивая время от своих прямых обязанностей, вполне заменяла ему личного секретаря, на которого у факультета так и не нашлось средств.
Она сказала доверительным тоном:
— Профессор Брэйд, ваш звонок вчера страшно расстроил меня. Вы, несомненно, чувствовали себя ужасно.
— Да, я был потрясен, мисс Мэкрис.
Она продолжала еще более доверительно:
— Я надеюсь, что миссис Брэйд поняла причину вашего запоздания. Я пыталась объяснить это ей.
— Да, благодарю вас.
— Я просто подумала, что, поскольку вы такой пунктуальный человек, миссис Брэйд могло прийти в голову, — вы, конечно, понимаете… Она могла расстроиться и вообразить себе… Ну, вы ведь знаете?..
На столе у мисс Мэкрис раздался негромкий звонок, и она сразу объявила: Профессор Литтлби приглашает вас. Я вам доскажу потом.
Когда Брэйд вошел, профессор Литтлби положил телефонную трубку и механически улыбнулся.
Возможно, когда-то эта улыбка была искренней, — подумал Брэйд. — Но люди, занимающие у нас высокие административные посты, руководствуются не обычными человеческими чувствами. Им нужно нечто более надежное и безотказное, вроде какого-то хорошо смазанного и проверенного механизма, гарантирующего появление улыбки в нужный момент.
Механически улыбнувшись, в свою очередь, Брэйд произнес:
— Доброе утро, профессор Литтлби!
Профессор Литтлби кивнул головой, потер ухо и промямлил:
— Ужасно, ужасно!
Время остановилось для Литтлби двадцать лет назад. Именно тогда его книга вышла третьим изданием и в этой отрасли химии стала признанным руководством. Но четвертое издание так и не появилось. Иногда Литтлби с грустью заводил разговор о том, что если выкроит немного времени, то обязательно займется подготовкой нового издания. Однако даже он сам по-настоящему в это не верил. Да это и не играло уже никакой роли. Книга создала ему необходимую репутацию, а несколько патентов по хромированию металлов обеспечили небольшой, но независимый доход и пост декана химического факультета.
Брэйд кивнул и согласился, что произошла действительно ужасная вещь.
— Конечно, — продолжил Литтлби, — не так уж удивительно, что случилось это именно с тем аспирантом. Совсем неподходящая личность, как я сказал вам вчера по телефону. Мне неприятно говорить подобное о вашем аспиранте, поскольку вы его хвалили, но остальные преподаватели были о нем невысокого мнения.
— В некоторых отношениях он был трудным юношей, — сказал Брэйд, — но у него имелись и свои достоинства.
— Возможно, — холодно произнес Литтлби, — к делу это не относится. Меня больше всего беспокоит, что все это может отразиться на нашем факультете в нашем университете. Кстати, как все это произошло?
Брэйд возможно более кратко рассказал.
— Ну, вот видите! Здесь не следовало применять открытой системы. На колбе нужно было установить обратный холодильник. Тогда бы ему не удалось сунуть свой дурацкий нос туда, куда не надо!
Брэйд хотел было заметить, что он сам несколько раз предлагал Ральфу пользоваться холодильником, но подумал, что это означало бы свалить вину на мертвого.
— Это вызвало бы применение специального оборудования, и, по-моему, Ньюфелд считал, что сможет лучше контролировать ход эксперимента, если оставит колбу открытой. Небольшое испарение не представляло опасности, и он мог добавлять реагенты, производя меньше лишних движений.
— Чепуха! Беда с молодежью в том, что у нее забота о собственной безопасности на последнем месте. Когда я прохожу по химическим лабораториям, меня буквально тошнит от всего, что я там вижу.
— Сэр! За последние десять лет это был единственный несчастный случай, если не считать порезов пальцев или ожогов кислотой.
— А сколько вам нужно таких несчастных случаев?
Брэйд промолчал, а Литтлби, насладившись несколько секунд вонзенной им в Брэйда шпилькой, продолжал:
— Полагаю, что теперь нам следует организовать цикл лекций по технике безопасности, в которых бы говорилось о том, что можно и чего нельзя. Эти лекции можно начинать в пять часов, посещение их будет обязательным для всех студентов и аспирантов, выполняющих лабораторные работы по химии. Ваше мнение?
— Согласен с вами, сэр.
— Хорошо. Я попрошу вас, профессор Брэйд, организовать эти занятия. И мне кажется, будет неплохо, если вы пригласите Кэпа Энсона присоединиться. Старикан с радостью поработает.
Брэйд без энтузиазма пробормотал:
— Конечно, сэр.
Это предложение ему не понравилось. Видимо, все было задумано как наказание для него, своего рода искупление вины.
Литтлби продолжал:
— Возможно, одна лекция в неделю, причем я бы начал уже на этой неделе.
Неожиданно он взглянул на стенные часы, которые показывали без четверти девять:
— У вас лекция начинается в девять, не так ли, профессор Брэйд? Надеюсь, вы в состоянии прочитать ее. Однако, если это настолько выбило вас из колеи…
— Нет, нет! — поспешно возразил Брэйд. — Я вполне готов к лекции.
— Хорошо, хорошо! Да, кстати, относительно завтрашней вечеринки. Ваша уважаемая супруга и вы сами, надеюсь, сможете посетить нас? Хотя если вы считаете, что в данных обстоятельствах…
Брэйду с трудом удалось ответить как можно непринужденнее:
— Я думаю, что мы придем. Нам это доставит удовольствие…
И каждый из них, торопясь произвести заключительные фразы, натянуто кивал и механически улыбался другому.
Он не хочет, чтобы я пришел, — подумал Брэйд. — Ко мне прикоснулась смерть. Если бы не Дорис, я бы не пошел.
Бедная Дорис! Если раньше и был какой-то шанс на повышение, то теперь он вряд ли есть. В маленьких глазках Литтлби не было и намека на великодушие.
Когда он выходил из кабинета Литтлби, ему вдруг подумалось совсем о другом. Толчком послужило замечание Литтлби о характеристиках студентов и аспирантов. Каждый преподаватель в дополнение к отметке, которая выставляется открыто, письменно сообщает свое мнение о характере и личности студента. Последнее не разглашается. Конечно, эти сведения доступны для профессорско-преподавательского состава факультета, и Брэйд просматривал характеристику Ральфа порядка ради, когда в первый раз зашла речь о нем как о кандидате в аспиранты. Но он лишь мельком взглянул тогда на эти бумажки. Теперь же все следовало рассматривать в совершенно новом аспекте… Тот, кто убил Ральфа, наверняка должен был ненавидеть его.
Рейнк, например, несомненно, не любил юношу, и даже доктор Шалтер с медицинского факультета, который изредка встречался с Ральфом, неодобрительно отзывался о нем. Во всяком случае, подумал Брэйд с облегчением, мои характеристики Ральфа были в основном лестными. Из преподавателей только его нельзя было упрекнуть в неприязни к юноше.
— А? — Он испуганно вздрогнул. — Прошу прощения, мисс Мэкрис. Боюсь, что я ничего не слышал.
— Наверняка, — игриво сказала Джин Мэкрис, — вы вышли из кабинета в такой глубокой задумчивости, что мне пришлось схватить вас за локоть, чтобы вы не стукнулись лбом о дверь.
— Да, да. Теперь я пришел в себя.
— Профессор Литтлби не… — она взглянула украдкой на дверь в кабинет, сердился или еще что-нибудь?..
— Нет, это была довольно обычная беседа.
— Это хорошо. В таком случае я хотела бы сказать вам… Понимаете, если вы расстроены из-за Ральфа… если ощущаете своего рода личную потерю. То не думайте, что…
Она вперила в него взгляд, наклонив к нему свое длинное лицо. Ее голос дрожал от возбуждения, как будто она давным-давно собиралась сказать ему нечто важное, но явно не хотела испортить себе удовольствие, изложив дело в двух-трех словах.
— Мисс Мэкрис, у меня сейчас начнется лекция. Скажите определеннее, что вы имеете в виду?
Ее лицо вдруг оказалось совсем рядом, глаза сверкали:
— Только то, что Ральф не был хорошим. Только то, что вам не нужно расстраиваться из-за него. Он ненавидел вас!

ГЛАВА 5

 

Студенты уже собрались, когда Брэйд, запыхавшись, вошел в аудиторию.
Во всем старомодном и неудобном здании химического факультета эта аудитория была самой старомодной и неудобной. Ряды в ней поднимались амфитеатром, и в обоих проходах были сделаны пологие ступени. Несколько последних рядов шли вдоль боковых стен, образуя балкон.
Аудитория могла вместить до двухсот пятидесяти человек, она была хороша для проведения семинаров и контрольных работ, когда студентов рассаживали подальше друг от друга. Но лекции по органической химии слушали всего шестьдесят четыре студента последнего курса, и обычно небольшая группа сидела в центральном секторе, а остальные в самых разных уголках.
Места за студентами не были закреплены постоянно, и Брэйд считал, что самопроизвольное распределение студентов в аудитории можно было решить математически, как задачу по диффузии.
Как правило, наиболее отдаленные места занимали самые бедные студенты. Может быть, они не хотели быть в центре внимания и тем самым стремились отделиться от своих более обеспеченных однокурсников? Или находили преподавателя скучным и неприятным и старались ослабить звук его голоса расстоянием?
Это могло бы послужить темой исследования психологов, подумал Брэйд. Но сегодня студенты сидели совсем не так, как всегда. Все шестьдесят четыре студента сбились в тесную кучку у самой кафедры, как будто какая-то гигантская рука продвинула их вперед и спрессовала. Когда Луис Брэйд прошел к своему месту на кафедре, он не мог удержаться, чтобы не поправить очки, как бы не веря своим глазам.
«Они хотят наблюдать за моим лицом, — подумал он. — Они хотят видеть, как я буду выглядеть на кафедре после того, как погиб один из них».
Он начал читать лекцию обычным сухим и ровным голосом:
— Сегодня мы начнем рассмотрение нескольких важных групп соединений, которые характеризуются наличием в их молекулах углерода и кислорода, соединенных двойной связью. Их называют карбонильной группой.
Он нарисовал на доске карбонильную группу. В его голосе не было никакой дрожи, он звучал нормально, событие в лаборатории не повлияло на него. На этот раз он был рад, что выбрал такой стиль чтения лекций, при котором эмоции были сознательно исключены.
Этот стиль был полной противоположностью, например, тому, как читает лекции Меррил Фостер, другой преподаватель органической химии на факультете (семь лет в этой должности, старший преподаватель, как и Брэйд, способный, честолюбивый и любитель показных эффектов).
Фостер читал лекции в нарочито разговорной манере, которая нравилась некоторым слушателям, но в то же время ослабляла дисциплину. Ненужное вещество, образующееся в побочных реакциях в процессе синтеза, Фостер называл «творогом» или «пахтой». Он никогда не «добавлял пиридин», он всегда «впрыскивал пиридин в реакцию».
Еще неприятней была привычка Фостера перемежать свои лекции пренебрежительными замечаниями в адрес кого-либо из слушателей и тем самым завязывать состязание в остроумии между кафедрой и задними рядами состязание, которое кафедра могла всегда выиграть.
Брэйд продолжал:
— Как видите, атом углерода в карбонильной группе имеет две свободные валентные связи, которые легко можно заполнить двумя атомами водорода. В результате получим соединение, которое называется формальдегидом.
Странно, что он может читать лекцию и в то же время следить за интенсивной подспудной работой собственной мысли. Это напомнило ему старую шутку об одном пожилом профессоре, который как-то сказал:
«Знаете, прошлой ночью мне приснилось, что я читаю лекцию своим студентам. Вдруг я проснулся и, боже мой, увидел, что действительно ее читаю!»
Ральф Ньюфелд слабо успевал по предмету, который преподавал Фостер, и получил отметку «удовлетворительно». Брэйд пытался поговорить с Ральфом об этом, но тот упорно отмалчивался и, наконец рассердившись, сказал о своей личной неприязни к Фостеру.
Брэйду казалось, что он знает, как все это могло получиться. Ральф представлял собой такую удобную мишень, что Фостер не мог удержаться, чтобы не направить в него стрелы своего остроумия. А Ральф не относился к числу тех, кто безропотно принимает удары. Если Фостер язвил в его адрес, то Ральф обязательно отвечал ему тем же, причем иногда язвительнее, чем ожидал лектор.
Трудно сказать, мог ли повлиять на отметку личный антагонизм, но Брэйд решил самым внимательным образом изучить все, что Фостер писал о Ральфе.
Он медленно написал уравнение преобразования метилового спирта в формальдегид, а потом аналогичное уравнение получения ацетальдегида из этилового спирта. Затем изложил условия, необходимые для протекания данных реакций. После этого легко будет перейти к обсуждению частично ионного характера карбонильной группы и ее резонансных форм.
Мысли Брэйда продолжали свою подспудную работу: «Но почему же кому-то понадобилось убить Ральфа?»
Перед ним опять встало длинное лицо Джин Мэкрис, и он, как тогда, ощутил ее дыхание на своем подбородке, когда она выпалила: «Он ненавидел вас!»
А она — она тоже ненавидела Ральфа. Она выказывала такую неистовую ненависть к юноше, что у Брэйда волосы вставали дыбом при одном воспоминании.
За что было ей ненавидеть Ральфа? Конечно, для ненависти существует много причин, особенно если дело касается девушки и молодого человека. Но что произошло именно в данном случае? И почему же, черт побери, Ральф должен был ненавидеть Брэйда?
Ведь в действительности-то он помог парню, встал на его сторону, когда все остальные отшатнулись от него. На мгновение Брэйд почувствовал приятный прилив жалости к самому себе…
— Легкость, с которой альдегиды окисляются, означает, что они представляют собой великолепные восстановители. Поэтому их широко используют в синтезе органических веществ, а также для проведения анализа на сахар. Такой метод анализа использовался ранее для обнаружения содержания сахара в моче, что способствовало диагностике диабета, но в последнее время на смену ему пришел энзимный метод.
А мысли тем временем продолжали работу. Если полиция узнает об этой ненависти… Тот, кого ненавидят, может иметь основания для убийства. И тогда его, Брэйда, несомненно, припрут к стене.
Конечно, Мэкрис могла и солгать. Но для чего это ей было делать?..
— Кроме формалина, который, как я уже сказал, представляет собой не что иное, как раствор формальдегида в воде (те из вас, кто будет слушать подготовительный курс по медицине, познакомятся с ним при изучении анатомии в следующем году), существует еще и другое распространенное применение формальдегида, когда он находится в форме параформальдегида — полимера, получаемого в результате реакции…
Его голос оставался неизменно ровным.
Возможно, ему удавалось этого добиться благодаря тому, что он вел как бы тайную дуэль со студентами. Они наблюдали за ним, ожидая, когда его голос сорвется, или он начнет заговариваться, или чем-либо иным покажет, насколько глубоко повлияли на него вчерашние события. Без этого они чувствовали бы себя обманутыми, но Брэйд считал своим долгом обмануть их.
Наконец раздался звонок, и Брэйд положил мел.
— Другие продукты карбонильных соединений мы рассмотрим с вами в понедельник, — сказал он в заключение и направился к двери.
На этот раз он не стал ждать, пока к нему подойдет с вопросами обязательная группа студентов. Вот еще одна проблема для социологов: каждый раз к нему подходили почти одни и те же студенты. Одни из них, несомненно, старались этим заслужить благосклонность лектора. Другим доставлял удовольствие сам факт, что на них обращают внимание. Третьи могли попытаться подразнить лектора, задавая хитроумные вопросы, чтобы подловить его на ошибке и тем самым указать на его невежество. И, наконец, немногие — ради них-то Брэйд терпеливо мирился с остальными — действительно нуждались в объяснениях или в дополнительных сведениях.
На этот раз он бросил их всех и ушел — единственная уступка, которую он позволил себе сегодня.
Войдя в кабинет, Брэйд увидел, что там сидит Кэп Энсон, который в ожидании его просматривал новую книгу по химии гетероциклических соединений — первый том из десятитомной серии, — полученную Брэйдом три дня назад.
Когда Брэйд открыл дверь — раньше эта комната была кабинетом Кэпа, — Энсон поднял глаза и его старческое лицо сморщилось в улыбке.
— А, Брэйд! Вот хорошо! — воскликнул Энсон и пересел к длинной стороне стола для совещаний. — Вы прочли исправленный вариант пятой главы?
Брэйд чуть не рассмеялся с облегчением. Как будто внутри с тихим щелчком раскрутилась какая-то пружинка. Аспиранты могут умирать, полицейские устраивать допросы, каждый встречный задавать ему немой вопрос о смерти, и лишь Энсон, добрый, старый, прямолинейный Кэп Энсон, по-прежнему будет думать только о своей книге.
— Прошу извинить меня, Кэп. Мне не удалось взяться за нее.
Глубокое разочарование моментально как бы придавило всю фигуру Энсона. (Он был невысоким, все еще очень аккуратно одевался, носил тугие белоснежные воротнички, тщательно застегнутый на все пуговицы пиджак плотно облегал его сухощавое тело. В последние годы он стал ходить с тростью, но опирался на нее только тогда, когда никто на него не смотрел.)
— Я полагал, что вчера вечером… — начал Кэп.
— Я знаю, что обещал прочесть исправленную главу. Очень сожалею, что мне не удалось встретиться с вами.
Брэйд хотел было добавить в свое оправдание, что подобное с ним случилось впервые, но воздержался.
— Ничего, не беспокойтесь об этом. Но, вернувшись домой, вы, несомненно, смогли взглянуть на рукопись.
Его голубые глаза, все еще острые, все еще полные жизни, умоляюще глядели на Брэйда, как будто тот, постаравшись, мог вспомнить, что все-таки прочел рукопись.
— Вчера вечером я был немного расстроен. Простите меня, Кэп. Если хотите, я прочту ее сейчас при вас.
— Нет! — Слегка дрожащими руками Кэп Энсон собрал свои бумаги. — Это очень важная глава, и я хочу, чтобы вы ее обдумали. В этой главе я подхожу к органической химии как к современной систематической науке, а этот вопрос очень деликатен. Завтра утром я зайду к вам домой.
— Видите ли, завтра суббота, и я обещал Дорис сходить с дочерью в зоопарк.
Его слова, видимо, напомнили Энсону о чем-то, и он резко спросил:
— Ваша девочка передала вам экземпляр рукописи, который я ей дал?
— Да, конечно.
— Ну, хорошо. Я увижусь с вами завтра утром.
Энсон встал. Он никак не прореагировал на то, что Брэйд собирается погулять с дочерью. Таков был Энсон, и иного Брэйд от него не ожидал. Энсону предстояло завершить работу над книгой, и все остальное его не интересовало.
Книга! Попав в беду, Брэйд как бы открыл в себе новый источник сострадания и от всей души пожалел Энсона. Да, Энсон добился успеха, его почитают, он великий человек, но… он живет слишком долго.
Его подлинно великие дни, когда он железной рукой вершил дела в царстве органической химии, когда его отрицательное мнение могло уничтожить в зародыше новую гипотезу, когда его докладам на конференциях благоговейно внимала переполненная аудитория, канули в прошлое два десятилетия назад.
Когда Брэйд работал над своей диссертацией под руководством Энсона, тот уже был ветераном, и современная органическая химия уже начинала развиваться помимо него. Занимался новый день в науке. Химическая лаборатория становилась электронной, стала обогащаться приборами и математикой, Брэйд виновато признавался себе, что он также боролся за это. Старинная химия, которая была искусством, основывавшимся в значительной степени на чувствах, уходила в прошлое.
А Энсон остался со своим искусством, и химики говорили о нем как о давно умершем великом человеке, хотя маленький человечек, напоминавший Энсона, все еще иногда толкался в кулуарах во время химических конгрессов.
Итак, став заслуженным профессором в отставке, Энсон занялся своим великим проектом — составлением полной Истории органической химии, сводом сказаний о тех временах, когда гиганты создавали из воды, воздуха и угля вещества, не имеющие себе равных в природе.
Брэйду вдруг пришла в голову мысль: не была ли для Энсона книга убежищем? Не означала ли она, что колосс отвернулся от реальной жизни — от того, что физикохимики вытворяют с его любимыми реакциями, — и обратился к прошлому, к тому времени, когда он, Энсон, стоял выше всех?
Энсон был уже у двери, когда Брэйд, вспомнив что-то, окликнул его:
— Между прочим, Кэп…
— Да. — Энсон обернулся.
— Я собираюсь на следующей неделе начать серию лекций по технике безопасности в лаборатории. И я буду весьма вам признателен, если вы найдете время прочесть одну-две лекции. В конце концов, Кэп, ни у кого нет такого опыта работы в лаборатории, как у вас.
Энсон нахмурился:
— Техника безопасности? Ах да, этот ваш аспирант Ньюфелд. Он умер.
Брэйд подумал: значит, он все же знал о нем!
— Да, это одна из причин, побудивших нас организовать курс лекций.
Внезапно лицо Энсона исказилось от ярости, он высоко поднял трость и затем с такой силой опустил ее на стол, что удар прозвучал, как револьверный выстрел.
— Ваш аспирант мертв, и это сделали вы, Брэйд! Да, это сделали вы!

ГЛАВА 6

Брэйд застыл на месте — отчасти от оглушительного удара трости, но больше потрясенный словами Энсона. Его рука непроизвольно потянулась назад, нащупывая ручку кресла, но поймала лишь воздух. Энсон продолжал уже спокойнее:
— Вы не можете отрицать, что ответственны за это, Брэйд.
— Кэп, я… я… — попытался что-то сказать Брэйд.
— Вы были его научным руководителем. Вы отвечали за все, сделанное им в лаборатории. Вы должны были знать каждый его шаг, каждый помысел. Вам следовало выбить из него дурь или вышвырнуть его, как это сделал Рейнк.
— Вы имеете в виду моральную ответственность? — Брэйд почувствовал слабость и в то же время колоссальное облегчение. Как будто моральная ответственность за юношу была совершенным пустяком. Он наконец нащупал кресло и сел.
— Послушайте, Кэп, но ведь профессор должен спекать своих аспирантов все же в каких-то определенных границах.
— Вы не дошли до этих границ! И я не виню в этом лично вас. Это лишь часть общего положения вещей. Исследования превратились в какую-то игру. Ученая степень стала чем-то вроде приза, которым награждают аспиранта за то, что он несколько лет торчит в лаборатории, а в это время профессор в своем кабинете составляет прошения о субсидиях. В мое время степень нужно было заработать. Аспиранту за это ничего не платили. Ничто так не обесценивает научную работу, как стремление добиться результата ради денег. Мои аспиранты работали над диссертацией до изнеможения, ради нее они умирали с голоду, и все же кое-кто из них так ее и не защитил. Но те, кому это удавалось, знали, что добились того, что нельзя купить. Ради этого стоило проливать кровь. Вы читали работы, которые мы выпускали?
— Вы же знаете, Кэп, что я их читал. Многие из них стали классическими, с искренним уважением заверил Брэйд.
— Ха! — Энсон несколько смягчился. — А почему они, по-вашему, стали классическими? Потому что я направлял их. Когда было нужно, я приходил и в воскресенье, и — господь тому свидетель — так же поступали и они. Мне приходилось работать и ночами, и столько же работали и они. Я постоянно контролировал их. Я знал все их помыслы. Один раз в неделю каждый из моих аспирантов приносил копии своих записей, и я их просматривал вместе с ним, страница за страницей, слово за словом. А скажите-ка мне, что вы знаете о записях Ньюфелда?
— Меньше, должно быть, чем мне следовало бы знать, — пробормотал Брэйд. Он почувствовал себя неловко, но в то же время понимал, что Кэп Энсон впадал в крайности, и многое из сказанного им говорилось лишь для того, чтобы задеть Брэйда. Именно Энсон ввел в университете тетради с двойными листами, белыми и желтыми, с проложенной между ними копировальной бумагой. Мельчайшие детали всех экспериментов (в идеальном случае и все размышления) аспиранты записывали в тетради, а желтые копии отрывали по перфорированной линии и через определенные промежутки времени передавали научному руководителю. Брэйд также следовал этому правилу, как и большинство преподавателей, хотя и не со скрупулезностью Энсона. Но в конце концов Энсон — это уже человек-легенда… А сейчас просто старичок, с которым каждый обращался мягко, уважая его прошлое.
— Вы знали Ральфа, Кэп? — спросил Брэйд.
— Что? Нет. Я несколько раз проходил мимо него. Для меня он был просто одним из тех физико-химиков, которые болтаются в лаборатории органической химии.
— Вы что-нибудь знали о его работе?
— Я знаю, что он изучал кинетику, вот и все.
Брэйд был разочарован. Очевидно, некоммуникабельность Ральфа была абсолютной. Даже Кэп Энсон не смог сломить ее.
Весь этот разговор был как бы тенью былых дней, когда со всеми бедами в конечном счете обращались к Кэпу.
— Кэп, мне сказали странную вещь. Она мучает меня с самого утра. Мне сказали, что Ральф Ньюфелд ненавидел меня.
Кэп Энсон опять сел, вытянул ревматическую левую ногу и осторожно положил трость на край стола. Затем он спокойно произнес:
— Вполне возможно.
— Возможно, что ненавидел? Но почему же?
— А вы помните Кинского?
Брэйд, конечно, знал о Кинском. Из всех аспирантов Энсона Джозеф Кинский оказался самым лучшим. Он теперь работал в Висконсине и широко прославился благодаря осуществленному им синтезу тетрациклина и новым данным о механизме действия антибиотиков, полученным как косвенный результат исследования этого синтеза.
— Он был наилучшим. Абсолютно самым лучшим из моих ребят, — широко улыбнулся Энсон. — А вы полагаете, что Кинский не испытывал ко мне ненависти? Я знаю, бывали моменты, когда он готов был убить меня. Мы почти все время были с ним на ножах. Господи боже, Брэйд, я хотел бы, чтобы и вы ненавидели меня немного больше!
— Я вообще никогда не питал к вам ненависти, Кэп.
— Это, наверное, потому, что я с годами становился мягче и дряхлее, и поэтому мои аспиранты — хуже. Я возлагал на вас надежды, Брэйд…
Брэйд ощутил боль от такой формулировки. Энсон «возлагал» на него надежды. Теперь уже он их больше не возлагает.
Неожиданно Энсон спросил:
— Кстати, вы знаете, что Кинский навестит нас в понедельник? И я хочу, чтобы вы познакомились с ним. Коллеги по учебе все-таки. — Энсон тяжело поднялся, убрал письмо и взял в руку трость. — Я увижу вас завтра утром, Брэйд.
— Хорошо, Кэп, только не забывайте, пожалуйста, об этих лекциях по технике безопасности.
Оставшись один, Брэйд снова почувствовал тяжесть на душе. Энсон может сколько угодно говорить о ненависти со стороны аспирантов как о своего рода обряде посвящения в рыцари или свидетельстве выдающегося мастерства преподавателя, но ни один из этих доводов не был применим к Брэйду. Почему же Ральф должен был ненавидеть его? Или же Джин Мэкрис лгала? Или ошибалась? Как найти подтверждение ее словам? Кто может знать Ральфа достаточно хорошо, чтобы подтвердить или опровергнуть это? Брэйд его не знал, но, черт побери, были же люди, близкие к нему по совместной работе, его коллеги-аспиранты.
Он посмотрел на стенные часы. Еще не было одиннадцати. До обеда у него не было ничего важного. Определенно ничего такого, что могло бы сравниться по важности с этим.
Брэйд снял трубку и позвонил домой. Ответила Дорис, ее «алло» прозвучало нейтрально. Оно ничем не выдавало ее душевного состояния.
— Алло, Дорис! Все в порядке?
— Конечно. А как дела у тебя? Что нужно было профессору Литтлби?
Он вкратце рассказал ей обо всем. Она слушала, не прерывая.
— Он не намекал, что это твоя вина?
— Нет. Но относился ко мне как к невольному соучастнику в преступлении. Это дурная слава для факультета, а поскольку Ральф — мой аспирант, следовательно, запачкан и я. По-моему, он хотел бы, чтобы мы не показывались у него завтра вечером.
— А по-моему, мы должны быть там, — сказала Дорис решительно.
— Я ему сказал, что мы придем.
После короткой паузы Дорис спросила:
— А как ты себя чувствуешь?
— Довольно странно. Я стал своего рода знаменитостью. Тебе следовало бы посмотреть на моих студентов на лекции. Я думаю, что ни один из них не слышал ни слова из того, что я говорил. На факультете вообще все ждали, что я или потеряю сознание, или выхвачу пистолет и начну стрелять, или еще что-нибудь в этом роде. Кэп Энсон представлял приятное исключение.
— Да? А что он сделал?
— Ничего. Это-то и было приятно. Он дождался, когда я кончу читать лекции, и начал говорить о своей книге. Сегодня это было единственным проблеском нормальности.
— Хорошо. Будь осторожен… И слушай, Лу, не играй в сыщики. Ты понял, что я хочу сказать?
— Понял. До свидания, Дорис.
Брэйд мрачно усмехнулся заключительному замечанию Дорис. Не играть в сыщики? Боже мой, если бы только он знал, как надо играть в эту игру!
Он опять снял трубку и попросил деканат.
— Мисс Мэкрис? Профессор Брэйд.
— Да, профессор Брэйд. Не могу ли Я чем-нибудь помочь вам?
— Не можете ли вы дать мне номер домашнего телефона аспирантки Роберты Гудхью?
Голос Мэкрис стал оживленнее:
— Конечно, профессор Брэйд. Ее сегодня нет?
— По-моему, нет.
— Я надеюсь, что Роберта не заболела, — сказала она сочувственно. — Вы хотите, чтобы я позвонила ей вместо вас?
— Нет, просто дайте мне номер ее телефона, пожалуйста. Да, вот еще что, мисс Мэкрис…
— Слушаю вас, профессор Брэйд.
— Вы звонили Роберте, чтобы сообщить ей о случившемся?
— Да, звонила. А разве этого не следовало делать? Я думала, что ей нужно было сообщить об этом как товарищу Ральфа по учебе, ну, и…
— Понятно. Вы звонили Эмиту и Симпсону, другим его коллегам?
На этот раз возникла пауза, и когда мисс Мэкрис ответила, в ее голосе слышалось замешательство:
— Нет, профессор Брэйд, им я не звонила. Видите ли…
— Я вижу, — оборвал ее Брэйд. — Не беспокойтесь. Скажите мне телефон Роберты.
Он стал звонить Роберте. Гудки в трубке раздавались долго, но наконец ему ответил приглушенный голос.
— Роберта? Это профессор Брэйд.
— О, здравствуйте, профессор Брэйд! Только не пугайте меня, что сегодня утром был семинар, а я о нем забыла!
— Нет ничего подобного, Роберта. Я звоню, чтобы узнать, как вы себя чувствуете.
— А! — Роберта молчала, и Брэйд представил себе, как она собирается с силами, чтобы ее ответ прозвучал как можно обычнее.
— Я чувствую себя хорошо. Я обязательно приду на лабораторные работы.
— Вы уверены, что сможете прийти?
— Вполне.
— Ну тогда, Роберта, если вы чувствуете себя хорошо, я хотел бы знать… Он остановился, чтобы взглянуть на часы. Было без двадцати двенадцать, и ему было неудобно торопить ее. Черт возьми, но ведь она живет у самого университета и может дойти сюда за пять минут. — Я хотел спросить, не смогли бы вы прийти сюда к двенадцати часам?
Опять молчание.
— Если вы дадите мне пятнадцать минут, этого будет достаточно.
— Хорошо. А что вы скажете, если я предложу вам позавтракать вместе?
Молчание. Затем настороженный вопрос:
— Вы хотите о чем-нибудь поговорить со мной, профессор Брэйд?
Брэйд решил, что нет необходимости уклоняться от прямого ответа.
— Да, Роберта.
— Относительно моих исследований?
— Нет, о личных делах.
— Я приду, профессор.
Брэйд посмотрел послеобеденное расписание занятий. Лабораторные работы будут посвящены, конечно, альдегидам и кетонам. Подготовлен опыт по получению серебряного зеркала — один из бесполезных, но эффектных экспериментов, которые предназначены для поддержания интереса у студентов. Кроме того, будет проводиться реакция получения сульфита, не вызывающая никаких практических затруднений, за исключением промывки осадка. В этой реакции применяется эфир, который легко воспламеняется. Но сегодня в опытах открытый огонь не нужен, а чтобы студенты не вздумали закурить в лаборатории, их заранее строго-настрого предупредили, что первое же нарушение правил техники безопасности повлечет за собой как наказание запрещение слушать этот курс.
Роберта тихо постучала в дверь и вошла в кабинет. Она была невысокого роста, покрой пальто оранжево-розового цвета подчеркивал коренастость ее фигуры. Волосы у нее были черные. Брэйд, кажется, не замечал этого раньше, но сейчас обратил внимание, что у нее небольшие усики, а на щеках тянется реденькая полоска волос. Она не была некрасивой, но ее нельзя было назвать и хорошенькой.
Брэйд улыбнулся и сказал несколько официально:
— Вы не будете возражать, если мы отправимся в Риверсайд-Инн? Мы поедем на моей машине, и к часу я вас привезу обратно.
Ресторан Риверсайд-Инн был полон, во им удалось найти столик на двоих с видом на реку и на шоссе, тянувшееся вдоль берега. (Природа, не оттесненная техникой, с каждым годом встречается все реже.)
Они заказали еду.
— Мне кажется, что случившееся вчера ужасно удручает вас, — сказал Брэйд.
Роберта крошила булочку и смотрела на четыре потока беспрерывно мчавшихся автомобилей. Она тихо ответила:
— Да.
— У меня возникла… мысль (он не знал, как выразить это), что вы были… дружны с Ральфом.
Роберта взглянула на Брэйда, и неожиданно ее глаза наполнились слезами.
— Мы должны были пожениться, как только он защитит диссертацию.

ГЛАВА 7

 

Пришла официантка и подала телячью котлету Брэйду, салат с яйцом Роберте и по чашке кофе и сливочнику обоим. Благодаря этому неожиданному перерыву в разговоре Брэйд справился с неловкостью.
— Ради бога, извините меня, Роберта! Я не имел ни малейшего представления о ваших взаимоотношениях с Ральфом… Вам, наверное, не следовало приходить сюда. Я не знал…
— Нет, ничего. Так даже лучше. Хуже, если бы я осталась дома. Вы хотите поговорить со мной о Ральфе?
Брэйд лихорадочно пытался найти ответ на этот неожиданный своей прямолинейностью вопрос.
— Не сочтите меня за чудовище, но сейчас необходимо решить, что делать дальше с его исследованиями. Конечно, в подобных обстоятельствах…
Роберта нахмурилась.
— Разве вы собираетесь продолжить работу, которой он занимался?
— Вряд ли есть необходимость обсуждать это именно сейчас, Роберта. Поговорим лучше в другой раз.
«Как это глупо, — с тоской подумал Брэйд, — что приходится втягивать девушку в разговор о ее женихе, с момента смерти которого не прошло еще и суток..!» Но откуда ему было знать, что они любили друг друга?
Роберта пристально посмотрела на него.
— Мне кажется, профессор, что он не нравился вам.
Брэйд вздрогнул. Неужели она прочла это в его встревоженном взгляде? Он поспешил ответить:
— Нет, это неправда. Я был о нем высокого мнения.
— Благодарю вас за эти слова, но я считала, что вы его не любили. Я знаю, что он нравился очень немногим, и могу понять, почему.
Попробовав салат, она отодвинула его и вновь принялась крошить булочку.
— Он был человеком со странностями, он всегда был настороже. Нужно было потратить много времени, чтобы продраться сквозь его колючки, но когда это удавалось, то становилось ясно, что он очень славный человек. Чувствительный. Нежный.
Некоторое время Роберта молчала.
— Вчера я провела почти весь вечер с его матерью. Несчастная женщина! О, как все это могло случиться?! Просто не верится, что он мог совершить такую глупость…
Брэйд скороговоркой спросил:
— А у него есть еще какие-нибудь родственники, кроме матери?
— Нет. Они с матерью случайно остались в живых после ужасной трагедии. Он никуда не рассказывал мне подробностей, но ведь нам они и не нужны? Его отца убили, у него была еще старшая сестра, которую тоже убили, не знаю, каким образом… Он боялся всего на свете. Жизнь в Америке для него была нелегкой: чужая страна, чужой язык. Мне кажется, он был слишком травмирован и напуган, чтобы кому-либо довериться, чтобы верить в чьи-то добрые намерения. Вы понимаете, что я хочу сказать?
— Думаю, что понимаю, Роберта.
— И это был замкнутый круг. Поскольку он не мог избавиться от своей настороженности и не доверял людям, они становились к нему безжалостными и жестокими. И вот тогда-то он начинал вытворять глупости. Ему трудно работалось бок о бок с другим аспирантом: он всегда боялся, что тот что-нибудь отнимет у него. Когда Ральфу казалось, что другой аспирант взял пробирку, вымытую им самим, он впадал в неистовство и налетал на него. Конечно, это было неразумно, но ведь вы понимаете, почему он не мог поступить иначе. А пытался ли понять это профессор Рейнк? Он просто выгнал его. Ральф снова оказался отверженным и еще больше ушел в себя.
— Следовательно, он ненавидел и меня, не так ли, Роберта?
Она насторожилась. Ее голос стал резким:
— Кто вам сказал об этом?
— Я просто предполагаю.
— Это вам Джин Мэкрис сказала, не правда ли?
— Но почему вы так считаете? — несколько неловко возразил Брэйд.
Роберта раздула ноздри и сжала рот. Потом она глубоко вздохнула.
— Теперь это не имеет никакого значения. Вы тоже можете знать… Ральф один или два раза встречался с ней до того, как мы подружились. Она жаждала мести. Вчера вечером она позвонила мне. Я поняла, что она радуется его смерти и тому, что может сообщить мне об этом.
Роберта говорила со сдерживаемой яростью, что вызвало у Брэйда беспокойство. Смерть Ральфа как бы подняла грязь ее дна тихой университетской заводи, и она стала теперь похожей на другие участки мутной реки жизни.
— Следовательно, вы не думаете, что у Ральфа была какая-то причина ненавидеть меня?
— Никакой причины не было. Он никогда со мной об этом не говорил. Правда… если только в самом начале…
— Да?
— Он не верил в свои силы. Профессор Рейнк вышвырнул его, и Ральф стал считать себя неудачником. Он убедил себя, что не подходит для аспирантуры. Возможно, что при встрече с Джин Мэкрис он рассказал ей об этом. Наверное, так и было. Однажды она позвонила Ральфу — уже после того, как он перестал с ней встречаться, — и намекнула, что может устроить ему неприятности, если расскажет, как Ральф к вам относится. Ральф с горечью передал мне ее слова… Она дождалась, когда он умрет, и теперь… Она не оставила в покое даже мертвого.
Роберта всхлипнула.
Брэйд отодвинул тарелку с остатками котлеты, выпил кофе и подал знак официантке выписать счет.
— Вы бы попили кофе, Роберта, — посоветовал Брэйд, — не расстраивайтесь из-за наших взаимоотношений. Мы вполне ладили, даже если он и не симпатизировал мне. Я считаю, что теперь вы мне все разъяснили.
У него возникло сильное желание погладить ее по руке, но он удержался.
Роберта стала прихлебывать кофе. Официантка принесла счет.
Когда они ехали обратно в университет, Брэйд спросил:
— Роберта, Ральф купил вам обручальное кольцо?
Она напряженно глядела перед собой, с болезненной сосредоточенностью наблюдала за дорогой, но вряд ли видела что-нибудь.
— Нет, он не мог позволить себе этого. Его мать работала, чтобы платить за его обучение. Знаете этих западноевропейских матерей? Они идут на любую жертву чтобы сделать сына ученым. А что теперь ей осталось!
— Вы назначили день вашей свадьбы?
— Нет. Просто мы решили пожениться сразу после того, как он защитит диссертацию.
— А его мать знала?
— Она знала, что мы встречаемся. По-моему, я ей нравилась. Но я не думаю, чтобы он говорил матери о женитьбе. Она бы не одобрила этого. Наверное, она полагала, что, защитив диссертацию, Ральф сможет подыскать себе лучшую партию.
Они въехали на территорию университета.
Брэйд зашел в лабораторию. Все шло спокойно. Даже Джеральду Корвину студенту, с которым всегда случались какие-нибудь происшествия, — видимо, посчастливилось не найти осколка стекла, о который он мог бы порезаться. Джеральд был сейчас занят тем, что внимательно разглядывал пробирку, довольный зеркальным блеском ее стенок. (Поскольку по лабораторным работам Джеральд был самым отстающим студентом, можно было наверняка сказать заранее, что именно у него получится самое лучшее зеркало.) Брэйд, продемонстрировал его пробирку тем, более старательным студентам, которые, несмотря на свои тщательные манипуляции, не получили ничего, кроме черновато-серого осадка на дне пробирки.
Затем он некоторое время провел в канцелярии факультета, просматривая характеристики Ральфа Ньюфелда. Брэйд чувствовал себя неловко под устремленным на него взглядом Джин Мэкрис и поймал себя на том, что просматривает карточки слишком поспешно. Ничего заслуживающего внимания он в них не нашел.
С тяжелым сердцем Брэйд вернулся в кабинет и начал набрасывать темы будущих лекций по технике безопасности. Существовали определенные темы, который, несомненно, следовало включить в план: правила пользования вытяжным шкафом; правила обращения с баллонами сжатого газа; использование проволочных сеток; сгибание трубок; методы, применяемые при перегонке воспламеняющихся растворителей.
Затем следовало заново изложить правила пользования пипетками. Когда Брэйд учился сам, пипетку брали в рот, чтобы подсосать раствор точно до метки. Делать это было неприятно и рискованно: в случае неосторожного вдоха порция раствора попадала прямо в рот, а раствор мог быть небезопасным. Ни одного семестра не проходило без того, чтобы по крайней мере один студент не набрал полный рот раствора едкого натра.
Теперь же аспиранты почти всегда пользуются резиновой грушей, снабженной специальным выхлопным клапаном, позволяющим прекращать всасывание в нужный момент. Трудности возникали из-за того, что факультет не решался израсходовать лишнюю сотню долларов на такое же оборудование и для студенческих лабораторий.
Пока он писал, мысли его неожиданно переключились на другое, и он устремил взгляд в пространство. Итак, в Ральфа были влюблены две девушки. Может быть, здесь надо искать мотивы преступления? Бывало же, что подобные ситуации разрешались трагически.
На какую-то долю секунды Брэйд почувствовал всю силу ненависти, переполнявшей Джин Мэкрис. Брэйд горько усмехнулся. По необходимости он стал не только детективом, но и психологом? Вопрос заключался в том, могла ли эта ненависть толкнуть на убийство. А если да, то была ли Мэкрис способна совершить его и именно таким способом? Достаточны ли были ее познания с химии, чтобы она могла рискнуть заменить один реактив другим? Возможно, что она слушала университетский курс химии. (Есть ли у нее вообще высшее образование? Необходимо выяснить и это.)
А что в связи с этим можно сказать о самой Роберте? Если молодой человек оставил одну девушку, то он может бросить и другую. Тогда, рассуждая логически, следует предположить, что брошенная Роберта способна впасть в такую же ярость как и Джин Мэкрис, только она будет лучше вооружена профессионально.
Да способен ли юноша, столь подозрительный и мнительный, долго оставаться с девушкой, как бы она его ни любила? Сколько потребуется времени на то, чтобы мелкие случаи непонимания (истинные или мнимые — это не играет роли) переросли в его мрачном и одиноком сердце в мучительное недоверие и неприязнь?
Ральф не дарил Роберте обручального кольца. Он никому не говорил о том, что собирается жениться, не поделился даже с матерью. Нет никаких объективных свидетельств, подтверждающих его намерение жениться на Роберте. Значит, не было ничего, кроме его обещания?
Господи боже, а что, если на сцене появилась еще одна девушка и ревность толкнула Роберту на преступление?
Но каким образом, черт возьми, он, Брэйд, собирается доказать все это? Его теории великолепны, он может разработать их еще десяток. Ведь такова его профессия. Да, он знал, как проверить ту или иную химическую теорию. Но он не имел ни малейшего представления о прозаической механике получения доказательств при уголовных расследованиях.
Ему надоело хождение по замкнутому кругу. Он посмотрел на часы. Было уже более четырех.
Двадцать четыре часа назад он собирался домой, чтобы успеть к назначенной на пять часов встрече с Кэпом Энсоном. Он получил бы от старика рукопись, выпил с ним по аперитиву, затем обсудил один-два вопроса и, возможно пригласил бы его остаться поужинать. Но Брэйд зашел в лабораторию Ральфа, чтобы взять немного титрованного раствора кислоты и, как обычно, распрощаться с ним в конце дня (еще одна из тех мелких привычек, которые он перенял у Кэпа Энсона в свое время) — и вот все это началось.
Сейчас он опять собирается домой, с тяжелым грузом на сердце. Рукопись Энсона все еще не прочитана. Он так и не вынул ее из портфеля. Его последняя установка даже не разобрана и продолжает стоять в личной лаборатории Брэйда, покрываясь пылью.
Все пошло кувырком.
Приближался конец недели. Брэйд устало обвел глазами кабинет, выбирая, что бы лучше взять с собой. Дорис неодобрительно относилась к его привычке приносить домой статьи, журналы и всякую всячину (все то, что Брэйд называл, «воскресными мелочами»), но фактически любой преподаватель, если он занимается служебными делами только в рабочие часы, начинает отставать от науки.
Брэйд вздохнул. У него сегодня не было никакого настроения брать что-либо домой. В его портфеле уже лежала рукопись Кэпа Энсона, которую он должен прочесть. Завтра придет Энсон, Джинни нужно будет сводить в зоосад, а вечером идти к Литтлби. В воскресенье же он вполне может свалиться от усталости. А впереди тяжелая неделя.
Итак, ничего, кроме рукописи. Резко захлопнув портфель, Брэйд перекинул плащ через руку и взял шляпу. Повернувшись к двери, он вздрогнул от неожиданности, заметив сквозь матовое стекло в двери неясный силуэт. Тут же раздался стук.
Это не был кто-либо из аспирантов или преподавателей. Даже по общим очертаниям фигуры он мог бы узнать их.
Чувствуя нарастающее беспокойство, Брэйд открыл дверь. В кабинет вошел толстощекий мужчина который, широко улыбаясь, весело произнес:
— Хелло проф! Вы не помните меня?
Брэйд сразу же узнал голос: конечно, это вчерашний детектив, Джек Доуни.

ГЛАВА 8

 

Брэйд уронил шляпу и нагнулся чтобы поднять ее. Он почувствовал, что кровь у него прилила к лицу. Но Доуни лишь вежливо улыбался. Ритмично работая челюстями, детектив жевал резинку. Брэйд спросил:
— Не могу ли я чем-нибудь быть полезным вам, мистер Доуни? Как видите; я все же помню вас!
— Нет. Это я могу быть вам полезным. Доуни засунул руку во внутренний карман пиджака и вынул ключ.
— Вы просили меня возвратить его вам. Я подумал, что лучше мне самому принести его. Это ключ того парнишки, от его лаборатории.
— О! — воскликнул Брэйд с облегчением. — Конечно! — Он вспомнил, что просил вернуть ему ключ, и со стороны детектива было вполне естественным выполнить эту просьбу.
— Благодарю вас.
— У парнишки из родни только одна мать, вы знаете? — сказал Доуни, спокойно рассматривая кабинет Брэйда.
Брэйд, все еще держа шляпу в руках, стоял около двери, с нетерпением ожидая, когда можно будет выйти.
— Да, теперь я знаю.
— Я ходил к ней вчера вечером, чтобы осторожно сообщить дурную весть. Такова отвратительная сторона моей работы. Нашел ее в плохом состоянии. Она уже знала.
— Да?
— С ней была девушка. Другая ваша аспирантка.
— Роберта Гудхью? (Рассказывая Брэйду, что была у матери Ральфа, Роберта ничего не сказала о Доуни.)
— Да. Это она сообщила матери. Я спросил девушку откуда она узнала новость. Та сказала, что кто-то позвонил ей.
— Это сделала секретарь факультета. Она решила, что следует поставить в известность Роберту.
— Тяжело — Доуни покачал головой, все еще не намереваясь уйти с дороги Это ваш кабинет, проф?
— Да, мой.
— Очень симпатичный. И этот стол хорош. Я бы согласился иметь такой стол в своей мастерской. Вы любите мастерить сами что-нибудь?
— Боюсь, что нет.
— Я слышал, что профессора и люди вроде них в наши дни вовсю увлекаются этим. Знаете, делают сами себе мебель, занимаются туризмом и тому подобное.
Брэйд кивнул, стараясь не выказать нетерпения.
— Эге, а ведь я задерживаю вас после конца работы? Вы всегда уходите в это время?
— Фактически я сам распоряжаюсь своим временем. Иногда задерживаюсь здесь до полуночи, а иногда ухожу в полдень. Это зависит от расписания и от самочувствия.
— Вот это да! — воскликнул детектив с искренним восхищением. — Так должно бы быть на любой работе. А вчера вы ушли поздно?
— Нет, не поздно. Я уже собирался домой, когда обнаружил… тело.
— А сегодня похоже на то что я вас задерживаю. Ладно, не буду. — Доуни наконец не спеша освободил проход.
— Ничего, не беспокойтесь, — натянуто ответил Брэйд и вышел вслед за Доуни в коридор, заперев дверь. Ключ Ньюфелда он нацепил на кольцо для ключей.
Доуни наблюдал за ним.
— Здесь у вас на кольце что-то вроде отмычки, правильно?
Этот вопрос вызвал у Брэйда раздражение, и он поспешно убрал ключи.
— Мне случается приходить в здание в любое время.
— О, конечно! Подходит ко всем лабораториям?
— К тем в которых не установлены специальные замки. Я полагаю, что у большинства преподавателей есть такие отмычки.
— Понимаю; — Доуни улыбнулся и кивнул, продолжая жевать резинку.
По дороге домой Брэйд бесплодно спорил сам с собой. Итак, полицейский пришел опять. У него был законный повод: его сюда привела просьба самого Брэйда. И его вопросы были совершенно обычными: он не проявил никакой враждебности или подозрительности, да и что могло их вызвать?
И все же зачем было задавать вопросы о том, в какое время Брэйд уходит домой? Почему он заинтересовался отмычкой? И как это ему удалось так быстро ее заметить? А не искал ли он ее?
К чему создавать себе новые неприятности? Брэйд заставил себя не думать обо всем этом.
С учетом всех печальных обстоятельств ужин прошел исключительна хорошо. Джинни уже знала о происшествии (о нем все-таки передавали в хронике новостей). Но все попытки заговорить на эту тему родители решительно пресекали. От возбуждения она ела без капризов и критических замечаний, что привело в хорошее настроение Дорис, а это, в свою очередь, несколько ослабило тревожные опасения, как обручами сжимавшие сердце Брэйда.
Мир царил и за десертом и в тоне заключительного (и неизбежного) распоряжения Дорис о том, чтобы Джинни перенесла поле своей деятельности наверх, приняла ванну и легла спать.
— И чтобы я не слышала, что телевизор включен после девяти часов, Вирджиния, — сказала Дорис.
Джинни перегнулась через перила, ее живые карие глаза сверкали.
— Эй, папа, не забудь, что мы завтра собираемся пойти в зоопарк!
— Не обращайся к отцу со своим «эй», — вмешалась Дорис. — Это будет зависеть от твоего поведения сегодня вечером. Если ты будешь баловаться, то завтра никуда не пойдешь.
— Ну, конечно, не буду! Мы ведь идем, папочка?
Брэйд не мог не ответить утвердительно.
— Только если не будет дождя, — добавил он. Некоторое время спустя Брэйд заметил:
— На самом-то деле я не совсем уверен, что смогу пойти, Дорис.
— Что? — откликнулась Дорис с кухни, выключив посудомойку. Она вошла в гостиную и переспросила:- Что ты сказал?
— Я сказал, что не знаю, смогу ли завтра пойти с Джинни в зоопарк.
— Почему?
— Придет Кэп Энсон.
Дорис нахмурилась и сняла фартук.
— А зачем было назначать встречу?
— Очень просто: он сказал, что придет, а я не смог отказать ему. Ты знаешь, какой он.
— Я знаю. Но знать — это еще не означает потакать прихотям. Это его книга, а не твоя. Зачем тебе-то убивать на нее время?
— Потому что когда она будет закончена, то будет хорошей книгой, очень важной книгой. Говоря откровенно, я даже немного горжусь тем, что могу помочь ему.
— Хорошо. Но ему следовало бы прийти в какое-нибудь другое время.
— Дорис, я и так уже дважды подводил его.
Дорис пожала плечами и начала перелистывать программу телепередач.
— Вряд ли для него это было трагедией. Он отдал свой материал Вирджинии.
— Я знаю. Но он наверняка был этим страшно огорчен и возмущен. Он считает непунктуальность личным оскорблением.
— Он выглядел совершенно обычно. Я видела его через дверь, когда он передавал Джинни конверт… Тебе все-таки придется пойти с Вирджинией. Она ждала этого всю неделю. И, пожалуйста, не говори, чтобы я пошла. У меня накопилась целая гора стирки, которую я и так очень долго откладывала.
— Хорошо, я вечером позвоню Кэпу и предложу ему прийти в девять часов. Нет никакого смысла выходить с Джинни раньше одиннадцати: будет еще слишком холодно.
Дорис не дала на его слова прямого ответа. Она включила телевизор и сказала устало:
— Опять этот надоевший мюзикл!
— А что идет по другим программам?
— О боже! Баскетбольные соревнования, выступление проповедника-евангелиста и старый фильм, который я уже видела.
Она села, взяв вязанье, и с несчастным видом устремила взор на экран телевизора. Она не вязала. Брэйд был уверен, что она не следила и за происходящим на экране.
Наконец Дорис заговорила, очевидно, рассерженная сама на себя за то, что не могла дольше игнорировать этой темы:
— Есть что-нибудь новое о Ральфе?
Брэйд поднял голову от рукописи Энсона.
— Сегодня ко мне заходил детектив.
— Что?! — Она резко отвернулась от телевизора.
— Просто для того, чтобы отдать мне ключ от лаборатории — тот, который был у Ральфа. Но я немного понервничал оттого, как он рассматривал кабинет.
— Он что-нибудь сказал?
— Если ты имеешь в виду, сказал ли он мне что-нибудь о случае с Ральфом, то нет.
— Ну, а в таком случае не собираешься ли и ты также забыть об этом? Ты не можешь оставить все это в покое?
— Даже если было убийство?
— С этим уже покончено! Один довольно неприятный парень умер. Ты его не воскресишь.
— Нет, с этим совсем еще не покончено. Есть девушка, которая, очевидно, любила его и собиралась выйти за него замуж. Есть мать, которая, насколько мне известно, пережила не одну трагедию в своей жизни и которая многое перенесла, чтобы дать ему образование…
— Если ты попадешь в неприятность, им от этого легче не будет.
— Я и так уже попал в неприятность. Весь день я только и думаю о том, как выпутаться из нее.
— Но ведь никто, кроме тебя, не подозревает убийства.
— А сколько времени будет так продолжаться? Сегодня одна особа интересовалась, как это Ральф мог принять цианид натрия за ацетат? Правда, она находилась в состоянии довольно сильного шока, но в конце концов, успокоившись, она может начать серьезно интересоваться этим обстоятельством. Затем, наконец, кто-нибудь обратится в полицию. Ты хочешь, чтобы над нашими головами всегда висел этот дамоклов меч?
Он положил лист рукописи, который держал в руке:
— Послушай, Дорис!
— Что?
— Давай подробно обсудим все вместе. Может быть, ты заметишь что-нибудь такое, чего не вижу я. Ради бога, может быть, вместе мы найдем какой-нибудь выход.
Дорис склонила голову над нетронутым вязаньем.
— Хорошо, если тебе надо выговориться, говори.
— Я думал, что мне следует изложить все по порядку на бумаге. Это, как ты знаешь, всегда было моим первым побуждением. Составлять планы. Быть методичным. Но потом я подумал: а что, если кто-нибудь найдет мой черновик, или обрывки бумаги в мусорной корзине, или же пепел и станет интересоваться, что я сжигал? Мне хочется объяснить тебе, в каком неопределенном положении я нахожусь в настоящее время. Это… это невыносимо…
Прежде всего, если мы допустим, что произошло убийство, то придется решить, кто его совершил. Я говорил тебе вчера вечером, что убийца должен хорошо знать химию, а также методику проводимых Ральфом исследований. Поэтому в первую голову подозрение падает на меня, но если меня все же не принимать во внимание, кто же все-таки мог быть убийцей? Есть другой человек, который имеет доступ в лабораторию Ральфа, а также может непрестанно наблюдать за его работой.
— Кто это?
— Грегори Симпсон, аспирант и напарник Ральфа по лаборатории. Он говорит, что никогда не обмолвился с Ральфом ни словом, и, возможно, эго правда. Но все же Симпсон мог наблюдать за тем, что делал Ральф. Возможно, он видел, как Ральф готовил колбы с ацетатом и убирал их в свой шкаф. Никто другой не имел такой замечательной возможности, однако другие — аспирант Чарли Эмит, любой студент или даже Кэп Энсон, — все, кто бывает в этом крыле здания, могли видеть то же самое. Далее, теоретически возможно, что кто-нибудь зашел в лабораторию в отсутствие Ральфа, просмотрел его записи и узнал из них достаточно для того, чтобы разработать план убийства. Но ты понимаешь, все это одни предположения. Что же касается метода совершения убийства, он изобличает меня скорее, чем кого-либо другого. Симпсон занимает не очень близкое от меня второе место.
— Почему? Мне кажется, что его можно подозревать не меньше, чем тебя.
— Ему только двадцать два года, и у него нет никакого мотива.
— Нет никакого мотива, о котором ты знаешь, но ты не господь бог. По правде говоря, у тебя тоже нет никакого мотива.
— Вот в связи с этим-то кое-что и беспокоит меня. Теперь, когда Ральф мертв, а я задаю людям всякие вопросы…
Дорис моментально нахмурилась.
— А почему ты задаешь вопросы, Лу? Это самое худшее, что ты можешь делать.
— Я очень осторожен. Да мне и так рассказывают всякую всячину без моих вопросов. Во всяком случае, Ральф, по-видимому, не любил меня, или боялся, или и то и другое вместе, я в этом не совсем уверен.
— А почему он мог не любить тебя?
— Очевидно, у него легко возникала неприязнь к людям. Но дело не в этом. Полицейские всегда найдут мотив преступления, если он им нужен. Они могут сказать, что я много сделал для парня, а он проявил неблагодарность. Вот в припадке гнева я его и убил.
— Но это — безумие!
— Может быть, полиция и сочтет меня безумным. Иногда я выходил из себя. Известно, что я кричал на студентов, когда они вытворяли какую-нибудь исключительную глупость. Все знают, что иногда я теряю самообладание.
— А с кем этого не бывает! Брось, Лу, здесь должны быть более основательные мотивы.
— Есть еще один человек. Джин Мэкрис.
— О! А какой у нее мог быть «мотив» убить Ральфа?
Брэйд рассказал.
— Как видно, ваш университет представляет собой какую-то сексуальную преисподнюю в миниатюре.
Брэйд пожал плечами.
— Может быть, и так. Во всяком случае, даже если у Джин Мэкрис и были основания, у нее нет достаточных знаний.
— А много ли нужно знать, чтобы переменить какие-то порошки?
— Здесь нужно не только знать, но и быть уверенным. Мне кажется, что нехимик просто побоялся бы иметь дело с цианистым натрием: а вдруг яд проникнет сквозь кончики пальцев? Вот у Роберты мог быть и мотив, если он собирался бросить ее, хотя у нас нет никаких оснований думать так. И к тому же она химик.
— Конечно, — продолжал Брэйд устало, — есть такие побудительные причины, которых мы и знать не можем. Рэйнк, несомненно, испытывал сильную неприязнь к парню. Но насколько сильную? Ведь, слава богу, людей не убивают только из-за того, что они нам не нравятся, или даже из-за того, что мы не выносим их.
— Чепуха! — воскликнула Дорис. — Не отметай людей слишком легко и не оставляй в качестве подозреваемого только одного себя. Возможно, что большинство убийств в мире совершается из-за ерунды. Я уверена в этом.
— Ну, что ты говоришь, Дорис! Опомнись.
— Не старайся от меня отделаться, Лу. Я знаю, что говорю. — Она дернула нитку и принялась вязать в бешеном темпе. — Послушай, Лу, ты мог бы включить еще одного человека в список тех, кому не нравился Ральф Ньюфелд, человека, чья неприязнь возникла вследствие самого незначительного инцидента, и который тем не менее с удовольствием мог убить его.
Брэйд был поражен:
— Кто же это?
Дорис с ожесточением дернула запутавшуюся в клубке нитку:
— Я!

ГЛАВА 9

 

Естественно, первым побуждением Брэйда было рассмеяться, но хотя он этого и не сделал, а ограничился недоверчивым и резким восклицанием: Ты! — Дорис сразу же ответила:
— Не смейся! Я именно это имела в виду.
— Я не смеюсь, но ты не можешь говорить это серьезно.
— Ты, конечно, помнишь, что на прошлое рождество Ральф был у нас. Помнишь?
— Да, вместе с другими аспирантами. Мы их всех пригласили, — подтвердил он. — В тот раз, когда была разбита твоя ваза.
— Ты вспомнил и это? Хорошо, тогда ты, может быть, припомнишь, как все случилось?
Брэйд пожал плечами.
— Ее разбил Ральф.
Он сказал наугад, но такой ответ соответствовал направлению их беседы.
Дорис посмотрела на Брэйда уничтожающим взглядом, как бы перенося лично на него ответственность за то ужасное происшествие.
— Важно, КАК он разбил ее! Это была моя собственная ваза, Лу. Я сделала ее сама, когда занималась лепкой.
— Дорис, я это знаю!
Но ее горестные воспоминания, видимо, были настолько сильны, что от них не так просто было отделаться.
— Ваза была единственной по-настоящему красивой вещью, которую мне удалось сделать. У нее были правильные формы, удачная расцветка. Это было мое собственное творение. Я ее не покупала, я ее сделала.
Она опять отложила вязанье.
— Я рассказала гостям о вазе и показала ее. Они видели мои инициалы.
— Помню, — подтвердил Брэйд, не решаясь выказать нетерпения. — Ваза почти круглый год стояла в доме, и когда приходили гости, она неизменно служила предметом разговора. Дорис при этом с показной скромностью слегка высмеивала некоторую несимметричность вазы, но на самом деле очень гордилась ею, как это зачастую бывает с людьми, далекими от творческой работы, если они случайно сделают что-то заслуживающее внимания.
— Ральф стоял вон у той тумбочки. — Дорис показала на тумбочку возле большого кресла. Сейчас на ней ничего не было, и Брэйд неожиданно понял, сколь печальным был жест Дорис.
— Ральф стоял там. Он чуть-чуть двинул локтем, и ваза разлетелась на миллион кусочков.
Она смотрела на пол, несомненно, видя опять осколки.
— Несколько дней я пыталась собрать и склеить осколки. Но не смогла: их было слишком много.
— Но с кем этого не может случиться?! — заметил Брэйд.
— Это была не случайность, в чем ты сможешь убедиться. Я не хотела ничего говорить раньше, чтобы не осложнить твоих отношений с Ральфом. Но теперь он мертв, и я могу рассказать тебе все. В тот момент я как раз смотрела на него. Я видела, как двигался его локоть, хотя ему незачем было двигаться. И он не вздрогнул. Все остальные вздрогнули или вскрикнули, услышав грохот, а он нет. Он знал, что это произойдет, понимаешь? Он спокойно посмотрел назад, на осколки вазы и даже не извинился — ни тогда, ни позже. Он только слегка улыбнулся. Да, улыбнулся. Ему было приятно доставить мне огорчение.
Брэйд покачал головой.
— Ты придаешь этому слишком…
— Я рассказываю тебе, как оно было. — Глаза у нее были красные, но сухие. — И вот что, Лу, для кого-нибудь другого это было бы просто мелочью — какая-то разбитая ваза! Но для меня могло стать поводом к убийству. Если бы в тот момент у меня в руке оказался нож, я с радостью пырнула бы Ральфа.
Брэйд попытался говорить спокойно:
— Ну, что ты, Дорис! Тебе так только кажется. Ты могла заплакать, закричать на Ральфа, ударить его. Но, насколько я помню, ты сохранила полное самообладание, оставаясь безупречной хозяйкой. Ты мило распрощалась со всеми, когда пришло время, и только потом…
— С ним я не попрощалась.
— Тем не менее ты сохранила самообладание. И если ты смогла удержаться от крика, то тем более удержалась бы от убийства.
— Нет, крик здесь не помог бы. Я хотела не этого. Я скажу тебе, как отношусь к нему. Я обрадовалась, когда услышала о его смерти! Я выражала сожаление и беспокойство только потому, что его смерть затрагивала нас, — вот и все. С того дня прошел уже почти год, а я все еще не простила его и считаю его смерть заслуженной. Любой человек, который может сделать то, что сделал в тот вечер Ральф, наверняка многим отравил жизнь своей злобой.
— Хорошо, Дорис, — прервал Брэйд, пытаясь остановить ее. — Ты ничего этим не доказываешь.
— Не доказываю? Лу, я стараюсь доказать тебе, что ты ничего не знаешь о мотивах. Ты не знаешь, что может одного заставить совершить убийство, а другого — нет. Откуда тебе это знать? Это не твоя профессия. Ты будешь хохотать до упаду, если детектив, каким бы умным он ни был, придет к тебе в лабораторию и попытается давать советы, как проводить исследования. Так почему же ты считаешь, что можешь быть детективом? У тебя нет ни опыта, ни необходимых знаний, и ты только наживешь себе неприятностей. Поэтому прекрати это, прекрати!
Брэйд молчал.
— Пусть это так и останется несчастным случаем, Лу, а если кто-нибудь и убил его, так ты не бог, не твое дело карать…
Брэйд отвернулся и пробормотал:
— Мне надо позвонить Кэпу.
Брэйд провел два утомительных и скверных часа над рукописью Энсона. Главы были посвящены первым годам деятельности Берцелиуса, шведского ученого, который был в свое время абсолютным диктатором в химии. Он внес весьма существенный вклад в полдюжину отраслей этой науки, открыл несколько элементов, ввел термин «катализ», разработал химические символы, которыми пользуются и по сей день, и многое другое.
Он был героем Энсона больше, чем какой-нибудь другой химик, и Брэйд, читая рукопись, задавал себе вопрос, до какой степени Энсон бессознательно отождествлял себя с Берцелиусом. Конечно, в первой половине двадцатого столетия никто не мог бы пользоваться таким влиянием, как Берцелиус в девятнадцатом. Наука стала слишком многогранной.
И тем не менее… Берцелиус перед смертью стал свидетелем заката своей славы. Да, он разработал в органической химии теорию радикалов и придерживался ее со страстью и убежденностью. И все же она существовала только благодаря поддержке ее Берцелиусом. Когда Берцелиус был уже в преклонном возрасте, в органической химии неуклонно завоевывали позиции более правильные структурные обозначения, безоговорочно принятые после его смерти.
Ставил ли себя Энсон на его место и в этом отношении? Считал ли он себя последним великим химиком-кустарем, сдерживающим натиск квантовой механики?
Брэйд наконец отложил рукопись, чувствуя себя подавленным и выдохшимся.
Брэйд проснулся в семь, перед тем, как зазвонил будильник. Он помнил, что просыпался ночью, но никак не мог восстановить ход своих мыслей. Кажется, они были как-то связаны с вазой.
Вазу он видел и во сне. Она стояла на тумбочке, такая же, как прежде, но вся — в тонких трещинках, следах склейки. А Дорис кричала ему, чтобы он не прикасался к вазе, так как клей еще не засох. Линии склейки были красными, как кровь.
Только под утренним душем Брэйд наконец избавился от этой вазы.
Кэп Энсон, как они и договорились по телефону накануне вечером, прибыл в тот момент, когда часы били девять. Брэйд открыл ему дверь и провел прямо в свою рабочую комнату.
Энсон поставил трость, осторожно опустился в одно из двух кресел и спросил:
— Как вы поладили со стариком Берцелиусом, Брэйд?
Брэйд заставил себя улыбнуться.
— Самоуверенный субъект.
— Он имел право быть таким. Ему был пожалован титул барона, вы знаете?
— О, неужели?
— Я пишу об этом подробно в одной из последующих глав. Произошло это в день его свадьбы. Он женился очень поздно, на девушке, которая была на тридцать лет моложе его. Король Швеции пожаловал ему титул барона в качестве свадебного подарка. Не вижу причины, почему бы история органической химии не была также и историей химиков-органиков.
Брэйд не знал, как ему лучше ответить. Сам Энсон в жизни, несомненно, отделял химию от химиков. Он никогда не позволял своей личной жизни вторгаться в работу. Было известно, что когда-то у него была жена, которая умерла, а теперь Энсон жил один и о нем заботилась экономка. Было также известно, что у него есть замужняя дочь, которая живет со своими детьми где-то на Среднем Западе. Энсон никогда не упоминал ни о ком из них: не из-за какого-то отчуждения, а лишь потому, что они не имели — ничего общего с химией.
— В тех случаях, когда личная жизнь связана с общим развитием органической химии, ее следует освещать. Например, присвоение титула барона представляет собой оценку деятельности Берцелиуса со стороны современного ему общества. Органическая химия становилась чрезвычайно важной для повседневной жизни, и это оправдывало пожалование дворянства химику-органику.
Энсон медленно кивнул.
— Хорошее замечание. Благодарю вас. Теперь здесь я выкинул несколько параграфов, посвященных открытию селена. Это, как и весь анализ с помощью паяльной трубки, несомненно, крайне интересно, но не имеет отношения к органической химии.
— Согласен. Книга и без того будет довольно большой.
— Хорошо. Теперь посмотрите, пожалуйста, страницу 82. Я пока еще не подошел к теории радикалов, но это представляется логическим местом…
И они продолжали в том же духе, сблизив головы, перелистывая страницы рукописи, что-то выбрасывая и опять вставляя, пока не раздался голос Дорис, преднамеренно мягкий из уважения к Энсону:
— Лу, по-моему, Вирджиния почти готова идти с тобой.
Брэйд поднял голову.
— Хорошо, Дорис. Что же, Кэп, я полагаю, мы сделали большую часть намеченного. Оставим все это до следующего раза.
— Вы куда-нибудь собираетесь пойти?
— Я веду Джинни в зоопарк. Ей на следующей неделе предстоит писать какое-то сочинение по английскому языку. Надеюсь, прогулка подскажет ей тему, она хорошо проведет время, а также даст отдохнуть своей матери.
У него промелькнула улыбка, когда он встал, собирая страницы рукописи.
Энсон тоже собрал свои материалы.
— Вы не будете возражать, если я пойду с вами? Нам надо еще кое-что обсудить.
— Видите ли… — Брэйд колебался и не знал, каким образом лучше всего отклонить эту неожиданную просьбу. — Вам будет скучно.
Энсон грустно усмехнулся и взял трость.
— В моем возрасте многое стало скучным.
Стоял тихий, солнечный день, теплый не по сезону. Хотя солнце грело почти по-летнему, но в зоопарке было малолюдно, и Брэйд подумал с некоторым удовлетворением, что по крайней мере хоть это получилось хорошо. Джинни забралась в обезьянник, а Брэйд и Энсон сели на скамейке неподалеку.
Энсон купил себе пакетик жареной кукурузы и, положив трость на колени, с очевидным удовольствием грыз мелкие зерна.
— Я говорил вчера с Литтлби, Брэйд.
— Да?
— Он рассказывал мне о лекциях по технике безопасности, которые он планирует. Конечно, старый каналья теперь уже убедил себя, что задумал их давно.
Не очень заинтересованный этим, Брэйд ответил:
— Да, я это знаю.
— А потом он спросил о вас.
Брэйд выпрямился, его спина неожиданно одеревенела.
— Обо мне?
— Вот поэтому-то я и привел вас сюда. Подальше от миссис Брэйд, понимаете?
— Что он сказал?
— Ничего конкретного. Ничего особенного. Однако я понял из его слов, что в следующий раз, когда придет время, ваше назначение на должность преподавателя будет возобновлено в последний раз. Вам будет сделано годичное предупреждение о подыскании повой работы.

ГЛАВА 10

 

Брэйду показалось, что внезапно резко похолодало и солнечные лучи, падавшие на его плечи, перестали греть. Голос Кэпа Энсона доносился откуда-то издалека, а привычный шум людей, отдыхавших в парке, замер.
Брэйд был обеспокоен в первую очередь не угрозой потери средств к существованию и нарушения привычного образа жизни. Он вспомнил о Дорис. Она это предсказывала. А он, Брэйд, упрямо утверждал, что этого не произойдет. Как он теперь посмотрит ей в глаза?
Ему не приходило в голову, что Кэп Энсон мог ошибиться, мог неправильно понять Литтлби. Поэтому выводы, сделанные Энсоном, лишь усилили беспокойство, возникшее у Брэйда после холодного приема у Литтлби вчера утром.
— Это было связано с у… — Брэйд остановился, чуть не сказав «с убийством», и продолжил: — …с тем, что произошло с Ральфом Ньюфелдом?
Энсон казался озадаченным.
— Вы имеете в виду несчастный случай с Ральфом?
— Да.
— Он ничего не сказал об этом. Какая здесь может быть связь? Вопрос заключается в результативности исследований. Вы недостаточно печатаетесь.
— Печатайся или погибай! — с горечью сказал Брэйд, пожал плечами и отвернулся.
— Что же, вы это знаете, Брэйд. Это старая история. Для университета ценность преподавателя определяется его репутацией.
— У меня вряд ли были выдающиеся аспиранты, — раздраженно сказал Брэйд и почти тотчас же устыдился своих слов: не было никакого смысла перекладывать вину на кого-то другого.
— В какой-то мере справедливо. А кто в этом виноват?
— Чего же вы хотите от меня? Чтобы я дрался за субсидии, которыми мог бы привлечь аспирантов? Я не собираюсь этого делать. Я уже давно принял такое решение, Кэп: я никогда не отправлюсь со шляпой в руке в Вашингтон, предлагая бессмысленный проект, рассчитанный только на то, чтобы выманить деньги. Я не считаю свои исследования чем-то выдающимся. Я исследую то, что интересует меня, — только и всего. Если на это стоит расходовать государственные средства, то я возьму их, но безо всяких дополнительных условий. Если же нет, обойдусь и без них.
Он сказал все это с раздражением, мысленно оправдывая себя перед практичными людьми, считавшими глупостью, что он приравнивает бедность к добродетели, а процветание рассматривает как некий грех.
— Не торопитесь, Брэйд! Вы же знаете мое мнение об этой бешеной погоне за субсидиями вокруг нас. Я ничего подобного и не предлагаю. Но зачем вы так расстраиваетесь? Не могли бы вы подыскать себе другую работу? — Он устремил на Брэйда проницательный взгляд.
Брэйду было трудно так же твердо смотреть на Энсона. Что ему ответить? Разве ему не ясно, что здесь существует своего рода обратная связь: отсутствие повышения в должности обусловливает дальнейшее отсутствие повышения, и поскольку он много лет работает внештатным преподавателем, то при любой возможности его повышения, естественно, возникают вопросы: почему он так долго был внештатным, какие у него недостатки, что его так долго не повышали? И вместо ответа на эти вопросы повышение опять задерживают. С каждым годом отвечать становится все труднее. Дело не в том, что он слишком стар, чтобы сменить место, или плохой специалист, — нет, просто он чересчур долго засиделся на своей нынешней должности.
Брэйд мгновенно представил себе вежливые беседы во время турне по химическим факультетам, вежливые рукопожатия преподавателей этих факультетов, вежливое обсуждение его и их исследований, вежливый обмен препринтами вежливость до оскомины.
И вся эта вежливость будет сводиться только к тому, что у всех хватит такта не задать единственного действительно важного вопроса: почему вы так долго были внештатным преподавателем, мистер Брэйд? Почему ваш университет отпускает вас, вместо того чтобы повысить в должности?
Можно ли им ответить: меня не хотят повысить потому, что до сих пор не повысили; они отпускают меня потому, что им надоело не повышать меня?
Он все еще пытался не опускать глаз под взглядом Энсона.
— Знаете, Брэйд, я могу использовать свое влияние, чтобы помочь вам.
«Какое влияние?! — подумал Брэйд с безнадежной горечью. — Ох, Кэп, Кэп, какое у вас влияние!»
— Или же, — продолжал Энсон, — если вы предпочитаете оставаться в университете, то заставьте их держаться за вас, боже мой! Вы располагаете временем до июня: раньше они не соберутся сделать вам предупреждение. Создайте что-нибудь до этого!
— Создать что-нибудь… — повторил Брэйд. — Что именно?
Энсон с такой силой ударил тростью по гравиевой дорожке, что камешки с треском взлетели.
— Неужели вы капитулируете? Боритесь, дружище! Вы находитесь в университете не для того, чтобы прозябать. Наука — это борьба. — Он сжал старческий кулак.
«Но я затем и служу в университете, — мысленно воскликнул Брэйд, — чтобы не быть вынужденным пускать в ход кулаки! На свете хватает драки в тех местах, где хорошо платят».
Джинни стремительно выбежала из обезьянника. Ее прямые темные волосы были заплетены в две тугие косички. При каждом шаге гравий вылетал из-под ее туфелек.
— Папа, ничего, если я пойду смотреть пресмыкающихся?
Брэйд взглянул на дочь, какое-то мгновение не узнавая ее.
— Да, конечно, — ответил он. — Где это?
— Вон там. Видишь вывеску?
— Ты хочешь, чтобы мы пошли с тобой, Джинни? — Брэйд протянул к ней руку. В нем неожиданно проснулось сильное желание прижать ее к себе и побаюкать. Ему казалось, что это хоть на миг принесло бы ему успокоение.
Но Джинни ничего не подозревала и смотрела на вход в помещение для пресмыкающихся. Она отошла за пределы досягаемости и сказала:
— Я могу пойти одна. Я скоро вернусь.
И она исчезла — самостоятельная маленькая особа одиннадцати лет. Брэйд спросил:
— А что насчет работы, которую проводил Ральф?
— Кинетика? — Энсон сделал недовольное лицо я энергично покачал головой. Забудьте все это.
— Как «забудьте»? Она же открывает совершенно новые возможности применения органических реакций. Если бы я мог сделать заключительные выводы (он неожиданно заговорил с воскресшей надеждой), я бы опубликовал статью, которая вызовет сенсацию.
Энсон мягко положил руку на плечо Брэйду, так что тот на мгновение остро ощутил, что между ним и стариной Кэпом существуют такие же взаимоотношения, как у Брэйда со своими аспирантами.
— Если бы я был на вашем месте, то попытался бы проложить новый путь. Я избрал бы новую и слабо изученную область деятельности, сделал бы в ней какое-нибудь сенсационное открытие — такую область, куда еще не вторглись все эти парни, получающие субсидии. Посмотрите на этого орла!
Брэйд удивленно взглянул на птицу в клетке на высоком столбе. Ее глаза были закрыты, крылья сложены. Она медленно открывала и закрывала клюв, словно старик, бормочущий во сне.
— Ну и что?
— Видите ли, прежде всего он плотоядное животное. Он питается мясом. Обезьяны в том домике могут есть и насекомых, но в основном они питаются фруктами и другой растительной пищей. Однако травоядные обезьяны стоят ближе к плотоядному человеку, чем плотоядный орел. Какое отражение находит подобное обстоятельство в химии этих трех существ?
— Что вы имеете в виду?
— Я говорю о сравнительной биохимии. О химических отличиях различных видов организмов. Большинство биохимиков очень слабо знают органическую химию. А ваши специальные познания позволят вам далеко пойти, а? И это должно быть увлекательно. — Энсон показал на помещение для пресмыкающихся. — В чем заключается пищеварительная адаптация питона с точки зрения химии, который, не разжевывая, заглатывает целое животное, затем несколько дней переваривает его и потом опять не ест в течение, возможно, многих месяцев?
— Боже мой, Кэп! — воскликнул Брэйд, невольно улыбнувшись. — Я не буду знать, даже с чего начать.
— В этом-то все и дело! Прокладывайте свой собственный путь!
— Нет, Кэп, нет! Меня не привлекает работа с животными.
Энсон нахмурился.
— Брэйд, если вы сделаете это, то тогда, уверяю вас, я смогу уговорить Литтлби забыть его намерения не возобновлять с вами контракта, в крайнем случае уговорю его дать вам благоприятную возможность проявить себя в новой области. На этом основании он может даже повысить вас. Это вполне вероятно.
— Благодарю, Кэп, но даже и в этом случае…
— Вы боитесь только потому, что это новое дело?
— Нет, но это должно заинтересовать меня, а в настоящее время меня интересует только кинетика. Я попытаюсь продолжить работы Ральфа.
Энсон встал.
— Теперь я ухожу, Брэйд. Вы совершаете ошибку.
Брэйд смотрел на удалявшуюся фигурку со столь смешанными чувствами, что вряд ли мог сам разобраться в них. Бедняга! Он все еще раздает темы, все еще диктует область исследований! Конечно, он ненавидит кинетику и механизм реакций. Именно потому-то он и устарел.
Брэйд ощущал некоторый подъем, вызванный лишь обещанием Кэпа Энсона замолвить за него словечко. Но это был ложный подъем: ведь на самом деле Энсон не сможет поколебать Литтлби. Брэйд был в этом уверен. Теперь только сам Энсон все еще верит в свое могущество.
Что же касается исследований Ральфа… Брэйд попытался воскресить тот слабый проблеск надежды, который был у него несколько мгновений назад, но это ему не удалось. Несомненно, если бы он изучил книгу Рейнка по кинетике… Но он достаточно часто просматривал ее, поэтому понимал, насколько тяжело ее освоить — возможно даже, что это будет ему не под силу. Он сидел на скамейке в ожидании Джинни, чувствуя себя очень одиноким.
Брэйд и Джинни вернулись домой около четырех часов. Дорис бросила на них деловой взгляд и сообщила:
— Звонил Фостер. Он хотел поговорить с тобой.
— О чем, ради всего святого?
— Он не сказал. Кажется, он был сильно раздражен тем, что я взяла трубку, и хотел определенно знать, будешь ли ты сегодня вечером у Литтлби. Я сказала ему, что будешь.
— Гм, а что, по-твоему, ему было нужно?
— Я не знаю точно, но вот что я тебе скажу. Его голос звучал очень весело. В нем было какое-то скрытое оживление, понимаешь? Поэтому, зная Фостера, я могу предполагать, что он припас для тебя какую-то плохую новость.
Плохую новость? Каких еще новостей можно было ожидать в эти дни? Возможно, это та же самая плохая новость, которую уже сообщил Кэп Энсон, только теперь дополненная, отполированная до блеска и искусно упакованная для доставки?
Но Брэйду все же удалось сохранить присутствие духа.
— Не накличь беды, Дорис! Если звонил Фостер, то от него можно ожидать чего угодно — возможно, даже новый неприличный анекдот, который он только что услышал. А теперь у меня осталось полчаса, чтобы вздремнуть, так что хватит об этом.
Он разделся и лег, но не заснул. В нем начал медленно закипать гнев. Он мог понять, когда Литтлби обсуждал подобный вопрос с Кэпом Энсоном: Энсон был старейший деятель факультета и, кроме того, первоначальный научный руководитель Брэйда. Но обсуждать это с Фостером…
«Ловкач», — подумал о Фостере Брэйд с внезапной злобой. Он смотрел на потолок, как будто перед ним был белый экран, на который последовательно проецировались его воспоминания. Теперь он припомнил первую встречу с Фостером, когда тот был еще молодым человеком, не достигшим тридцати лет, свежеиспеченным выпускником одного из университетов Среднего Запада. Фостера водили по лабораториям и представляли преподавателям факультета. С самого первого раза он произвел внушительное впечатление. Он был самоуверенно весел, знал, какими исследованиями занимается каждый, со знанием дела обсуждал все вопросы, причем казалось, что он вовсе не изучил все это заранее, хотя именно так оно, конечно, и было.
Брэйд не взлюбил Фостера за его манеру выставлять себя хозяином любой пяди земли, на которую ступала его нога.
Брэйд несколько раз беззвучно произнес: «Ловкач Фостер». Казалось, эта кличка унижала Фостера, ставила его на свое место.
Брэйд закрыл глаза. Раз дело дошло до того, что его собираются вышвырнуть, сделав при этом всеобщим посмешищем, он найдет способ отомстить им. Сейчас ему показалось неизбежным, да и нетрудным изучение всех вопросов, необходимых для завершения исследований Ральфа. Он подыщет другое место, опубликует результаты и сделает переворот в науке, работая на новом месте. Пусть другой университет разделит с ним его славу!..
Он находился на грани между сном и бодрствованием. Его планы мести искажались, приобретая фантастический характер. К действительности его вернул голос Дорис: «По-моему, пора одеваться».
Литтлби жил в одном из старых пригородов, где земельные участки сохраняли нетронутыми и бдительно охраняли от вторжения мелкой буржуазии, чтобы не изменить его «социальное лицо», а также низкий земельный налог. Литтлби приобрел здесь участок лет десять назад и сейчас владел домом, сохранившим аромат старины, причудливым, но не лишенным комфорта.
Миссис Литтлби встретила их у самого входа. Ее серовато-коричневые волосы — казалось, они не могли даже поседеть — были тщательно уложены, хотя и не имели вида прически. У нее были глаза, как бы созданные для очков, хотя она никогда их не носила, а платье настолько безвкусно, что почти придавало ей оригинальность.
Она всегда очень тепло и внимательно относилась к своим гостям, никогда не забывая фамилий, должности или недавно полученных поощрений. Уже только за это она нравилась всем.
Тепло улыбаясь, она сказала:
— Профессор Брэйд, как мило, что вы смогли прийти! Миссис Брэйд, какое у вас очаровательное платье! Будьте добры, оставьте головные уборы и пальто в гардеробной… О профессор Брэйд, я очень расстроилась, узнав о несчастье с вашим аспирантом! Я тогда сказала мужу, что бедный юноша избавился от своих бед, но какое испытание для его семьи и научного руководителя! Я даже собиралась отложить нашу вечеринку, но так как многие на нее рассчитывали…
Брэйд пробормотал вежливую ответную фразу, улыбаясь, и кивая головой, и стремясь скорей ускользнуть за пределы досягаемости. Миссис Литтлби обменялась еще несколькими словами с Дорис, а затем ее внимание отвлекли новые гости.
Комната продолжала заполняться. После того, как придут все приглашенные, двойная дверь в главную столовую откроется, два официанта, занятые в настоящее время сервировкой стола, исчезнут, а гости выстроятся в затылок, чтобы получить порцию ветчины и сыра, мясные тефтели со спагетти, запеченные бобы и капустный салат. Позже они встанут опять в очередь за кусочком торта и чашкой кофе.
Быстро оглянувшись, Брэйд с удовольствием убедился, что поблизости нет Фостера. У него не было никакого желания, чтобы его оплакивал и предавал земле человек, который от всего этого только выиграет. Старшему преподавателю Меррилу Фостеру вся эта история только на руку. Он достаточно энергичен, чтобы грубее и настойчивее проталкиваться к штатной должности, чем это когда-либо делал Брэйд. Единственное, что могло ему мешать, — это препятствие в лице Брэйда. Когда Брэйда не станет, повышение Фостера не задержится.
Брэйда передернуло. В конце концов университет — это всего лишь частица окружающего мира. Плющ* — не граница джунглей, это просто воображаемая линия, отделяющая одни джунгли от других. Цель здесь, в университетских джунглях, может быть другой, но метод все тот же. Это метод промышленника, охотящегося за правительственной субсидией перед расширением производства. Никакого различия…
Брэйд чуть было не подскочил, когда кто-то неожиданно коснулся его плеча. Он оглянулся. Это был Фостер, с серьезным выражением на широком багровом лице. Фостер крепко схватил Брэйда за рукав.
— Послушай, Лу! Мне надо поговорить с тобой.
Брэйд принужденно усмехнулся.
— Звучит зловеще. Плохая новость?
— Я не знаю, плохая или нет. Я просто подумал, что тебе следует знать об этом.
Фостер с беспокойством огляделся по сторонам. На них никто не обращал внимания, и он еще крепче ухватил Брэйда за рукав. Понизив голос, он продолжал:
— Это насчет Ральфа Ньюфелда.
— Насчет Ральфа?
— Шш… Слушай, какой-то детектив или что-то в этом роде ходит и расспрашивает. Его фамилия — Доуни. Он говорил с одним из моих ребят, и мне передали. У этого парня создалось впечатление, будто Доуни считает, что Ральф умер не из-за несчастного случая!
Брэйд изумленно смотрел на Фостера. Он провел немало часов за размышлениями, в которых связывал имя Фостера только с дополнительными новостями о возможном увольнении, больше ни с чем.
— Так говорит детектив?
— Черт побери, Лу, я не знаю, что говорит детектив! Но как я тебе сказал, он разговаривал с моим парнем и интересовался, как шла работа Ральфа, не находился ли он в подавленном состоянии, не говорил ли о каких-нибудь неприятностях?
Их прервала миссис Литтлби, предложившая коктейли. С пьяной усмешкой Фостер отрицательно покачал головой, но Брэйд быстрым движением взял один бокал и немного отпил из него, не сводя глаз с Фостера.
— Что ты хочешь этим сказать, Меррил?
— Я думаю, что полиция подозревает самоубийство.
Брэйд ждал этого слова, но, произнесенное вслух, оно потрясло его. (Самоубийство все же лучше, чем убийство, не так ли? Это своего рода выход, не так ли?) Он спросил Фостера:
— Почему же самоубийство?
— А почему бы нет?
— Его работа шла нормально.
— Ну и что? Что ты знаешь о его личной жизни?
— А ты-то знаешь что-нибудь такое, что наводило бы на мысль о самоубийстве?
Брэйд не хотел, чтобы его слова прозвучали вызывающе, но, должно быть, напряженность последних дней отрицательно сказывалась на его самоконтроле.
Фостер отреагировал моментально. Он враждебно сдвинул брови.
— Слушай, не набрасывайся на меня! Я всего-навсего хочу сделать тебе одолжение и предупредить тебя. Если же ты собираешься затеять ссору, то считай, что я тебе ничего не говорил.
— А почему ты говоришь так, будто это непосредственно связано со мной? резко спросил Брэйд. — Если даже было самоубийство…
Неожиданно между ними возник Рейнк. Пристально глядя на них, он спросил:
— Что за разговор о самоубийстве?
Брэйд раздраженно взглянул на него и промолчал. Фостер слегка пожал плечами, как бы говоря, что он сделал свое дело, и если Брэйд собирается об этом кричать, то пусть и отвечает за последствия. Затем он сказал:
— Мы просто говорили о Ральфе Ньюфелде.
— Самоубийство? — Губы Рейнка растянулись в ехидную усмешку, он вытянул палец, почти касаясь им груди Брэйда. — Вы знаете, я в это верю. Этот парень был сумасшедший, настоящий сумасшедший. Нам повезло, что он не вздумал забрать с собой и все здание химического факультета, взорвав всех нас.
Брэйда лихорадило. Они стояли по обе стороны от него. Каждый из них жаждал уверовать в самоубийство. Почему? Внутренний голос нашептывал ему: «Самоубийство лучше, чем убийство, это выход, это выход…» Однако, не взвешивая фактов, не рассуждая и не размышляя, он знал, что жаждет правды больше, чем какого-либо выхода. Фактически единственным реальным выходом была правда, все остальное было иллюзией.
— А почему самоубийство? — спросил Брэйд. — Так ли легко поверить в самоубийство? Ему оставалось самое большее полгода до защиты диссертации.
Рейнк все еще ехидно усмехался.
— Вы в этом уверены? Как у него шла работа?
— Очень хорошо! — отрезал Брэйд.
— Откуда вы знаете?
Брэйд хотел было уже ответить, как заметил поставленную ему Рейнком ловушку. Он не знал, как избежать ее, и его молчание означало только то, что Рейнку самому придется подтолкнуть его туда.
— Должно быть, — продолжав Рейнк, — это он сам говорил вам, что его работа идет хорошо.
— Конечно, говорил, — вызывающе подтвердил Брэйд.
— А откуда вам было знать, что он говорит вам правду?
— У меня есть копии его записей.
Улыбка Рейика стала шире, Фостер тоже начал улыбаться. Брэйд внезапно заметил царящую в комнате тишину, увидел небольшие группы людей, прекративших разговоры и смотревших в его сторону, заметил Дорис, которая стиснула рукой платок и прикусила нижнюю губу.
Брэйд знал, что ни одного из находящихся здесь химиков он не сможет убедить, что разбирается в кинетике настолько хорошо, чтобы судить о том, действительно ли успешно шла работа Ральфа.
Голос Рейнка стал медоточиво-приторным:
— Я знаю, каких теорий Ральф Ньюфелд придерживался вначале, и уверяю вас, что они были бессмыслицей. Я хотел предоставить ему возможность самому убедиться в этом, допуская, что ему удастся найти какой-то побочный путь, который к чему-нибудь приведет. Конечно, из этого ничего не вышло. С ним невозможно было поладить. Тогда он пошел к вам, и здесь-то было его истинное Ватерлоо. Когда аспирант занимается проблемой, подобной выбранной Ральфом, и никогда не консультируется со специалистом, он неотвратимо приближается к катастрофе.
«Для Рейнка эта ситуация должна была быть источником постоянного раздражения, — промелькнуло в сознании Брэйда. — Подумать только: Ральф никогда не консультировался у такого великого человека!»
— Вам, Рейнк, не следует отлучать его душу от церкви и обрекать ее на адские муки только за то, что он никогда не обращался к вам за помощью.
— Мне совершенно наплевать, приходил он ко мне или нет, — резко ответил Рейнк, вздернув подбородок. — Какого черта мне беспокоиться об этом? Мне просто пришла мысль, что он находился в крайне затруднительном положении. И вот что я скажу вам, Лу: ему наконец пришлось это признать. Он все кружил наобум возле своей проблемы, проводил измерения, которые осмысливал и переосмысливал до тех пор, пока не увидел, что зашел в тупик. А это означало никакой кандидатской степени. Тогда он и покончил с собой. А почему бы нет?
— Потому, — с холодной яростью возразил Брэйд, — что его работа шла хорошо. Возможно, физическая химия не моя специальность, но я все же не водопроводчик! Я всегда могу отличить вальденовское обращение от фотохимической цепной реакции. Я читал его отчеты — у него все шло хорошо.
Почему-то Брэйд не мог видеть окружающее в истинном свете, — словно туман застлал ему глаза. Все присутствующие, мужчины и женщины, казалось, обернулись к нему; в первой шеренге находились Рейнк и Фостер. А он, Брэйд, стоял на краю пропасти.
Волки! Он отбивается от волков. События истекших сорока восьми часов сконцентрировались в странно светящуюся точку. Насилие вторглось в академическую обитель и вызвало панику среди ее членов. Они мечутся в страхе и ищут способа умилостивить недружелюбных богов. Они готовы принести в жертву Брэйда, чтобы искупить свои грехи и отвратить кару. Если смерть Ньюфелда несчастный случай, то виновным окажется Брэйд. Если их заставят признать это самоубийством, они согласятся, но и в этом случае решат, что причиной послужило неквалифицированное руководство со стороны Брэйда. И, наконец (Брэйд не раз говорил себе это с холодной уверенностью), если возникнет мысль об убийстве, то подозреваемым тоже будет только один человек. Этого ведь требуют интересы факультета. Но если они считают, что он спокойно подставит под нож свою грудь, то ошибаются!
— Вы, профессор Рейнк, видимо, настолько уверены, что Ральф убил себя, что я не могу не задавать себе вопроса: а не движет ли вами сознание внутренней вины?
— Внутренней вины? — высокомерно переспросил Рейнк.
— Вот именно! Вы вышвырнули его из своей группы. Вы обрекли его на работу под руководством человека, которого считаете малокомпетентным. Вы дали ему совершенно ясно понять, что не одобряли его теорий, еще до того, как он начал экспериментировать (Брэйд повысил голос, чтобы не дать возразить собеседнику, нисколько не обеспокоенный тем, что вся комната слушает его слова), и что он вам крайне неприятен. Возможно, Ральф чувствовал, что вы разорвете его вместе с диссертацией в клочья во время защиты, независимо от того, какую ценность может представить его работа. Возможно, в минуту депрессии он не смог вынести мысли о необходимости смело выступить против мелочного тирана, неизлечимо больного тщеславием!
Рейнк, побледнев, прохрипел что-то невнятное. Фостер сказал:
— Мне кажется, нам следует предоставить это полиции.
Но Брэйд еще не кончил. Он круто повернулся к Фостеру.
— А может быть, его прикончила отметка, которую ты поставил ему по синтетической органике?
— О чем ты говоришь? — с неожиданным беспокойством спросил Фостер. — Мне пришлось поставить ему то, что он заслужил.
— А он заслуживал низкой оценки? Я видел его экзаменационную работу. Я химик-органик, с этим ты согласишься, и позволь мне судить о заключительной экзаменационной работе по курсу органической химии.
Фостер разволновался.
— Здесь учитывается не только заключительная работа. Сюда входят лабораторные занятия, сюда входит его поведение на лекциях…
Брэйд со злостью прервал его:
— Чертовски жаль, что никто не ставит оценок твоему поведению на лекциях или не задается вопросом, какое ты получаешь удовольствие, изводя студентов, которые не могут дать тебе сдачи. Я не удивлюсь, если как-нибудь один из них встретит тебя в узком переулке и сведет с тобой счеты.
Взволнованная миссис Литтлби подошла к ним и безнадежно мягким голосом объявила:
— Будьте любезны, пожалуйста… Теперь всем надо покушать, не так ли?
Когда Брэйд машинально двинулся в столовую, он обнаружил, что вокруг него образовался некий вакуум. К нему поспешно приблизилась Дорис.
— Что случилось? — спросила она напряженным тихим голосом. — С чего все это началось?
Сквозь сжатые зубы Брэйд проговорил:
— Оставь пока это, Дорис. Я рад, что все так произошло.
И он действительно был рад. Работы он лишился — это ясно. И теперь, когда ему нечего было больше терять, у него появилось ощущение свободы, он испытывал какое-то облегчение. То время, пока он еще пробудет в университете, фостеры, рейнки и все это племя честолюбцев не смогут больше притеснять его, не почувствовав на себе его зубов.
Он продолжал ощущать, что его избегают. Поэтому он разыскал Литтлби.
— Профессор Литтлби!
— А, Брэйд! — Механическая улыбка декана факультета была беспокойной.
— Я хотел бы предложить, сэр, чтобы лекции по технике безопасности были обязательным предметом, поскольку факультет отвечает за безопасность. Если, как вы предложили, личная ответственность за них возлагается на меня, я хотел бы, чтобы данное обстоятельство повлияло на улучшение моего служебного положения.
Он отрывисто кивнул головой и ушел, не ожидая, что ответит ему Литтлби. Это также помогло ему почувствовать себя лучше — и ничего ему не стоило. Вот что значило потерять все: никакие потери больше не страшны.
Брэйд и Дорис ушли домой настолько рано, насколько это позволяло приличие. Брэйд боролся с потоком автомобилей так, будто каждая встречная машина олицетворяла Рейнка, а каждая догонявшая — Фостера: он пробивался вперед, оттесняя тех, кто не давал ему дорогу.
— Вот так, — сказал он. — Я никогда больше не пойду ни на одну из этих вечеринок, даже если… — Он хотел докончить: «…даже если меня оставят», но не сказал этого.
Дорис до сих пор еще не знала истинного положения дел. С поразившей его мягкостью она повторила свой вопрос:
— Но из-за чего же это началось?
— Фостер предупредил меня, что полиция не принимает версии о несчастном случае. Я полагаю, что кто-то сообщил об этом полиции.
— Но зачем же? Зачем создавать новые неприятности?
— Некоторые любят создавать другим неприятности. А кое-кто даже считает это своим гражданским долгом. Все дело в том, что факультет с удовольствием примет версию о самоубийстве, чтобы на этом покончить, особенно если удастся возложить вину на меня. Проклятые дураки не знают, какую бурю они накликают на себя.
— Но…
— Никаких «но». Это — убийство. И они это чувствуют, иначе не старались бы распустить версию о самоубийстве. У Ральфа всегда под рукой был цианид натрия; чтобы убить себя, достаточно было положить в рот несколько кристаллов. А поставить эксперимент, чтобы понюхать цианистый водород? Никто не станет кончать с собой каким-то особо сложным способом, который может не сработать, когда в твоих руках — прямой и безотказный.
Его мысли опять переключились на другое. Опасность безработицы еще раз отступила на задний план перед опасностью быть обвиненным в убийстве.
----------
-
* Плющ является в США символом университета (особенно в северо-восточных Штатах). — Прим. пер.

ГЛАВА 11

 

В эту ночь Брэйд спад крепко, без снов. Сказались волнения последних дней и опустошившее его возбуждение вчерашнего вечера.
Утро встретило его дождем — пасмурное, как и его настроение. То, что вчера перед сном казалось ему благородной битвой, теперь вспоминалось с отвращением — перебранка рыночных торговок. Опасности снова нависли над ним, выхода не было. Можно, конечно, предположить, что те, кто с особой энергией поддерживает версию самоубийства, особенно боятся другой — убийства. А кто больше всего боится ясности в этом вопросе? Конечно, сам убийца. Хорошо, но означает ли это, что Рейнк или Фостер убили Ральфа? Черт побери! Он отодвинул свою порцию яичницы с ветчиной и подумал: какие же у того или другого могли быть основания? Мотивы? Все происшедшее с самого начала зависело от мотива. Он обратился к Дорис:
— Я поеду в университет.
— Сегодня?! В воскресенье?!
— Именно потому, что воскресенье. Я собираюсь поработать над записями исследований Ральфа.
— Зачем?
— Ты слышала вчера Рейнка, не так ли? Он считает, что работа у Ральфа шла плохо и что я в этом не смогу разобраться.
— А ты сможешь? — спросила Дорис спокойно.
Вся оборона Брэйда неожиданно рухнула:
— Я не уверен, но мне надо это выяснить. Мне следует закончить его работу и показать этим… этим ублюдкам кое-что.
— Ты знаешь, я страшно боюсь, — прошептала Дорис.
Поддавшись внезапному порыву, Брэйд встал, подошел к Дорис и обнял ее за плечи:
— Боязнью делу не поможешь. Нам следует бороться, и мы будем. Вот и все.
Она прислонила голову к его груди в закрыла глаза:
— Да, дорогой, — но тут же оттолкнула его, услышав стук каблуков спускавшейся Джинни, и крикнула ей: — Ты опаздываешь, Вирджиния, и тебе придется есть холодную яичницу.
Когда Брэйд, повернул автомобиль с Пятой улицы на Юниверсити роуд, он увидел два кирпичных шпиля административного корпуса, возвышавшиеся среди зелени Университетского городка. Весь городок показался Брэйду чужим — сейчас здесь не было оживленного движения, шелеста шин, звука моторов и бензиновой гари. Да, университет выглядел непривычно чужим и враждебным. Возможно, он казался таким потому, что сегодня воскресенье, а возможно, потому, что сам Брэйд больше не считал все это своим. Накануне вечером что-то произошло. Он порвал узы, принял как свершившийся факт, что больше не является частью университета.
Даже автомобильная стоянка казалась враждебной. Она не была, как обычно, забита до отказа — стояли только три машины. Чужим было и здание химического факультета — всегда открытые деканат и химический музей заперты, звук шагов Брэйда гулко разносился в воскресной тишине.
Брэйд поднялся на четвертый этаж. Все двери лабораторий и кабинетов заперты, коридор погружен в темноту. Он включил свет и прошел половину коридора до бывшей лаборатории Ральфа. Достал цепочку с ключами и, быстро перебрав их, нашел нужный. На мгновение удивился, сам не понимая почему: на цепочке висел лишний ключ. С внезапным острым беспокойством Брэйд вспомнил, что детектив в пятницу вернул ему ключ Ральфа. Брэйд понял причину беспокойства: этот детектив не собирался оставить дело в покое, должно быть, он допускает мысль, что было применено насилие.
Тетрадей Ральфа было пять, все аккуратно пронумерованы, и Брэйд наугад открыл одну из них. У Брэйда в кабинете имелись копии этих записей, но, если Ральф был таким же, как и остальные аспиранты, на оборотной стороне оригинала могли сохраниться какие-нибудь черновые записи и заметки, может быть, очень существенные.
Брэйд быстро перелистывал страницы и думал о том, что Ральф, несомненно, был чрезвычайно аккуратен: записи ясные, краткие и до крайности точные. Брэйд помнил еще те тетради, в которые Кэп Энсон неразборчивым почерком, но скрупулезно заносил результаты исследований к своей диссертации, — пожалуй, Ральф превзошел даже этот образец пунктуальности.
Записи велись так, будто Ральф полагал, что любой, кто будет их читать, обладает лишь самыми элементарными знаниями. (С чувством вины Брэйд поймал себя на мысли, что, возможно, Ральф писал это для него.) Черт возьми, тогда он, несомненно, разберется: ему нужно только поменьше опасаться математики. Итак, начнем по порядку!
Он возвратился к тетради номер один. Первые страницы были посвящены тому периоду, когда Ньюфелд занимался под руководством Рейнка. Перечислялись работы, которые были прочитаны перед тем, как приступить к фактическим исследованиям, приводились аннотации этих работ, а также собственные выводы и теории. Все это было очень аккуратно и превосходно изложено. Брэйд вспомнил, что однажды уже просматривал эти записи года полтора назад, когда Ральф только что стал его аспирантом.
Изучая тетрадь, Брэйд не мог не удивиться тому, как мало нервозность и неуравновешенность Ральфа сказались на его работе. Записи казались совершенно бесстрастными. «Профессор Рейнк указывает на противоречивость утверждения…», или: «Профессор Рейнк, кажется, не убежден тем, что…» Даже разрыв с Рейнком был отмечен лишь такой фразой; «Сегодня я последний день аспирант профессора О. Рейнка». Никакого упоминания о ссорах, никаких самооправданий или враждебных выпадов. Одна эта фраза на всей странице, и больше ничего.
Следующая запись, как показывала дата, была сделана более чем через месяц на новой странице: «Сегодня первый день, как я аспирант профессора Л. Брэйда». Последующие записи были знакомы: вначале копии передавались Брэйду еженедельно, затем — реже и реже, а содержание их становилось все более конспективным. Разочаровался ли Ральф в способности своего нового руководителя надлежащим образом разобраться в его работе? Или же Ральф действительно возненавидел Брэйда? Но ведь аспирант Чарли Эмит считал, что это был страх, а не ненависть.
Брэйд почувствовал, что голоден. По воскресеньям буфет закрыт, из дому он ничего не захватил, а ближайший приличный ресторан находится в десяти минутах быстрой ходьбы. Он решил, что обойдется без обеда, и вернулся к тетрадям.
Отдельные эксперименты Ральф описывал особенно тщательно. В тех случаях, когда результаты оказывались неудовлетворительными, Ральф записывал свои предположения о причинах неудачи. Это было полезно. Более чем полезно! Настроение Брэйда начало улучшаться.
Главным недостатком Ральфа как химика-исследователя явно была чрезмерная приверженность своим предвзятым теориям: любой эксперимент, который пусть поверхностно, но подтверждал его мнение, он оставлял без перепроверки. Те же эксперименты, результаты которых противоречили его теориям, проверялись и перепроверялись и иногда опровергались.
Первая и вторая тетради содержали описания многих опытов, которые противоречили теории Ральфа, и в комментариях начало сквозить раздражение. Появились замечания вроде: «Нужно улучшить контроль температуры. Поговорить с Брэйдом относительно приличного термостата для того, чтобы работа имела хоть какой-то смысл». Отсутствие слова «профессор», которое раньше везде с дотошностью вставлялось, казалось Брэйду самым характерным признаком раздражения (или ненависти?). Но ведь Ральф умел владеть собой при гораздо более напряженных отношениях когда работал с Рейнком. Может быть, причина в том, что Рейнк, даже когда он не соглашался с Ральфом, был его оплотом, скалой, о которую можно было опереться, тогда как Брэйд — лишь пустым местом?
Тогда-то копии записей стали попадать к Брэйду изредка и большими партиями сразу, он уже не узнавал страницы или припоминал их смутно. (Это его вина, его! Брэйд поклялся себе, что в будущем ни один аспирант не будет проводить исследовании без него.)
В самом начале третьей тетради положение вещей неожиданно улучшилось. Прежде всего Ральф наметил четкое направление проведения экспериментов, которое впоследствии оказалось плодотворным. Брэйд перевернул страницу, и… подскочил на стуле. Тщательно и подробно Ральф описал здесь метод проведения эксперимента, включая заблаговременную подготовку аликвот ацетата натрия в десяти колбах. У Брэйда забегали по спине мурашки: любой враг Ральфа, мало-мальски компетентный химик, прочитав именно эту страницу, получал точное руководство, как отправить юношу на тот свет. Как отравить его именно тем способом, каким он и был, очевидно, отравлен. Брэйд взял себя в руки: не думать об этом сейчас! К черту убийство и всех убийц! В данный момент следовало оценить свои собственные шансы на то, сможет ли он самостоятельно продолжить эти исследования.
Эксперименты продолжали идти хорошо. Брэйд почувствовал облегчение. Его зашита прошлым вечером работы Ральфа перед Рейнком во многом была блефом, но здесь, в тетрадях, убеждали графики, уравнения — все, от А до Z. Каждый мог их проверить и убедиться, что работа Ральфа шла хорошо, что его теории подтверждались. Даже Рейнк мог это сделать.
Брэйд остановился, чтобы разглядеть какие-то черновые вычисления на обратной стороне листов. Они были стерты. Брэйд нахмурился. Теоретически предполагалось, что в тетрадях не должно быть никаких подчисток. Все неправильное, все ошибочное следовало только слегка перечеркнуть, оставляя разборчивым для будущих справок. (Даже ошибки могут быть полезны!) Конечно, подчистки на обратной стороне листа были простительны: эта сторона формально не была деловой частью тетради. Он более внимательно изучил цифры и нахмурился сильнее. Немного подумал, перелистал несколько страниц и натолкнулся на другие подчистки. Он долго сидел в кресле, не глядя в тетради. День клонился к вечеру…
Это казалось невероятным. За всю свою практическую деятельность как химик-исследователь он никогда не сталкивался ни с чем подобным. И все же нет, здесь не было никакого сомнения.
Никакого сомнения! Чарли Эмит был прав. Ральф должен был смертельно бояться Брэйда, и Брэйд теперь знал, почему.

ГЛАВА 12

 

Потребовалось некоторое время, чтобы Брэйд полностью проникся значением своего открытия. Он был оглушен обрушившимися на него ударами. Продолжать работу Ральфа теперь было бессмысленно. Не будет ни потрясающей статьи, ни значительного вклада в науку — словом, ничего, чем можно было бы поразить факультет и весь химический мир. Кэп Энсон оказался прав. Отто Рейнк тоже был прав. А Брэйд ошибался.
Стук в дверь повторился трижды, прежде чем дошел до него. Брэйд встал, чтобы открыть. Ему казалось, что двигается не он, а кто-то другой. В его голове не оставалось места для раздумья о том, кто мог находиться за этой дверью в воскресный день, он даже не удивился, когда увидел детектива Джека Доуни, в том же темно-синем костюме в узкую светлую полоску, который был на нем в четверг вечером, когда они впервые встретились возле тела Ральфа Ньюфелда. Доуни небрежно осмотрелся и сказал:
— Надеюсь, вы не откажетесь немного поговорить со мной, профессор.
— Если хотите, — ответил Брэйд почти безучастно.
— Я звонил вам домой, но ваша жена сказала, что вы здесь. Поэтому я приехал сюда. — Он опять посмотрел вокруг. — Не возражаете, если я закурю, проф?
— Валяйте!
Доуни тщательно раскурил сигару и сел в кресло в ответ на молчаливое приглашение Брэйда. Придвинув себе пепельницу, он сказал:
— Похоже, что мы оба, как нерадивые школьники, выполняем небольшое воскресное задание.
— Вы пришли сюда, чтобы задавать вопросы о Ральфе Ньюфелде, или я могу чем-нибудь еще помочь вам?
— О парне, профессор. Я, видно, не могу выбросить его из головы. Странно. Просто все это было неправильно с самого начала.
— Как это «все было неправильно с самого начала»? — осторожно спросил Брэйд.
— Видите ли, проф, я ни черта не понимаю в химии. Поэтому я чувствовал себя довольно растерянно, когда первый раз оказался здесь. Но все-таки я давно занимаюсь своим делом, так давно, что не мог не почувствовать что-то неладное, хотя и говорил себе: «Остерегайся, Джек, ты суешься туда, где ничего не смыслишь».
— Я не понимаю вас.
— Это не так легко объяснить. Смотрите, профессор, возьмем вас… Скажем так: вы получили новый химикалий в пробирке и раздумываете, на что он сгодится. Бьюсь об заклад, вы можете сделать какое-то предположение даже еще до того, как вы его испытаете. Вы говорите себе: он похож на те штуки, которые взрываются; или: с ним надо быть поосторожней, это яд; или: это станет черным, если я к нему добавлю вон того порошка.
— Несомненно, — подтвердил Брэйд. — Если мне известна структурная формула нового соединения, я могу сделать определенные заключения относительно его свойств.
— И вы будете правы чуть ли не каждый раз, а?
— Полагаю, что я буду почти всегда прав.
— Наверняка. Это дается опытом. Своего рода ощущение, которое иногда не можешь и объяснить.
— Возможно, так, — неуверенно сказал Брэйд.
— Ладно, проф. Так вот, я двадцать пять лет работаю с людьми, как вы с химикатами. Я в этом деле получил такое образование, какое и не снилось: могу заметить, если что неладно с человеком. Иногда могу идти по неверному пути, как вы иногда можете ошибаться с вашими пробирками, но ведь в большинстве-то случаев и я и вы бываем правы, так?
Брэйд чувствовал, как тревога его растет, однако сохранил еще достаточно самообладания, чтобы понимать: весь этот разговор, возможно, предназначен лишь для того, чтобы испугать его.
Он спросил решительно:
— На что вы намекаете?
— Я хочу сказать вот что: когда я разговаривал с вами в четверг, вы были не в своей тарелке.
— Несомненно. Я никогда в жизни не видел мертвого тела. А это был один из моих аспирантов. Мне было не по себе.
— Я могу понять это, профессор. Честно. Но поглядите… — Доуни не спеша занялся своей сигарой, делая методические затяжки, поворачивая ее, чтобы убедиться, что она горит ровно. — Химия очень во многом похожа на стряпню, понимаете? Вы берете составные вещества. Вы смешиваете их, нагреваете или вытворяете с ними какую-нибудь другую чертовщину. Может быть, химия — более сложное дело, но если вы представите себе повара на кухне, то получите и картину химика в лаборатории. Теперь предположим, что повар делает торт. Ему нужны мука, молоко, яйца, ваниль, сода и бог знает что еще. Он ставит их все перед собой и начинает накладывать, смешивать и все такое. Но после того, как он попользуется всем этим, он оставляет банки и бутылки на столе. Может быть, он поставит молоко в холодильник, но, во всяком случае, не кинется в кладовку прятать остатки муки или ванили. Не так ли?
— Так, мистер Доуни. Но какое отношение имеет все это к нам?
— Видите ли, ваш парень делал свой торт и добавлял (Доуни бросил быстрый взгляд на карточку, которую вынул из кармана рубашки) ацетат натрия, но только вместо него положил цианид. Так почему же на его рабочем месте не было бутылки с цианидом? Почему она была поставлена назад на полку?
— Какая разница, где она была? (Брэйд знал разницу, но вопрос заключался сейчас в том, что по этому поводу думает грозный человек с круглым неинтеллигентным лицом.)
— Возможно, — рассудительно сказал Доуни, — что это ничего не значит. Возможно, она действительно была на столе возле него, и вы автоматически, без размышления поставили ее на полку, когда нашли тело. Вы это сделали?
Брэйд почуял ловушку. Он не осмелился солгать.
— Нет, — ответил он.
— Или, может быть, парнишка был чудаком? Отсыплет немного порошка и через всю комнату топает ставить бутыль на место? Но я заметил, что рядом с ним была только какая-то пустая бутыль и другая, где было немного порошка, так что он, пожалуй, принадлежал к тем людям, которые не спешат ставить вещи на место. Тогда это кажется странным.
Тонкие губы Брэйда оставались сжатыми. Он молчал.
— Это меня и обеспокоило, — продолжал Доуни. — Вы помните, я взял бутылку с ядом с полки, сделал какое-то движение и спросил: «Послушайте, проф, вас ничего не удивляет?» Я подумал, что мне следует проверить, заметили ли вы ту же странность. Я был убежден, что вы скажете: «Эй, как эта бутылка очутилась на полке, а не там, где он работал?» Только вы этого не сказали, проф. Вы были просто озадачены. Тогда я сказал себе: «Джек, с профом что-то не так. Он слишком ловок, чтобы быть таким глупым!» Видите, что я имею в виду? Вы — и химикалии, я — и люди.
Брэйд сердито сказал:
— Какого черта! Я был расстроен. Я не мог трезво рассуждать.
— Согласен, проф. Это дело было достаточно необычным, поэтому я решил немного порасспрашивать людей, прежде чем покончить с ним. И вы знаете что? Кое-кто сказал мне, что достаточно сунуть в порошок ложку, и вы поймете ацетат это или цианид.
Брэйд вновь заколебался и опять решил, что лгать небезопасно:
— В определенном смысле, да.
— Затем мне сказали, что этот паренек, Ральф, был таким аккуратным, что просто непонятно, как он мог допустить подобную ошибку. Он всегда все проверял дважды. Это правда, профессор?
— Да, он был очень аккуратен.
— Ладно, будем считать так, профессор. — Добродушная улыбка не сходила с ярко-красного лица Доуни. — Вы были настолько расстроены, что ничего такого мне не сказали. Вы даже не сказали, что парнишка вряд ли мог перепутать бутылки. А ведь у вас было два дня, чтобы остыть, и все-таки вы не позвонили мне, дескать, я тут кое о чем поразмыслил и кое что забыл вам сказать. Может быть, поэтому мое первое чувство в отношении вас — удивление — имело какое-то основание.
— Не слишком большое, — возразил Брэйд с неожиданным раздражением. — Я ведь не смыслю в этих вещах. Я не детектив. Вот и все.
Доуни кивнул:
— Да. Согласен. Само по себе это не так уж много. Но поглядите-ка на все это снова. Может быть, вы и были сильно расстроены, но вот не забыли же вы попросить у меня парнишкин ключ от лаборатории. Вспомните-ка!
— Да, попросил.
— Отлично! А почему? Вы могли бы, скажем, позвонить на следующий день, или прийти в полицейский участок, чтобы забрать его, или оставить его у нас, потому что у вас, вероятно, был свой ключ. Но вы попросили. Зачем?
Брэйд взорвался:
— Я просто вспомнил тогда об этом ключе — вот и все. («Боже мой, — с безнадежностью подумал Брэйд. — Я запутываюсь в этих сетях!»)
Доуни поднял пухлую руку:
— Конечно, конечно. Может быть, этим все объясняется. Я не спорю. И все-таки я подумал: а нет ли другого объяснения? Такая уж у меня работа искать другие объяснения. Должно быть, вы здорово беспокоились, чтобы никто без вашего ведома не вошел в лабораторию. Может быть, вас нервировало, что у полиции ключ? — Пепел на его сигаре стал длинным. Он осторожно стряхнул его. Я просто поинтересовался.
Брэйд понял, что совершил ошибку, отказавшись пообедать. Пустота в желудке и запах сигарного дыма вызывали дурноту, мысли его как-то притупились.
— Уверяю вас, ни о чем таком я и не думал.
— А я посчитал, что мне вас следует проверить, проф. Выйдя от вас, я еще послонялся возле окон. В лаборатории парнишки зажегся свет и горел довольно долго. Вы ушли на добрый час позже меня. Поэтому я велел моим ребятам принести сюда парнишкин ключ и опять зашел в лабораторию. Оказалось, вы там работали. Там были расставлены некоторые химикалии, которых раньше не было, и несколько бутылочек с порошком.
Поэтому я попросил приехать сюда одного из наших химиков. У нас в полиции тоже есть химики, проф. Он все осмотрел и сказал, что, возможно, вы здесь проводили опыты на цианид. Он взял немного порошка из этих бутылочек, проверил в полицейской лаборатории и сказал, что в них ацетат. Итак, что вы делали в лаборатории, профессор?
Брэйд не видел никакого выхода. Тихим, ровным голосом он рассказал Доуни, что он делал в лаборатории Ральфа в четверг вечером, о колбе с цианидом и ее сестрах с ацетатом, о методе работы Ральфа.
— И вы не рассказали этого нам?
— Нет.
— Боялись, что окажетесь впутанным в дело об убийстве?
— Вы правы, — боялся.
— Что ж, вы поступили неправильно. Это только усилит подозрения присяжных.
— Почему? — возбужденно воскликнул Брэйд. — Будь я убийцей, мне не нужно было бы проверять колбы. Я бы знал, что в них.
— Если вы не убийца, зачем вам надо было скрытничать? Вот чем будут интересоваться присяжные. А поскольку вы начали с утайки, они станут допытываться, какого черта вы действительно делали в лаборатории. Может быть, вы не говорите правды и сейчас…
— Клянусь вам…
— Не нужно клясться мне. Приберегите это для судейской комнаты, если дело дойдет до этого. — Он опять отряхнул свою сигару и сказал: — Суть в следующем: вы с самого начала считали, что это — убийство.
— Убийство или самоубийство.
— Самоубийство?
— Да, вы тоже думали о возможности самоубийства. По крайней мере прошел слух, что вы задавали вопросы о настроении Ральфа перед его смертью.
— А кто же вам это сказал, хотел бы я знать?
— Какое это имеет значение?
— Никакого. Просто хотел посмотреть, скажете ли вы мне это. Конечно, я задавал вопросы, чтобы обмозговать возможность самоубийства, хотя не очень в него верил: самоубийцы обычно оставляют записки.
— Нет же такого закона, что они непременно должны это делать.
— Закона нет. Но обычно… Дело в том, что самоубийца обычно жалеет себя. Он считает, что когда будет мертв, то все, кто поступал подло по отношению к нему, будут чувствовать себя худо. Это каким-то образом поднимает его настроение, пока он готовится отдать концы. Поэтому обычно самоубийца оставляет записку тому, кого он наверняка хотел бы заставить почувствовать себя особенно гнусно. Наш парнишка не только не оставил записки, но если он действительно был самоубийцей, то доставил себе массу хлопот, стараясь представить самоубийство несчастным случаем.
Брэйд согласился:
— Да, точно.
— Бывает, что самоубийца поступает подобным образом, но лишь в тех случаях, когда его жизнь застрахована. А парень-то не был застрахован! Другие соображения? Ни он, ни мать не были особенно религиозны. Я рассматривал вопрос и с других точек зрения. Не было никакого смысла маскировать самоубийство под несчастный случай. Но вот представить убийство как несчастный случай — тут есть смысл. Итак, кто-то другой подложил цианид.
— Но кто? — спросил Брэйд.
— Точно не знаю, может быть, вы.
— Но послушайте, у меня не могло быть никакого мотива. — Мозг Брэйда оцепенел, как под анестезией. Боли он не чувствовал.
— А, пожалуй, все же был, проф! Когда я занимался своими расспросами, я узнал, что у вас здесь дела идут не так уж хорошо, что, возможно, от вас собираются отделаться. Кое-кто мне намекал. Ральф также не ладил с вами. Если же ваш собственный аспирант ходит и везде говорит, что вы ничего особенного из себя не представляете, это тоже может послужить толчком, чтобы вас выставили с работы. Может быть, вы-то и были заинтересованы навсегда закрыть ему рот.
Брэйд чувствовал себя отвратительно. Пока все эти домыслы не заслуживали того, чтобы опровергать их всерьез.
— Однако, мистер Доуни, сейчас я наткнулся на кое-что новое, объясняющее и самоубийство и старание Ральфа представить его несчастным случаем («А почему нет, — подумал он. — Так ведь оно и могло быть»).
— Интересно! Может, вы мне расскажете? — На Доуни заявление Брэйда, казалось, не произвело никакого впечатления.
— Я и собираюсь.
Брэйд печально посмотрел на тетради Ральфа. Вчера вечером он сказал Рейнку, что достаточно разбирается в физической химии, чтобы доказать, что работа Ральфа шла хорошо. Но все-таки одно обстоятельство он взял на веру, одно обстоятельство — честность исследователя. Приведя свои мысли в относительный порядок, Брэйд начал:
— У Ральфа Ньюфелда были определенные теории, которые он пытался подтвердить или опровергнуть экспериментами. Если бы ему удалось подтвердить их, он создал бы себе имя и, возможно, получил хорошее место. Если же нет, то он не получил бы ученую степень. Вы это понимаете?
— Конечно.
— Дальше. Сегодня утром, просматривая его тетради с записями исследований, я нашел, что сначала его работа шла плохо. Это его все больше и больше тревожило до тех пор, пока он не сумел сделать так, что его теории оказались наверняка правильными: он начал фальсифицировать результаты экспериментов, чтобы они соответствовали его теориям!
— Как банковский служащий, начавший плутовать, а потом подчищающий бухгалтерские книги, чтобы скрыть?
— Да, точно так.
Доуни замолчал и некоторое время обдумывал сказанное Брэйдом. Потом спросил:
— Вы подтвердили бы это под присягой, профессор?
Брэйд подумал о том, как он нашел неожиданный переход в тетрадях к успешным экспериментам, — подчищенные данные. Он вспомнил и о таких мелочах, как рассказ Симпсона о бешенстве Ральфа, когда Симпсон подошел к нему слишком близко, в тот момент, когда Ральф делал свои записи.
— Да, полагаю, подтвердил бы… Но вы понимаете, что поразительно — до самого конца он упорно продолжал проводить эксперименты, как будто какая-то внутренняя сила заставляла его выдавать себя за честного ученого, хотя он больше уже им не был. Его поступки были ужасны, и наконец он не мог больше выдержать своего бесчестья. Он убил себя.
— Но почему он сделал так, чтобы все выглядело как несчастный случай?
— Потому, что, если бы это было явное самоубийство, люди стали бы задумываться о причине. Они могли бы начать просматривать его тетради, и все бы обнаружилось. А если это несчастный случай, то никто не станет интересоваться мотивами. Память о нем останется незапятнанной.
— Но он мог бы уничтожить тетради.
— Копии были у меня.
— А мог он предполагать, что вы станете продолжать его работу и все равно наткнетесь на это?
— Вряд ли, — тихо произнес Брэйд. — Он был невысокого мнения о моей способности продолжить подобную работу. Скорее всего он считал, что я просто заброшу эту тему, когда его не станет. Понимаете, мистер Доуни? Вы понимаете теперь, как подходит здесь самоубийство?
Доуни приложил руку к подбородку и с силой потер его.
— Я вижу, что подходит, но только не самоубийство, профессор! Все, что вы мне сейчас рассказали, — это вам отходная, понятно? Вы так изложили мотивы, по которым могли совершить это убийство, как я и не рассчитывал.

ГЛАВА 13

Брэйд смотрел на Доуни с крайней тревогой:
— Вы так скоро сбрасываете со счетов возможность самоубийства потому, что не понимаете, какое это ужасное преступление для ученого — фальсификация экспериментальных данных!
Доуни казался непроницаемым.
— Забудем пока о самоубийстве и рассмотрим это дело с начала до конца. Предположим, что парень не погиб. Предположим, что он довел до конца эту писанину. Что бы тогда случилось?
— Его мог бы поймать профессор Рейнк на защите диссертации на экзаменах.
— А если бы этот профессор не поймал его?
— Видите ли, вероятно, Рейнк его не поймал бы. Никому не пришла бы в голову мысль поставить под сомнение его ответы. Тогда он получил бы свою степень и опубликовал научную статью. Правда, в конце концов, когда другие экспериментаторы попытались бы подтвердить его результаты, все бы раскрылось.
— Могли бы они подумать, что он занимался подделкой?
— Поскольку ошибки столь серьезны, подобное подозрение могло бы возникнуть.
— А как бы это отразилось на вас, проф?
— Ни к чему хорошему это не привело бы, — пробормотал Брэйд. — К чему отрицать?
— Может быть, это нанесло бы вам большой вред?
— Пожалуй, да.
— Возможно, кое-кто подумал бы, что вы помогали ему подделывать. Это возможно?
— Я сомневаюсь, чтобы кто-нибудь мог даже предположить такое! — с негодованием воскликнул Брэйд, хотя и подумал о злобности Рейнка и о том, на что тот был способен.
Доуни спокойно наблюдал за ним.
— Или, может быть, они просто сказали бы вам, что парнишка вытворял свои фокусы под самым вашим носом потому, что вы были не в состоянии разобраться в его работе, и парень понимал это…
Брэйд покраснел и промычал что-то нечленораздельное.
— …Так что, если бы вы узнали о подделке, скажем, месяц назад, а не сегодня…
— Я узнал сегодня, — возразил Брэйд,
— Я этого не отрицаю. Я просто предполагаю. Если бы вы узнали об этом месяц назад, вам пришлось бы как-то замять это дело, вам не так-то просто было взять и разоблачить парня, правда? Может быть, единственный выход для вас заключался в том, чтобы устроить парню «несчастный случай», избавигься от его тетрадок и похоронить всю эту историю?
— Вплоть до этого дня у меня были намерения продолжить его работу. У меня есть свидетели.
— У вас есть, может быть, свидетели, которые слышали, что вы это говорили. Но собирались ли вы сделать это на самом деле?
— Теперь это исключено.
— А если бы я не пришел сюда сегодня, открыли бы вы кому-нибудь настоящую причину, почему не можете продолжать работу парня?
Брэйд сжал губы.
— Теперь вы понимаете, что я имел в виду, говоря об отходной: то что вы узнали о подделке сегодня, а не раньше, подтверждается ведь только вашими словами.
В раздражении Брэйд спросил:
— Вы собираетесь арестовать меня?
— Нет.
— Почему?
Доуни рассмеялся:
— Я пока еще не уверен, что это сделали вы, проф. Я все еще вожу мяч по полю. Но дело в том, что вы находитесь в затруднительном положении, поэтому вам лучше всего помочь мне, если вы хотите выбраться. Если не вы убили, то кто?
— Не знаю.
— Никаких подозрений?
— Видите ли… я не располагаю достоверными данными, позволяющими мне подозревать кого-нибудь, а называть фамилии наугад было бы несправедливым и трусливым.
Доуни пошевелился в своем кресле:
— Вы необыкновенный парень, профессор. Обычно люди не скупятся на ядовитые замечания о других. Убеждая себя, что помогают раскрыть ужасное преступление, они вроде себя оправдывают. Почему же вы не такой?
— Разве попытка бросить подозрение на других поможет мне?
Улыбка Доуни стала шире.
— Знаете, проф, мне пришла мысль, что вы не доверяете мне. Хорошо, давайте поищем вместе возможных подозреваемых. Это было тщательно спланированное убийство, поэтому мы можем отбросить самооборону. Что же может заставить совершить преднамеренное убийство? Предположим, страх. Вы, например, могли бояться за свою репутацию, если выплывут эти фальшивые тетрадки. Бывает, убивают, чтобы ограбить. Но у парнишки не было ни цента, а на мертвом никто не заработает, за исключением, может быть, гробовщика. Бывают убийства из ревности, ненависти или любви — они одинаковы в данном случае. Ну что ж, здесь, кажется, есть девушка по имени Джин Мэкрис, которую бросил этот Ральф, и она сильно это переживала.
Брэйд удивился:
— Кто это вам сказал?
— Двое, профессор. Подкиньте человеку мысль, что он поступает благородно, и вы удивитесь, сколько грязи выльет он на других, причем с удовольствием. Так вот, эта Джин Мэкрис. Могла ли она знать, как обращаться с химикалиями? Она ведь просто секретарь, не так ли?
— Могла, — неохотно ответил Брэйд (не пытается ли он спастись, преднамеренно черня другого человека, ведь именно такого поступка ожидал от него Доуни, как чего-то само собой разумеющегося)?. -Секретарь в университете чисто практическим путем может самостоятельно многому научиться.
— Хорошо, это следует принять во внимание. И нам не нужно беспокоиться в отношении алиби, потому что подмену цианида можно сделать в любой момент на протяжении нескольких дней.
— Да.
— Затем есть другая девушка, которая его любила.
— Моя единственная аспирантка. Я узнал об этом позавчера.
— А не раньше, проф? Разве они держали свой роман в секрете?
— Очевидно, они не были уверены, одобрит ли мать.
Доуни усмехнулся.
— Это говорит о том, что ребята всего не знали. Его мать, оказывается, давно догадалась. Она-то мне и поведала. Мать сказала, что, когда девушка идет к парню поговорить о химии, может быть, это и химия. Но когда она ходит поговорить о химии один, а то и два раза в неделю, это уже не химия.
Брэйд нерешительно произнес:
— Любовь обычно не является мотивом для убийства, за исключением случая, когда имела место… ссора.
— Я в первую очередь подумал об этом же, — подтвердил Доуни. — Но мать все такое отрицает. Она говорит, что за день до того они были вместе и очень мило беседовали. Я проверил. Они часто заходили в соседнее кафе поесть мороженого или выпить лимонада. Бармен знал их. Он говорит, что примерно за неделю до убийства они были в кафе и вполголоса о чем-то сильно спорили.
— Да? — воскликнул Брэйд с внезапным интересом.
— Это звучит хорошо, а? Но причиной спора было только то, какой сорт мороженого купить. — Детектив улыбнулся. — Парень за прилавком говорит, что ему показалось, будто Ральф убеждал девушку отказаться от жирных пломбиров.
— Она действительно полновата.
— Что ж, но она все-таки победила. Бармен говорит, что она в конце концов взяла именно «фудж» с шоколадом. Он помнит об этом, потому что положил в мороженое немного сбитых сливок. Вы понимаете смысл всего этого?
— А здесь есть смысл?
— Конечно! Когда молодая парочка выходит из себя и беспокоится о том, какое мороженое взять, можете держать пари, они не собираются расходиться. Если бы он хотел ее бросить, ему было бы наплевать, что она проглотит несколько лишних калорий. Поэтому я считаю, что пожилая леди была права: все у них было о'кэй.
— Меня это не убеждает. Ральф мог просто воспользоваться любым предлогом, чтобы начать ссору и избавиться от Роберты.
— О, это, конечно, не доказательство для присяжных, — сразу же согласился Доуни, — но я и не сбрасываю девушку со счетов насовсем. Ну, а кто еще есть у нас, по вашему мнению, профессор?
Брэйд не мог больше вынести этого. С неожиданной грубостью он выпалил:
— Это вам не поможет, понятно?
— Что именно?
— Я знаю, почему вы пришли, и я не такой уж дурак, каким вы меня считаете. У вас есть свои предположения в отношении меня, но никаких доказательств для присяжных. Вы полагаете, что, действуя в этакой дружелюбной манере, вы сможете заморочить мне голову и я сделаю какую-нибудь глупость!
— Вы имеете в виду нечто вроде того, что вы уже сделали, рассказав о подделках в тетрадках?
Краска медленно залила лицо Брэйда.
— Да. Подобное. Только это правда, и я честно полагал, что она подтверждает самоубийство. Но вы не сможете добиться от меня ничего такого, что свидетельствовало бы о моей вине, потому что я не виновен. Я не возражаю против того, что вы подозреваете меня, — это ваша работа. Но я возражаю, когда вы пытаетесь заполучить от меня доказательства подобным образом.
Неожиданно на округлом лице детектива появилось крайне серьезное выражение:
— Профессор, не понимайте меня неправильно! Я мог бы, конечно, попытаться одурачить вас. Это тоже часть моей работы. Но я ведь этого не делаю. Я на вашей стороне, проф! И скажу, почему. Если бы вы убили парнишку, то сделали бы это лишь для того, чтобы спасти свою собственную репутацию башковитого человека, так? Но такое мог сделать человек особого сорта — этакий, знаете, кичащийся своими мозгами. Такой парень, для которого самое главное, чтобы другие его считали умником, даже если ему придется бросить людям их невежество в физиономию и размазать его по ней… Я говорил с вами в четверг вечером, профессор. Вы химик, а я ничего не смыслю в химии. Вам пришлось объяснять мне много всякой всячины. И вы сделали это так, чтобы я не считал себя слабоумным за то, что не способен с первого слова понять вещи, которым вам пришлось учиться двадцать лет. Парень, который может говорить с таким невеждой, как я, и не ощущать потребности заставить собеседника почувствовать свое невежество, — это не тот сорт человека, который может совершить убийство, чтобы люди не узнали, что и он не самый большой умник на свете.
— Благодарю вас, — сказал Брэйд.
— И я вас также.
Доуни встал и медленно пошел к двери.
— И все-таки я и люди — это нечто вроде того, как вы и химикалии. Я оказываюсь прав в большинстве случаев. Но иногда я ошибаюсь. Ну что ж, не буду вам больше надоедать.
Он поднял руку в знак прощального приветствия.

ГЛАВА 14

 

Вечером, когда Брэйд невидящим взглядом вперился в телевизор, Дорис подсела к нему и спросила:
— Ты ни о чем не хочешь мне рассказать?
Брэйд медленно поднял на нее глаза. Она была несколько бледнее обычного, но казалась спокойной. Он не переставал удивляться, что Дорис обошла молчанием стычку у Литтлби, хотя можно было ожидать с ее стороны резких упреков в безрассудстве. Но она ничего не сказала ни тогда, ни сейчас.
Не пытаясь ничего смягчить, Брэйд рассказал Дорис о всех событиях этого дня — о Роберте, тетрадях Ральфа, разговоре с Доуни. Когда он закончил, Дорис спросила:
— Что же ты теперь будешь делать, Лу?
— Искать убийцу.
— Думаешь, удастся?
— Я должен найти.
— В четверг вечером ты уже предполагал все это, а я своим брюзжанием только мешала тебе. А теперь я так боюсь, Лу!
Брэйд рывком опустился на колени у ее кресла.
— Что ты, Дорис? Нам нечего бояться. Я ведь не убийца, ты знаешь!
— Знаю. — Это прозвучало совсем тихо, каким-то несвойственным ей приглушенным голосом.
— Но если они заподозрят тебя?
— Нет, этого я не боюсь!
Внезапно он понял, что эти слова не просто утешение: он и вправду не боится. Страх, который еще три ночи назад угнетал его, теперь притупился.
— Нам надо все это пережить каким-то образом, Дорис, и мы переживем. Не плачь. Не плачь, пожалуйста!
Он взял ее за подбородок и приподнял ее голову:
— Ты ничем не поможешь мне, если будешь плакать.
Дорис слабо улыбнулась:
— Детектив, видно, славный, да?
— Он совсем не похож на детективов, какими я их себе представлял. Временами он просто на редкость разумен. Самое смешное, что его здравый смысл всегда меня ошарашивает, потому что с виду он ну просто комический полицейский из кинофильма.
— А я все думаю про его слова о том, какого сорта человек мог убить Ральфа: такой, который кичится своим умом. Так он сказал? — переспросила Дорис.
— Да, и это — хорошее определение. Мне следует его запомнить.
— Не подходит ли оно к Отто Рейнку?
Брэйд хмуро кивнул:
— Подходит. Но к данному случаю неприменимо. Понимаешь, нечестность Ральфа никак не могла повлиять на репутацию Рейнка. Напротив! Он ведь давно убедил себя и других в том, что Ральф ошибается. Нет, дорогая, на карту поставлена только моя репутация.
Упавшим голосом Дорис спросила:
— А кто же тогда?
— Видишь ли, я сейчас размышляю об одной мелочи. Если Доуни рассказал мне все точно, то, кажется, у меня начинает появляться интересная мысль. Одно его выражение, одно слово может иметь двойной смысл. Я, впрочем, не думаю, что Доуни это понял. Право, не думаю. Одно слово!
— Но что же это за слово?
Какое-то мгновение Брэйд смотрел на Дорис невидящим взглядом, потом мягко сказал:
— Возможно, это пустяк, о котором не стоит и говорить. Мне нужно еще немного подумать. А пока что, Дорис, давай ляжем пораньше, пошлем все к черту. И не волнуйся. Предоставь все мне.
Дорис улыбнулась ему.
Лежа в постели, он думал об этой улыбке, глядя в ночную темноту. Улыбка Дорис была теплой и успокаивающей.
Внезапно мысль Брэйда сделала странный скачок. Ему вспомнилось: «…человек, кичащийся своим умом». Конечно, это вполне применимо к Отто Рейнку. А почему? Ведь его репутация давно установилась: каждому известно, что он выдающийся человек. Так какого черта ему так стараться? Что это, недостаточная вера в свои умственные способности, которая заставляет его постоянно афишировать и приукрашивать их, а также подавлять всякого, кто может угрожать его положению? А Фостер? Напористый. Растущий. С молодой, хорошенькой женой, которая принимает его таким, какой он есть. Откуда у него эта потребность всем и всюду доказывать, что последнее слово всегда будет за ним, даже в жалком одностороннем состязании между преподавателем и студентом? А бедняга Кэп? Успешно сделав карьеру, он теперь мучается сомнением, сохранит ли он свое место в науке или будет забыт начисто. Ведь именно поэтому он прилагает такие усилия, чтобы завершить сейчас книгу. И с какой завистью он говорил о пожаловании баронского титула Берцелиусу!..
Брэйд прикусил губы. Все они больны одной и той же болезнью. Она называется «неуверенность»!

ГЛАВА 15

 

На следующий день на лекции студенты вели себя почти как обычно. Они уже не стремились сгрудиться у самой кафедры, и те, кто обычно уединялся в стратосферную даль галерки, удовлетворились на этот раз средними рядами.
Прочитав лекцию без каких-либо происшествий, Брэйд ответил на несколько вопросов, затем вынул из ящика на двери корреспонденцию и медленно пошел на четвертый этаж в свой кабинет.
Просматривая на ходу полученные материалы, он наткнулся на желтый университетский конверт со своей фамилией, напечатанной на машинке, и обратным адресом: «Химический факультет». Какое официальное сообщение находится внутри? Неужели столь быстрая реакция на его субботнюю вспышку?! Он представил себе Литтлби, спешащего сегодня утром в университет, чтобы немедленно отдать приказ о его увольнении.
Сунув остальные бумаги в карман пиджака, Брэйд разорвал конверт. Выпал листок с единственной строчкой текста:
«Курс по технике безопасности будет введен в число обязательных предметов». И подпись: «Литтлби». Минуту Брэйд не верил своим глазам. Старик уступил?! Правда, здесь нет ни слова об «улучшении положения на факультете», но даже того, что есть, Брэйд не ждал!
Дойдя до четвертого этажа, он чуть не налетел на Рейнка. Рейнк первым, с необычной сердечностью, воскликнул:
— Лу, старина, как поживаешь? Ты выглядишь прекрасно!
Он быстро дважды хлопнул Брэйда по плечу, сверкнул вставными челюстями и побежал вниз. Брэйд удивленно смотрел ему вслед. Неужели все так просто? Значит, нужно только один раз куснуть, чтобы дать почувствовать свои клыки, а потом достаточно лишь скалиться? Одного раза хватило, чтобы запугать Рейнка? Взглянув на листок, который он все еще держал в руке, он мысленно добавил: а также и Литтлби?
Дорис и я становимся душевно все ближе, но вокруг — потери. Мои аспиранты погибают. Исследования заканчиваются фальсификацией. Работу я теряю. И Кэп Энсон… С горькой усмешкой над самим собой Брэйд подумал: «…и мой отец не любит меня!»
Брэйд прошел в свою лабораторию. Когда-то, на заре деятельности Энсона, она составляла одно целое с кабинетом, но потом Энсон отгородил ее, оборудовав вакуумными линиями, кранами с горячей и холодной водой, паропроводом и газом. Энсон всегда настаивал на том, чтобы каждый профессор, независимо от возраста и состояния здоровья, не забывал, как держать пробирку и пинцет. Он всегда должен сам проводить какие-нибудь эксперименты, пусть самые пустяковые и незначительные.
Брэйд и здесь копировал Энсона. Его собственные опыты по перегруппировке в атмосфере кислорода никогда не казались ему значительными. Но, как говорил Энсон, удовольствие заключалось уже в том, чтобы делать что-нибудь своими руками.
Теперь Брэйд с грустью смотрел на экспериментальную установку. Он ни к чему не прикасался с той самой минуты на прошлой неделе, когда пошел в лабораторию Ральфа за титрованным раствором кислоты.
Брэйд машинально перевел взгляд на баллон со сжатым кислородом. Странно! Неужели баллон пуст? Но он точно помнит, что заменил его незадолго до начала последнего эксперимента. Манометр должен показывать давление не менее 125 атмосфер, а стрелка — на нуле. Что случилось? Неужели он оставил баллон открытым и газ вытек? У второго манометра стрелка также на нуле. Он проверил кран перекрыт. Утечки быть не могло.
В чем же все-таки дело? Значит, он перекрыл главный вентиль, выпустил из манометров находившееся в них ничтожное количество кислорода и затем перекрыл второй вентиль? Вероятно, аккуратный человек именно так и поступил бы, но Брэйд твердо помнил, что этого не делал.
Он взялся за главный вентиль наверху баллона и попытался повернуть его по часовой стрелке. Маховичок не поддался. Очевидно, вентиль был уже перекрыт.
Его рука автоматически начала было давить против часовой стрелки, чтобы впустить кислород в манометр, и… замерла.
Позднее, анализируя события дня, Брэйд понял, что это и было мгновение, когда жизнь его висела на волоске. Он спасся тем, что чуть-чуть промедлил!
Он еще ничего не заметил, нет, но сработали подсознательное чутье, интуиция химика, которые выработались за двадцать пять лет работы в лаборатории. Они-то и отметили, что что-то не так, я остановили его руку.
Это «что-то не так» было всего лишь слабым блеском маслянистой жидкости на резьбе между главным манометром и самим баллоном. Он подцепил ногтем немного жидкости и понюхал ее.
Пока он доставал гаечный ключ и захватывал им шестигранную гайку, ему казалось, что вокруг беспредельная тишина. Он резко нажал на ключ, и вентиль со странным скольжением повернулся.
Вывернув манометр, Брэйд увидел, что вся резьба покрыта густой жидкостью, похожей на глицерин. Стоило ему повернуть главный вентиль против часовой стрелки, и лаборатория разлетелась бы от взрыва, как карточный домик. Брэйд бессильно опустился на стул, его знобило.
Был уже почти час, и он решил спуститься в студенческую лабораторию. Заперев дверь, он несколько раз проверил замок. Сможет ли он теперь оставлять свой кабинет незапертым? Никогда!
Чарли Эмит готовился к демонстрации опыта по получению семикарбазона под давлением. Это означало, что примерно через пятнадцать минут Эмит начнет делать «бомбу», медленно вертя стеклянную толстую трубку над пламенем. В результате он запаяет трубку, и эта запайка выдержит давление в несколько атмосфер при нагревании реагентов внутри «бомбы». Подобные опыты всегда вызывали у Брэйда беспокойство, так как не исключали возможность несчастного случая. Но Эмит все делал отлично. Взгляд его был устремлен на ровное пламя, а его уверенные руки методично превращали сужающийся конец трубки в раскаленный желтый шар.
«Но ведь для того, чтобы смазать глицерином резьбу манометра на кислородном баллоне, нужны уверенные руки и ледяное сердце». Брэйд тут же устыдился своих мыслей. Чарли Эмит? Незаметный Чарли? С чего бы? Вошла Роберта Гудхью, мельком нерешительно улыбнулась ему, затем поспешно прошла к боковому шкафу, чтобы проделать какие-то последние манипуляции с реактивами, приготовленными утром для дневных экспериментов.
Брэйд посмотрел на часы. Без пяти час. Ровно через пять минут студенты начнут заполнять лабораторию.
Он с грустью задумался о том, как вся жизнь преподавателя расписана по часам — лекции, лабораторные занятия, семинары, заседания кафедры…
Минутная стрелка коснулась двенадцати, и первый студент вошел в лабораторию, развертывая на ходу черный резиновый фартук и надевая его через голову. Как полагается, он сказал: «Привет, профессор Брэйд!» — положил книги на один из столов и раскрыл не раз облитое кислотой руководство по лабораторным работам. Из книги выпали сложенные листки бумаги. Студент воззрился на них сначала с удивлением, а потом с ужасом. Он быстро прошел в тот конец лаборатории, где стоял Эмит.
— Послушайте, мистер Эмит, — волнуясь, начал студент, — по-моему, я забыл сдать отчет по прошлой лабораторной работе. Ничего, если я отдам его сейчас?!
Эмит ответил грубовато-покровительственным тоном, возможно, чувствуя, что Брэйд смотрит на него:
— Ладно, я посмотрю его позже. Но в следующим раз чтобы это не повторялось!
Брэйд рассеянно наблюдал, как Эмит взял бумаги. В лабораторию быстро входили другие студенты. Время делало свое дело. Время, которое разрезает на кусочки день преподавателя и, как на кресте, распинает его на часах. Время… Только что оно чуть не остановилось для него навсегда. Милостивый боже!.. Он вдруг почувствовал, что и лаборатория и студенты словно исчезли куда-то и он остался один на один со своими тяжелыми, запутанными мыслями.
Резко повернувшись, он вышел из лаборатории, ощущая, как ему удивленно смотрят вслед.

ГЛАВА 16

 

Брэйд опять взялся за телефонную трубку. Чтобы набрать номер, ему пришлось заглянуть в телефонный справочник.
— Но мне необходимо, — объяснял Брэйд. — Это очень важно и отнимет не более минуты. Нет, я действительно не могу ждать до трех часов!
Да, он не мог ждать. Он должен был узнать сейчас же, сию минуту. Ожидание было невыносимо.
Высокий слабый голосок, звучавший сейчас в трубке, был испуганным…
— Ты уверена? — спросил в заключение разговора Брэйд. — Так все и было!
Он подсказывал другие возможности до тех пор, пока ему не показалось, что сейчас он услышит плач. Он только еще раз спросил: «Ты абсолютно уверена?» затем бросил трубку.
Итак, теперь он знает все: и мотив и последовательность событий. По крайней мере думает, что знает.
Но как обосновать свои подозрения? Как нужно поступить, чтобы доказать несомненный, с его точки зрения, факт, чтобы он стал признанным фактом и для других? Он сидел, спокойно размышляя, до тех пор, пока солнце не опустилось так низко, что стало светить ему прямо в глаза, и ему пришлось встать и задернуть штору. В этот момент послышался осторожный стук в дверь. Теперь Брэйд уже сразу узнавал дородную фигуру, контуры которой неясно виднелись сквозь матовое стекло.
— Входите, мистер Доуни!
— День добрый, профессор! Узнал о звонке и решил, что мне лучше сразу прийти. Сожалею, что меня не было на месте.
— Это неважно.
— Отлично, проф. Что еще случилось? У такого человека, как вы, должны быть веские причины, чтобы названивать в полицию.
— Боюсь, что так. — Брэйд с нетерпением следил за тем, как полный детектив усаживается поудобней, и сразу выпалил:
— Послушайте, на мою жизнь было покушение!
Доуни, который полез было в жилетный карман за сигарой, замер, и из его глаз исчезло дружелюбие. Они были холодными, когда он спросил:
— Неужели? И вы пострадали?
— Нет, я спасся. Но еще одно мгновение…
— Так сказать, в самую последнюю секунду?
— Вот именно.
Брэйд внезапно почувствовал мертвящий холод. Не было никакого сомнения, что детектив смотрит на него враждебно. Нет, еще точней; впервые Доуни смотрел на него так, как будто он наконец убедился, что Брэйд и есть убийца.
Взяв себя в руки, Брэйд неторопливо рассказал, каким образом он обнаружил, что кто-то испортил его баллон с кислородом. Доуни слушал безучастно, полуприкрыв глаза веками. Только однажды он проявил интерес: когда Брэйд заговорил о жидкости, напоминавшей глицерин. Сжав руками край стола, Доуни сразу же переспросил:
— Глицерин? Это нечто вроде нитроглицерина?
Брэйд подавил раздражение:
— Нет, нет! Сам по себе глицерин довольно безопасен. Он применяется в кондитерских изделиях и в косметике.
— Безопасен? Но тогда…
— Безопасен в обычных условиях. Но если открыть этот баллон, то тогда чистый кислород создаст в небольшой камере давление около 125 атмосфер. Заметим для сравнения, что давление кислорода в воздухе составляет примерно лишь 0,2 атмосферы. Под действием кислорода высокого давления безопасный в обычных условиях глицерин вступает в бурную реакцию, выделяя значительное количество тепла…
— Вы хотите сказать, взрывается?
— Да. Кислород сорвал бы главный вентиль с баллона и вырвался наружу, превратив сам баллон в чудовищный снаряд.
Доуни глубоко вздохнул и почесал пухлую щеку жестким ногтем:
— А эта дрянь не могла попасть туда случайно?
— Нет, — твердо ответил Брэйд. — Резьбу на кислородном баллоне нельзя смазывать ни в коем случае, и я не могу себе представить, чтобы кто-нибудь сделал это случайно. В прошлый четверг резервуар был в полном порядке, его испортили преднамеренно.
— Чтобы убить вас, проф? Правильно я понял?
— Очевидно. Другого объяснения не может быть. Этим баллоном пользуюсь только я, и никто другой. Еще минута — и я бы повернул главный вентиль. Фактически я был на волоске от смерти.
Доуни кивнул. Он по-прежнему держался отчужденно.
— Так вы полагаете, что тот же самый малый, который отравил вашего парня, смазал и эту штуку с кислородом?
— Наличие двух убийц в одном здании выходило бы за рамки простого совпадения, не так ли?
— Конечно. И поэтому вы считаете, что убийца не вы, поскольку вы тоже жертва?
— Видите ли…
— Но на самом-то деле вы ведь не стали жертвой, не так ли? Вы целы-целехоньки и в такой же безопасности, как если бы сидели в церкви, потому что вы все же не повернули вентиль. Так ведь? А не вы ли сами намазали этот сироп, профессор?
— Что?! Послушайте!..
— Нет, слушайте вы! Меня тошнит от всего этого, понятно? Я ошибался, когда, несмотря на все улики, считал вас невиновным. А теперь вы сами взвалили вину на себя, потому что не смогли усидеть спокойно.
Заметно оживившись, Доуни продолжал:
— Преступник может смирнехонько сидеть, ничего не делая, и считать, что полиция не найдет улик, достаточных, чтобы засудить его. Так лучше всего поступать, хотя и всего труднее. Вы так вести себя не смогли потому, что у вас чересчур развито воображение: вы из тех, кто выдумывает всякую всячину, а от этого еще больше нервничает… Другой выход уже похуже: поскорее удрать, дать тягу. Для вас он невозможен: у вас семья, положение. Бывает, у преступника остается последний выход — перейти в контратаку. Он может сфабриковать факты, оправдывающие его. Чтобы сделать такую штуку, преступник должен считать себя куда ловчее полиции. Профессору нетрудно именно так и посчитать, ведь ваша профессия требует известной ловкости мышления, не правда ли?
Брэйд решительно прервал его:
— Уверяю вас, ничего подобного в моем случае не было!
— Хорошо, проф, слышу. Но давайте все же проследим дальше. Самый обычный способ подтасовки фактов, с которым мы сталкиваемся, — это когда подозреваемый выставляет себя жертвой. Вот, например, ограбили несколько квартир, и мы считаем, что грабитель — один из малых, живущих по соседству. Глядишь, ограблена квартира самого подозреваемого. Выходит, он тоже жертва и не может быть грабителем, не так ли?
— Значит, я сам испортил баллон?
— Профессор, вы знаете, как я к вам относился. А сейчас думаю, что вы именно так и сделали.
Брэйд взял манометр и спокойно спросил:
— Тогда он вам не нужен как улика?
— Это не улика.
Брэйд кивнул. Он вытер резьбу манометра и баллона мягкой тряпкой, которую окунул сначала в спирт, а потом в эфир. Затем он обдул резьбу сжатым воздухом. «Потом я сделаю это более тщательно», — подумал Брэйд и ввернул манометр в баллон, сердито постукивая гаечным ключом.
Положив ключ, Брэйд повернулся к Доуни, внимательно следившему за ним.
— Я вижу насквозь ваши психологические приемы, мистер Доуни. Вы пытаетесь создать вокруг меня видимость сети логических выводов и полагаете, что я в ней запутаюсь и со страху сделаю признание. А тогда вы будете располагать драгоценными уликами, нужными для присяжных. Этот номер не пройдет!
— Почему же?
— Потому что он может пройти только в одном случае: если подозреваемый виновен. А я невиновен. Более того, я знаю, кто убийца.
Доуни широко улыбнулся:
— Применяете психологию теперь ко мне, профессор?
— Нет, я в этих делах не мастак.
— Ладно. Так кто же убийца?
Брэйд чувствовал, что доведен до отчаяния терпеливой снисходительностью Доуни, с какой обычно разговаривают с маньяками. «Мне тоже нужны доказательства для присяжных, и я добуду их для вас. Только наблюдайте, что я буду делать».
Брэйд быстро взглянул на часы, подошел к телефону и набрал внутренний номер:
— Говорит профессор Брэйд. Вторая лабораторная работа уже почти закончилась, не так ли? Не зайдете ли вы ко мне сейчас? — Он положил трубку. Еще несколько секунд терпения, мистер Доуни.

ГЛАВА 17

 

Роберта тихо постучала в дверь, и Брэйд впустил ее. Она была в сером лабораторном халате, который был ей явно велик. Около верхнего кармана с карандашами халат был выпачкан красным, а еще где-то обесцвечен и прожжен реактивами. Она внесла с собой слабый запах лаборатории органической химии запах, который студенты вначале не любят, а потом перестают замечать. Ее лицо казалось безжизненным, а глаза беспокойно бегали.
«Бедняжка», — невольно подумал Брэйд и сказал:
— Роберта, этот джентльмен — мистер Джек Доуни.
Ее глаза на мгновение остановились на Доуни. Она прошептала:
— Очень приятно.
— Он детектив, который занимается нашим делом, — продолжал Брэйд. Веки у девушки дрогнули.
— Несчастным случаем с Ральфом. Впрочем, мистер Доуни полагает, что смерть произошла не в результате несчастного случая. Я придерживаюсь того же мнения. Это было убийство.
Ее безжизненное лицо сразу изменилось:
— Что вы говорите! — Она перевела взгляд на детектива и пристально посмотрела на него. — Я знала, что он не мог совершить этой глупой ошибки. Кто… кто убил?
— Это мы и пытаемся выяснить. И вот что. Мистер Доуни знает о вашей дружбе с Ральфом и о том, что вы ссорились.
— Ссорились? Когда?
— Роберта, сядьте, пожалуйста, — попросил Брэйд — Есть один вопрос, который я хотел бы выяснить, и полагаю, вы можете помочь.
Роберта поколебалась, затем медленно опустилась на ближайший к двери стул:
— О какой ссоре вы говорите, профессор Брэйд?
— В кафетерии.
Она казалась удивленной так же, как и Доуни, хотя последний в меньшей степени.
— Вы спорили о том, какой сорт мороженого заказать?
Роберта покачала головой.
— Совершенно не помню. Кто вам сказал? — Она смотрела то на одного, то на другого, как загнанный, испуганный зверек.
— Бармен, наблюдая, как вы спорили, определенно расслышал слово «фудж», а потом вы заказали мороженое «фудж».
Брэйд замолчал. Молчала и Роберта. Казалось, она еще больше побледнела.
— Роберта, не объясните ли вы мистеру Доуни, что бармен мог неправильно истолковать услышанное слово? Не объясните ли вы другое значение слова «фудж», то, которое обычно в ходу у студентов?
Она продолжала молчать.
— Роберта, ведь правда, я не ошибаюсь: «фудж» не только сорт мороженого, это выражение означает «слиповать», «подделать»? Вы спорили о липовых данных, а не о сорте мороженого?
— Нет… — с трудом выговорила она.
— Вчера я застал вас в лаборатории Ральфа. Вы хотели уничтожить его тетради? Спасти репутацию Ральфа?
Роберта через силу отрицательно покачала головой.
— Бесполезно отрицать, Роберта. Я тоже просмотрел его тетради. И я обнаружил фальсификацию.
— Это было не так! — воскликнула она в отчаянии. — Ральф не сознавал, что делает.
Брэйд нахмурился:
— К несчастью, Роберта, Ральф знал, что делает. Он многие месяцы занимался подтасовкой. Не защищайте его. Для подобного поступка нет оправданий.
— Говорю вам, он не понимал, что делает! Он должен был получить ученую степень и думал только об этом. Ральф был настолько уверен в своей теории, что считал лишь вопросом времени получение соответствующих данных и…
— И тем временем он подделал результаты, на которые мог опереться, если бы нужные данные не появились? Не так ли?
— Клянусь, профессор Брэйд, что он не собирался использовать эти цифры! Никогда! Я хочу сказать… — Она беспомощно вытянула руки, пытаясь жестами объяснить слова, которые не в силах была произнести. Наконец ей удалось собраться с мыслями: — Он сказал бы вам. Он пришел бы к вам еще до защиты.
— Он говорил вам, что сделает это? — спросил Брэйд. Жалость к девушке все нарастала, но он уже не мог ей помочь.
— Я знаю, что он поступил бы именно так.
Наклонившись над столом, в разговор наконец вмешался Доуни:
— Профессор, если вы не возражаете, я прерву вас на одну минутку. Мисс, можете ли вы сказать мне одну вещь? Как вам удалось узнать об этой липе? Ведь ваш приятель не рассказывал вам об этом?
— Нет. — Какое-то мгновение она смущенно смотрела на детектива. — У меня был ключ от его лаборатории. Иногда я входила, когда он не ждал меня. Один раз я подкралась к нему сзади, на цыпочках, знаете…
Доуни кивнул:
— Собирались закрыть ему глаза ладонями, или поцеловать, или что-нибудь в этом роде. Конечно, знаю. Продолжайте.
— Я видела, что он делает. Он вписывал произвольные цифры, чтобы подогнать решение уравнения. Я спросила его, зачем…
Она закрыла глаза, подавленная воспоминаниями.
— И он ответил? — спросил Доуни.
Она покачала головой:
— Нет. Он… Он ударил меня. Он вскочил со стула и ударил меня, а потом, как дикий, уставился на меня, но…
— Но вы узнали, чем он занимался?
— Да.
— Когда все это произошло?
— Недели три назад.
— И вы из-за этого ссорились в кафетерии? Вы пытались заставить его прекратить все это и начать работу сначала?
— Да.
Доуни откинулся назад и взглянул на Брэйда:
— Вы выиграли этот раунд, проф. — Он несколько оживился: — Есть еще что-нибудь на уме?
— Я не уверен… — начал было Брэйд, но в этот момент дверь в кабинет приоткрылась. Брэйд поднял глаза. В дверях стоял Кэп Энсон, держа в одной руке ключ, а в другой трость.
Старик с явным неудовольствием посмотрел на всех находившихся в кабинете и, не поздоровавшись, проворчал:
— Мы договорились о встрече, Брэйд.
— Боже мой, конечно! — с волнением взглянув на часы, воскликнул Брэйд. Было ровно пять. — Послушайте, Кэп, дайте мне десять минут, хорошо? Может быть, вы присядете, мы скоро закончим.
Брэйд встал, прошел мимо Энсона, запер дверь и потом, мягко положив руку на плечо старику, заставил его сесть.
— Это ненадолго.
Кэп Энсон многозначительно посмотрел на свои часы:
— Нам предстоит многое сделать.
Брэйд кивнул и повернулся к Роберте:
— Вопрос теперь заключается в следующем, Роберта. Как все это повлияло на ваши с Ральфом взаимоотношения? Я имею в виду все эти липовые результаты.
Энсон наклонился вперед и спросил раньше, чем кто-либо вымолвил слово:
— О каких липовых результатах идет речь?
Ответил Брэйд:
— Ральф, очевидно, подгонял свои экспериментальные данные таким образом, чтобы они соответствовали его теории. Перед вами, кстати, детектив Доуни из полиции, занимающийся расследованием. А это профессор Энсон.
Энсон не обратил никакого внимания на представление. Он спросил с озлоблением:
— Тогда к чему был весь субботний разговор о том, что вы продолжите работу этого юноши?
— Я установил это только вчера, в воскресенье, — сказал Брэйд. — Но, Роберта, вы не ответили мне. Как все случившееся повлияло на ваши взаимоотношения?
— Мы поспорили, только и всего. Я поняла, почему он был вынужден так поступать. Я знала, что он не будет… что он исправится.
— Он сам говорил это?
Роберта молчала.
— Послушайте, Роберта, вы лучше всех знали Ральфа, его подозрительность, его склонность считать, что все против него. Ну, не так ли?
— Ему пришлось многое пережить…
— Я не осуждаю его. Я пытаюсь просто констатировать факт. Вы одна из немногих, к кому он хорошо относился и кому доверял, но вот вы начинаете следить за работой Ральфа и обвиняете его. Он и в вас теперь видит тоже гонителя, врага. Понимаете, к чему я клоню?
Доуни опять прервал Брэйда:
— Слушайте, проф, вы так рассуждаете, будто хотите доказать, что парень убил эту молодую леди. Она жива, как вы можете заметить.
— Я сознаю это, — сразу же ответил Брэйд. — Но если Ральф начал думать о Роберте как о враге, он совсем не обязательно должен был ее убивать, он мог порвать с ней — вот и все.
— Нет, нет! — покачала головой Роберта.
Брэйд жестоко продолжал:
— И совсем нет ничего невероятного в том, что брошенная девушка мстит за это по-своему.
— Что вы имеете в виду? — воскликнула Роберта.
— Что вы убили Ральфа!
— Но это — безумие!
— Так вы полагаете, что кто-то другой мог убить его из-за этих липовых данных? — холодно спросил Брэйд. — Кто же другой мог знать о них? — Брэйд встал и наклонился над девушкой.
Она отпрянула:
— Нет! Не знаю!
— Вы когда-нибудь громко ссорились с ним из-за этого поздно вечером в его лаборатории?
— Да, пожалуй… однажды.
— И кто-то подслушал вас? Кто-то был рядом и все слышал?
— Никто… Я не знаю…
Кэп Энсон прервал Брэйда:
— Послушайте, зачем вы запугиваете бедную девушку?
Брэйд отмахнулся от вопроса. Он спросил еще раз:
— Кто мог слышать вас, Роберта? Кто?
— Но откуда я могу знать?
— А не он ли? — Брэйд с яростью показал пальцем на Энсона.

ГЛАВА 18

 

Энсон сердито фыркнул:
— Что такое?
Несколько мгновений в комнате можно было наблюдать своеобразную живую картину: Брэйд с вытянутым указательным пальцем, поднявший палку негодующий Энсон, готовая расплакаться Роберта и бесстрастно наблюдающий за всем Доуни.
Брэйду пришлось опустить руку. Он был испуган. Он так тщательно все рассчитал: знал, что Энсон придет точно в пять, именно к этому моменту безжалостно довел Роберту до отчаяния с тем, чтобы в момент максимального накала страстей переложить всю тяжесть вины на Энсона.
Чего он ожидал? Что Энсон растеряется и начнет бормотать признания, а Доуни получит доказательства для присяжных? Да, пожалуй, именно этого.
— Как сказал этот человек? Что такое, профессор? — переспросил Доуни.
У Брэйда сжалось сердце, но он ответил:
— Это сделал Кэп Энсон.
— Что сделал? — Энсон требовал ясности.
— Убил Ральфа. Вы убили Ральфа, Кэп!
— Клевета!
— Это правда, — подавленно промолвил Брэйд. — Вы подслушали ссору Ральфа и Роберты. Кто еще ночью бродит по коридорам? Всю жизнь у вас была такая привычка. Вы узнали, что Ральф подтасовывает результаты.
— Ваши рассуждения еще не означают, что так и было. Но даже если бы я и узнал об этом, что отсюда вытекает?
— Отсюда вытекает вот что: он был моим аспирантом, Кэп, а я — вашим. Брэйд встал и устремил пристальный взгляд на Энсона. На какое-то время важно было только происходящее между ними, когда они смотрели в глаза друг другу. Поступки Ральфа бросают тень на меня, Кэп, но от меня они, в свою очередь, отражаются на вас. Ваша репутация, ваша слава были поставлены на карту.
— Моя репутация, — начал Энсон дрожащим голосом, — в безопасности. Ничто не может ей повредить.
— Я думаю иначе. По-моему, всю свою сознательную жизнь вы хватались за свою славу обеими руками, судорожно пытались ее удержать. Вы помните, Кэп, что сказал о вас ваш любимый аспирант Кинский? Вы называли себя капитаном корабля исследований. Да, вы были капитаном, ваши ученики — командой. А в открытом море капитан имеет право распоряжаться жизнью и смертью любого из членов экипажа, не так ли, капитан?
— Не понимаю, что вы имеете в виду?
— Я имею в виду, что вы всегда хотели иметь право распоряжаться жизнью и смертью своих учеников если не сознательно, то подсознательно, иначе бы вы не лелеяли это прозвище: «Кэп» — капитан. А теперь вы узнали, что аспирант вашего аспиранта, и тем самым все еще ваш аспирант, сделал наихудшее — нарушил одну из заповедей науки, совершил единственный непростительный, единственный смертный грех. И вы осудили его на смерть. Вы считали, что вынуждены это сделать.
Его прервал Доуни, голос которого прозвучал неожиданно и поэтому заставил всех вздрогнуть:
— Вы полагаете, проф, что старик проник в лабораторию парня и подменил колбочки?
— У Кэпа ключи ко всем помещениям, — сказал Брэйд.
— А как он узнал, что делает этот аспирант? Он что, регулярно заходил туда и просматривал его записи?
— Ему незачем было это делать. Он много времени проводил в моей лаборатории. Он был здесь, например, в пятницу, когда я зашел после лекции. Он был здесь сегодня утром. Да что там говорить, он только что вошел сюда. А вторые экземпляры работы Ральфа вместе с подтасованными данными и всем остальным находятся здесь, в моем кабинете. В них Ральф тщательно описывал свои эксперименты, вплоть до заблаговременного приготовления колб. Кэпу легко было решить, что сделать, и он это сделал. Его собственная педантичность помогла ему понять и использовать педантичность Ральфа.
— Все эти заявления ничем не подтверждаются, — прервал их Энсон. — Мне не нужно отвечать на них.
В отчаянии Брэйд продолжал:
— Затем, когда он узнал, что я собираюсь продолжать работу Ральфа… — Он остановился, чтобы перевести дыхание, вынул носовой платок и вытер лоб. — Вы пытались отвлечь меня от работы Ральфа, Кэп. Вы пытались сделать это в зоопарке в субботу, когда хотели заинтересовать меня сравнительной биохимией. А когда вам это не удалось, вы и меня приговорили к смерти. Я бы опозорил вас, поэтому вы решили…
Доуни встал с еще более озабоченным выражением на своем широком лице.
— Профессор, — уговаривающим тоном начал он, — не волнуйтесь. Давайте по порядку. Говорите о парне. Говорите о парне.
Брэйд опять провел платком по лицу.
— Хорошо. Я буду говорить о парне. Приведу в доказательство один факт. Этот человек, — его палец дрожал, когда он опять показал на Энсона, — раб времени. Все преподаватели в какой-то мере такие рабы, но он в этом отношении превосходит многих. Он приходит на встречу всегда с точностью до минуты. Сегодня он пришел сюда в пять ноль-ноль…
— Я это заметил, — подтвердил Доуни.
— Мы все потакаем ему в этом и тоже приходим на встречу с точностью до минуты. Он не допускает никаких возможностей опоздания, не принимает никаких оправданий. Но в прошлый четверг я не мог прийти домой в пять часов, потому что обнаружил тело Ральфа, и остался в университете. Откуда же, Кэп, вы заранее знали, что именно в этот день наше свидание не состоится? Разве когда-нибудь до этого я хоть раз не пришел или опоздал?
— О чем вы разглагольствуете? — презрительно процедил Энсон.
— В четверг, ровно в пять часов дня, вы встретили на улице мою дочь. В тот день вы в университете не были. Никто не поставил вас в известность о происшествии. Однако вы отдали Джинни рукопись и сказали: «Передай это отцу, когда он придет». Что заставило вас предполагать, что меня нет дома?
— Что ж, вас ведь действительно не было? Или вы это отрицаете?
— Да, меня не было дома, но откуда вы это знали? Вы ведь не спрашивали Джинни, дома ли я. Вы даже не подошли к дому. Вы просто отдали девочке рукопись и сказали: «Передай это своему отцу, когда он придет». Вы знали, что меня нет. Именно в этот, единственный раз. Вы знали, что я в университете, рядом со смертью. Как вы могли знать это, Кэп?
— Не кричите, пожалуйста! — отозвался Энсон.
— Это вы устроили мне свидание со смертью! Вы знали, что Ральф Ньюфелд мертв, потому что отравили коническую колбу, предназначенную им для четверга. Вы знали, что я должен буду обнаружить тело, когда зайду сказать Ральфу «до свидания», и что я обязательно это сделаю, — ведь традицию прощаться с аспирантами я перенял от вас. Но хотя вы и знали все это, вы не смогли отказаться от своей привычки точно идти на место встречи и пришли к моему дому, чтобы отдать рукопись.
— Все это глупо. Ваша дочь сказала, что вас нет дома.
— Вы не спрашивали ее.
— Спрашивал.
— Нет, Кэп. В тот день она сказала, что вы велели ей передать мне рукопись, когда я приду домой. Вспомнив это сегодня днем, я подумал, что, возможно, она не все мне рассказала. Поэтому я позвонил в школу. Я заставил ее снова повторить мне все. Переспрашивал несколько раз. Вы не задавали ей вопроса, дома ли я. Вы были уверены. Вы знали.
Энсон посмотрел на Доуни:
— Несомненно, моим словам больше веры, чем словам ребенка. Она могла забыть. Ведь это был случайный разговор, четыре дня назад.
— Профессор Брэйд, похоже, что все так, как говорит другой профессор, сказал Доуни. — Присяжные не поверят.
— Я все разъяснил вам: побудительные причины, последовательность событий. Все сходится.
— Сходится, — согласился Доуни. — А вдруг случайно? Я, пожалуй, могу придумать историю, которая будет всех убеждать, что убийца вы, или находящаяся здесь молодая мисс, или еще кто-нибудь. Разве не гак обстоят дела в вашей химии? Разве вы не можете подвести множество различных теорий для обоснования того или другого эксперимента?
— Да, — безучастно подтвердил Брэйд.
— Только та теория верна, которую вы можете подтвердить другими экспериментами. Приятно, конечно, разрабатывать логическую цепь, но вы не представляете себе, что может сделать с ней опытный защитник, если вы ничем другим не располагаете.
Брэйд опустил голову. Он сделал все, что мог, но ничего не добился.
— Я могу, конечно, задержать профессора Энсона, — продолжал Доуни, допросить его, но это будет не очень хорошо выглядеть, если он невиновен. Он большой человек в своем деле, о нем хорошего мнения. Для того, чтобы опереться на ваши доводы, мне нужно кое-что более основательное, чем куча логического хлама. Мне надо опереться на что-то надежное, вроде вот этой штуки. — Он ударил кулаком по кислородному баллону так, что тот гулко зазвучал. Что-нибудь, на что я могу налечь и повернуть… — Он схватился за главный вентиль.
Энсон, неистово взмахнув тростью, вскочил и закричал:
— Прочь оттуда, болтливый идиот! — Его трость со свистом рассекла воздух.
Молниеносным движением Доуни поймал трость в воздухе и притянул Энсона к себе:
— Что-нибудь не в порядке с этим баллоном, профессор Энсон? — спросил он мягко.
На лице Кэпа Энсона внезапно проступила мертвенная бледность.
— Откуда вы знаете, что с этим баллоном что-то не в порядке? — переспросил Доуни.
Роберта пронзительно закричала:
— Вы отравили его! Вы отравили его! — и бросилась вперед. Брэйд схватил ее за руки.
Энсон резко повернулся лицом к девушке и хриплым голосом сказал:
— Он этого, заслужил. Он изменил науке.
— Так это вы отравили его? — спросил Доуни. — Перед вами свидетели, профессор. Не говорите необдуманно.
— Мне в первую очередь следовало бы заняться им! — Энсон показал на Брэйда и пронзительно закричал: — Бездарь! Я сказал вам на следующее утро, что убили вы, и так оно и есть. Вы были настолько глупы, что позволили ему подделывать данные! Вы сделали его смерть необходимой! Вы в ответе за все! — Его голос от дикого крика понизился до шепота, когда он сказал: — Да, я отравил Ральфа Ньюфелда, — и беспомощно опустился на стул.
Брэйд и Доуни остались одни в кабинете. Доуни вымыл руки и теперь энергично вытирал их бумажным полотенцем.
— Они будут очень строги к нему? — спросил Брэйд. Теперь, когда все неистовство момента спало, Кэп для него опять стал просто Кэпом, его учителем, почти что его отцом.
— По-моему, его не будут судить, — ответил Доуни, постучав по лбу толстым указательным пальцем.
Брэйд с грустью кивнул головой.
— Слушайте, проф, теперь мне прежде всего хочется сказать, как я рад, что мое первое мнение о вас было правильным. Жалею, что некоторое время я вам не верил.
— Ваша работа требует, чтобы вы сомневались.
— Точно. А вы сами, для любителя, проделали дьявольски хорошую сыскную работу.
— Разве? — Брэйд слабо улыбнулся.
— Несомненно. Вы разрешили эту загадку. Располагай я теми же фактами, что и вы, я тоже смог бы это сделать, но, пожалуй, не так хорошо и быстро.
Брэйд в раздумье произнес:
— Видите ли, пожалуй, я давно обо всем догадался, еще когда дочка передала мне слова Кэпа. Но я не мог заставить себя поверить. А когда я обнаружил, что кто-то смазал глицерином баллон, я опять подумал о Кэпе. И снова отбросил эту мысль. В конце концов, какой мотив может у него быть, подумал я, — только тот, что я отказался прекратить исследования Ральфа? Я не знал тогда, что ему известно о подтасовке данных, и он считает поставленной на карту репутацию всей своей жизни. Безопасность его славы! — Брэйд опустил голову.
— Когда же вас окончательно надоумило?
— Сегодня, во время лабораторных занятий. Это была мелочь. Я думал о том, как мы, преподаватели, прикованы к часам, а это всегда наводило меня на мысли о Кэпе. И когда я об этом размышлял, один студент передал свой отчет аспиранту, проводившему лабораторные занятия. Это заставило меня снова вспомнить, как Кэп передавал свою рукопись Джинни. Оставалось только поразмыслить, чтобы все встало на свои места.
— Повторяю — настоящая хорошая работа. Одно только: вы чуть все дело не испортили тем, что слишком много говорили. Знаете, что я имею в виду?
— Что?
— Здесь-то и сказался любитель. Вы хотели рассказать старику все. А зачем? Если он виновен, он и сам все знает. Понимаете? Поэтому всего говорить не надо. Вы что-то оставляете. Так, как с баллоном. Не останови я вас, вы бы и это выболтали. Тогда что?.. Подозреваемому надо рассказать только часть истории, а поскольку он знает ее целиком, то в возбуждении не сможет сориентироваться, какую часть вы ему сообщили, а какую — нет. Поняли? Тогда-то он и пойман! Так ведь и получилось, когда старик выдал себя, показав, что знает о каком-то непорядке с баллоном.
— Что ж, благодарю за науку, мистер Доуни.
Детектив пожал плечами:
— Старый профессиональный прием. Ладно, я думаю, мы теперь распрощаемся, проф. Надеюсь больше не встретиться! По делам, хочу сказать.
Брэйд рассеянно пожал протянутую ему руку и оглядел кабинет, словно никогда раньше его не видел.
— Все это заняло всего около ста часов…
— Показалось намного дольше, могу спорить?
— Будто целая жизнь…
Наклонив голову набок, Доуни спросил:
— Как вся эта история отразится на вашей работе?
— Что? Ах, да, видите ли… — Брэйд рассмеялся коротким смешком, в котором еще слышался отзвук неистовства. — Теперь мне на это наплевать! Значительную часть своей жизни я только тем и занимался, что ждал постоянной должности сидел тихонько и старался быть незаметным. Оказывается, несравненно приятнее давать отпор. Когда я дал отпор Рейнку и Фостеру, я понял, что можно сделать, когда больше нет смысла прятаться и можно позволить себе подраться!
Доуни наблюдал за ним заинтересованным взглядом исследователя человеческих взаимоотношений:
— С вашей стороны, проф, это было дьявольски хорошей потасовкой.
С неожиданной энергией Брэйд воскликнул:
— Так оно и было — все это, вместе взятое! Конечно, было. — Он сражался против всего — начиная от возможной потери работы и семьи и кончая возможностью сесть на электрический стул. Он медленно добавил:- И я победил.
— Наверняка победили, профессор.
Брэйд облегченно рассмеялся. Он подумал о Литтлби. У бедного слюнтяя свои проблемы. На его факультете оказались и убийца и жертва. По этому поводу ему еще предстоит предстать перед руководителем аспирантуры. А тому — перед президентом университета. Далее попечители, а за ними — газеты.
Вверх и вниз по лестнице — никто не в безопасности. У каждого свой дьявол, с которым приходится сражаться. Счастлив тот, у кого есть сила воли, чтобы бороться. Так, как это сделал Брэйд.
— Я сейчас пойду домой, — сказал Брэйд. — Я опять опаздываю, а Дорис должна узнать обо всем.
— Не беспокойтесь о жене. Я решил, что вы слишком взвинчены, позвонил ей и сказал, что все о'кэй. Я предупредил, что вы, возможно, запоздаете. Отправляйтесь домой. Если вы мне все же понадобитесь, я знаю, где вас найти.
— Несомненно. И большое вам спасибо, мистер Доуни.
Они еще раз обменялись рукопожатиями и вместе вышли из здания. Уже на полпути к стоянке Брэйд снова обернулся к детективу:
— И вот смешное дело, мистер Доуни, наконец-то после всех этих лет я получил постоянную должность. Неважно, что произойдет с моей работой; я утвержден на постоянную должность в том единственном месте, где это имеет значение. — Он постучал пальцем по нагрудному карману.
Брэйд с топотом сбежал по лестнице. Сейчас он не думал о том, понимает ли его детектив. Он спешил к Дорис.

ЧТО В ИМЕНИ?

Если вы думаете, что трудно раздобыть цианид калия, подумайте снова. Я держал в руке бутыль с целым фунтом. Коричневое стекло, четкая этикетка с надписью «Цианид калия ХЧ» (мне объяснили, что это означает «химически чистый»), с маленьким черепом и скрещенными косточками под ним.
Человек, которому принадлежала бутылочка, протер очки и посмотрел на меня. Профессор Гельмут Родни из университета Кармоди. Среднего роста, коренастый, с мягким подбородком, пухлыми губами, заметным животиком, копной каштановых волос и с видом полного равнодушия к тому, что я держу в руках столько яда, что им можно отравить целый полк.
Я спросил:
— Вы хотите сказать, что это просто стоит у вас на полке, профессор?
Он ответил неторопливо, как привык, очевидно, читать лекции студентам:
— Да, всегда, инспектор. Вместе с другими химикалиями, в алфавитном порядке.
Я осмотрел тесно заставленную комнату. Вдоль верхней части всех стен полки, и все заполнены бутылками, большими и маленькими.
— Это яд, — сказал я, указывая на бутылку.
— Большинство остальных тоже, — спокойно ответил он.
— Вы следите за тем, что у вас есть?
— В общем. — Он потер подбородок. — Я знаю, что у меня есть эта бутылка.
— Но, предположим, кто-нибудь войдет и наберет себе полную ложку. Сможете определить?
Профессор Родни покачал головой.
— Вероятно, нет.
— Ну, ладно, в таком случае у кого есть доступ в лабораторию? Она закрывается?
Он сказал:
— Закрывается, когда я ухожу по вечерам, если я не забуду закрыть. А днем она открыта, и я то в кабинете, то выхожу.
— Другими словами, профессор, всякий, даже человек с улицы, может выйти отсюда с цианидом, и никто не заметит.
— Боюсь, что так.
— Скажите, профессор, зачем вам столько цианида? Травить крыс?
— Доброе небо, нет! — Эта мысль, казалось, вызвала у него отвращение. — Цианид используется в органических реакциях при получении промежуточных соединений, для создания соответствующей основной среды, как катализатор…
— Понятно, понятно. А в каких еще лабораториях используется цианид?
— В большинстве, — сразу ответил он. — Даже в студенческих лабораториях. В конце концов это распространенный химикалий, его обычно используют в реакциях.
— Я бы не назвал сегодняшнее использование обычным.
Он вздохнул и ответил:
— Да, вы правы. — И задумчиво добавил: — Их называли Библиотечные Двойняшки.
Я кивнул. Причина прозвища была мне понятна. Девушки-библиотекарши были очень похожи.
Не неразличимы, конечно. У одной небольшой заостренный подбородок на круглом лице, а у другой квадратная челюсть и длинный нос. Но поставь их за библиотечным столом: у обеих медово-светлые волосы с пробором посредине. Посмотри им быстро в глаза: у обеих они голубые одинакового оттенка. Если посмотреть на них с некоторого расстояния, увидишь, что у них одинаковый рост, одинаковый размер бюстгальтера. И обе одеты в синее.
Впрочем, сейчас их смешать невозможно. Девушка с маленьким подбородком и круглым лицом умерла, наглотавшись цианида.
Первое, на что я обратил внимание, явившись со своим партнером Эдом Хэтевеем, было именно сходство. Одна девушка мертвая лежала в кресле, глаза ее открыты, одна рука свисает, под ней на полу разбитая чайная чашка, как точка под восклицательным знаком. Как оказалось, ее звали Луэлла-Мэри Буш. Вторая девушка казалась первой, возвращенной к жизни; бледная и дрожащая, она смотрела прямо перед собой и, казалось, не замечает ни полицию, ни сослуживцев. Ее звали Сьюзен Мори.
Первый мой вопрос был:
— Родственники?
Оказалось, нет. Даже не двоюродные сестры.
Я осмотрел библиотеку. Множество полок с книгами в одинаковых переплетах, потом другие полки с книгами в других одинаковых переплетах. Это тома журналов исследований. Во второй комнате полки с учебниками, монографиями и другими книгами. В глубине альков, в нем непереплетенные номера периодики в мягких серых обложках. От стены до стены длинные столы, за которыми может усесться сто человек, если занять все места. К счастью, сейчас такого не было.
Сьюзен Мори невыразительно, безжизненно рассказала нам о происшествии.
Миссис Неттлер, старший библиотекарь, пожилая женщина, ушла во второй половине дня, оставив двух девушек. Очевидно, это не было чем-то необычным.
В два часа, плюс минус пять минут, Луэлла-Мэри пошла во вторую комнату за библиотечным столом. Тут, помимо новых книг, еще не занесенных в каталог, новых журналов, ждущих переплета, и отложенных книг, ждущих своих читателей, была также небольшая плитка, чайник и все необходимое для приготовления чая.
Очевидно, чай в два часа здесь тоже обычное явление.
Я спросил:
— Луэлла-Мэри готовила чай ежедневно?
Сьюзен взглянула на меня своими голубыми глазами.
— Иногда миссис Неттлер, но обычно Лу… Луэлла-Мэри.
Когда чай был готов, Луэлла-Мэри вышла, и они вдвоем ушли во вторую комнату.
— Вдвоем? — резко спросил я. — А кто присматривал за библиотекой?
Сьюзен пожала плечами, будто удивилась, чему тут беспокоиться, и ответила:
— Нам видна дверь. Если кто-нибудь подойдет к столу, мы можем выйти.
— Кто-нибудь подходил?
— Нет. Сейчас перерыв.
Под перерывом она понимала промежуток между весенним семестром и летней сессией. В тот день я много узнал о жизни колледжей.
Мало что оставалось добавить. Чай уже дымился в чашках, сахар добавлен.
Я прервал:
— Вы обе пьете с сахаром?
Сьюзен медленно ответила:
— Да. Но сегодня в моей чашке сахара не было.
— Не было?
— Раньше она никогда не забывала. Она знала, что я пью с сахаром. Я только отхлебнула и собиралась взять сахар и сказать ей, когда…
Когда Луэлла-Мэри испустила странный приглушенный крик, уронила чашку и через минуту была мертва.
После этого Сьюзен закричала, а потом появились и мы.
Мы довольно быстро разделались с обычными делами. Сняли фотографии и отпечатки пальцев. Записали имена и адреса всех людей в здании и отпустили их по домам. Причиной смерти, очевидно, был цианид, и его источник сахарница. Были взяты образцы для официальной проверки.
В библиотеке во время убийства было шесть читателей. Пятеро студенты, выглядевшие испуганно, смущенно или болезненно, по-видимому, в зависимости от характеров. Шестой — человек средних лет, посторонний, говорит с немецким акцентом, и у него никаких связей с колледжем. Он выглядел испуганно, смущенно и болезненно — все одновременно.
Мой кореш Хэтевей увел их из библиотеки. Мы хотели, чтобы они подождали в зале общего обучения, пока мы подробней не займемся ими.
Один из студентов отделился от остальных и, не сказав ни слова, прошел мимо меня. Сьюзен подбежала к нему и схватила за руки.
— Пит, Пит.
Пит сложен, как футбольный игрок, только профиль его свидетельствовал, что он и на полмили не подходит к игровому полю. На мой вкус, он слишком красив, впрочем, я легко начинаю ревновать.
Пит смотрел мимо девушки, лицо его расползалось по швам, пока вся показная сдержанность не исчезла и на нем отразился ужас. Он спросил хрипло, задыхаясь:
— Как Лолли могла…
Сьюзен выдохнула:
— Не знаю. Не знаю.
Она по-прежнему старалась посмотреть ему в глаза.
Пит высвободился. Он так ни разу не посмотрел на Сьюзен, все оглядывался через плечо. Потом позволил Хэтевею взять себя за руку и вывести.
Я спросил:
— Приятель?
Сьюзен оторвала взгляд от уходящего студента.
— Что?
— Он ваш приятель?
Она взглянула на свои дрожащие руки.
— Мы встречаемся.
— Насколько серьезно?
Она прошептала:
— Очень серьезно.
— Другую девушку он тоже знал? Он назвал ее Лолли.
Сьюзен пожала плечами.
— Ну…
— Сформулируем так: он с ней тоже встречался?
— Иногда.
— Серьезно?
Она огрызнулась:
— Откуда мне знать?
— Ну, ну. Она к вам ревновала?
— К чему вы все это?
— Кто-то подложил цианид в сахар и добавил эту смесь в одну чашку. Предположим, Луэлла-Мэри ревновала настолько серьезно, что решила отравить вас и расчистить себе поле действий с Питом. И предположим, она по ошибке взяла не ту чашку.
Сьюзен ответила:
— Это нелепо. Луэлла-Мэри так не поступила бы.
Но губы ее сжались, глаза засверкали, а когда я слышу в голосе ненависть, я ее всегда узнаю.
В библиотеку вошел профессор Родни. Я первым встретил его в здании, и с тех пор мое отношение к нему не улучшилось.
Начал он с сообщения, что как представитель факультета он здесь старший.
Я ответил:
— Старший здесь теперь я, профессор Родни.
— На период расследования, инспектор, но я отвечаю перед деканом и собираюсь выполнять свои обязанности.
И хоть у него была не фигура аристократа, а скорее лавочника, если вы понимаете, что я хочу сказать, он умудрился посмотреть на меня так, будто мы по разные стороны микроскопа, причем он с большей стороны.
Он сказал:
— Миссис Неттлер в моем кабинете. Она, очевидно, услышала новость и сразу пришла. Она очень взволнована. Вы с ней увидитесь? — У него это прозвучало как приказ.
— Приведите ее, профессор. — Я постарался произнести это как разрешение.
Миссис Неттлер была в обычном для такой пожилой леди недоумении. Она не знала, то ли интересоваться, то ли приходить в ужас от такого близкого соседства смерти. Ужас победил, когда она заглянула во внутреннюю комнату и увидела, что осталось от чая. Тело к этому времени, конечно, уже убрали.
Она упала в кресло и заплакала.
— Я сама тут пила чай… — стонала она. — И я могла бы…
Я негромко и как мог спокойно спросил:
— Когда вы пили здесь чай, миссис Неттлер?
Она повернулась ко мне.
— Ну… сразу после часа, кажется. Помню, я предложила чашку профессору Родни. Сразу после часа, правда, профессор Родни?
Легкое раздражение появилось на полном лице Родни. Он сказал мне:
— Я пришел сразу после ленча, чтобы сверить сноски. Миссис Неттлер предложила мне чашку. Но я был слишком занят, чтобы принять ее или заметить время.
Я улыбнулся и снова повернулся к пожилой леди.
— Вы ведь пьете с сахаром, миссис Неттлер?
— Да, сэр.
— Вы положили сахар в чай?
Она кивнула и снова начала плакать.
Я немного подождал. Потом:
— Вы заметили, в каком состоянии сахарница?
— Она… она… была… — неожиданно она удивленно приподнялась. Она была пуста, и я сама наполнила ее. У меня двухфунтовый пакет гранулированного сахара, и я помню, что сказала себе: когда мне нужен чай, сахара никогда нет, и нужно сказать девушкам…
Может, подействовало упоминание девушек во множественном числе. Она снова расплакалась.
Я кивнул Хэтевею, чтобы он ее увел.
Очевидно, между часом и двумя кто-то опустошил сахарницу и потом заполнил ее сахаром с приправой — очень аккуратно рассчитанной приправой.
Может быть, появление миссис Неттлер напомнило Сьюзен ее обязанности библиотекаря, потому что когда Хэтевей вернулся и вытащил сигару — спичку он уже зажег, — девушка сказала:
— В библиотеке не курят, сэр.
Хэтевей так удивился, что задул спичку и вернул сигару в карман.
Затем девушка подошла к одному из столов и потянулась к большому раскрытому тому.
Хэтевей опередил ее.
— Что вы собираетесь делать, мисс?
Сьюзен очень удивилась.
— Поставить ее на полку.
— Зачем? Что это? — Он посмотрел на раскрытую страницу. К этому времени я тоже подошел. Посмотрел через его плечо.
Язык немецкий. Я не читаю по-немецки, но узнаю, когда вижу. Шрифт мелкий, и на странице в основном геометрические фигуры с приписанными в различных местах буквами. Я достаточно знаю, чтобы понять, что это химические формулы.
Я заложил пальцем страницу, закрыл книгу и посмотрел на корешок. Там было написано: «Beilstein — Organische Chemie — Band V1 — System Nummer 499–608».  Я снова открыл страницу. Страница 233; первое же слово даст вам представление о ее содержании: 4-хлор-4-бром-2-нитродифениламин С12-Н7-О3-N-Сl-Br.
Хэтевей старательно все это записывал.
Профессор Родни тоже подошел к столу, таким образом собрались все четверо.
Профессор сказал холодным голосом, как будто стоял на лекторской платформе с мелом в одной руке и указкой в другой:
— Это том Бейлштейна (Он произнес Байлштайн). Энциклопедия органических соединений. В ней их свыше ста тысяч.
— В этой книге? — спросил Хэтевей.
— Это только один из более чем шестидесяти основных и дополнительных томов. Грандиозный немецкий труд, который сейчас основательно устарел, во-первых, потому что органическая химия развивается все более быстрыми темпами, во-вторых, из-за вмешательства политики и войн. Но даже и так ничего хотя бы близкого по полезности на английском нет. Любому исследователю в области органической химии эти тома абсолютно необходимы.
Говоря это, профессор любовно похлопал книгу по переплету.
— Прежде чем иметь дело с незнакомым соединением, — сказал он, полезно заглянуть в Бейлштейна. Он даст метод получения, свойства, ссылки и так далее. Это начальный пункт всякого исследования. Различные соединения перечислены в соответствии с логической системой, ясной, но не очевидной. Я сам в своем курсе органической химии несколько лекций посвящаю тому, как найти нужное соединение в этих шестидесяти томах.
Не знаю, как долго он еще бы продолжал, но я здесь не для того, чтобы слушать курс органической химии. Пора переходить к делу. Я резко сказал:
— Профессор, я хочу поговорить с вами в вашей лаборатории.
Я полагал, что цианид хранят в сейфе, что каждый грамм его на учете, что тем, кто хочет его получить, нужно расписаться. И считал, что существует какой-то способ получить его незаконно. Его нам и нужно отыскать.
И вот я стою с фунтом цианида в руках и знанием, что любой может попросить его или даже взять без спроса.
Профессор задумчиво сказал:
— Их называли «Библиотечные Двойняшки».
Я кивнул.
— Да?
— Но это лишь доказывает, насколько поверхностно судит большинство людей. В них ничего общего не было, кроме случайного совпадения цвета волос и глаз. Что произошло в библиотеке, инспектор?
Я кратко передал ему рассказ Сьюзен, при этом наблюдая за ним.
Он покачал головой.
— Полагаю, вы считаете, что погибшая девушка замышляла убийство.
Мои предположения не для огласки в данный момент. Я сказал:
— А вы?
— Нет. Она на это не способна. Она прекрасно относилась к своим обязанностям. И зачем ей это?
— Тут есть студент, — сказал я. — Его зовут Пит.
— Питер ван Норден, — сразу сказал он. — Относительно неплохой студент, но не очень перспективный.
— Девушки смотрят на это по-другому, профессор. Обе библиотекарши очевидно интересовались им. Сьюзен могла преуспеть больше, и Луэлла-Мэри решила перейти к прямым действиям.
— А потом взяла не ту чашку?
— Люди под стрессом поступают странно.
— Не настолько странно, — сказал он. — Одна чашка была без сахара, так что убийца не стал рисковать. Даже если она перепутала чашки, то сразу бы ощутила сладость во рту. И не получила бы смертельную дозу.
Я сухо ответил:
— Обычно обе девушки пили чай с сахаром. Погибшая привыкла к сладкому чаю. В возбуждении она не обратила внимания на привычную сладость.
— Я в это не верю.
— А какова альтернатива, профессор? Яд подмешали в сахар после того, как в час миссис Неттлер пила чай. Могла это сделать миссис Неттлер?
Он пристально посмотрел на меня.
— А мотив?
Я пожал плечами.
— Боялась, что девушки вытеснят ее с ее места.
— Вздор. До начала семестра она уходит на пенсию.
— Вы тоже были здесь, профессор, — негромко сказал я.
К моему удивлению, он принял это спокойно.
— Мотив? — спросил он.
— Вы не настолько стары, чтобы не заинтересоваться Луэллой-Мэри, профессор. Допустим, она угрожала сообщить декану о каких-нибудь ваших словах или действиях.
Профессор горько улыбнулся.
— Как я смог бы организовать, чтобы цианид взяла нужная девушка? Почему одна чашка осталась без сахара? Я мог подмешать яд в сахар, но не я готовил чай.
Мое мнение о профессоре Родни начало меняться. Он не побеспокоился проявить негодование или изобразить шок. Просто указал на логические слабости моих слов. И мне это понравилось.
Я спросил:
— Что же, по-вашему, произошло?
Он ответил:
— Зеркальное отражение. Наоборот. Я считаю, что выжившая изложила все наоборот. Предположим, Луэлла-Мэри победила с парнем, а Сьюзен это не понравилось, а не наоборот. Предположим, Сьюзен на этот раз готовила чай, а Луэлла-Мэри находилась за библиотечным столом, а не наоборот. В таком случае девушка, которая готовила чай, взяла нужную чашку и осталась живой. Все становится логичным, а не нелепо невероятным.
Это на меня подействовало. Этот парень пришел к тем же заключениям, что и я, так что в конце концов он мне понравился. У меня привычка: мне нравятся парни, которые со мной согласны. Вероятно, таковы все homo sapiens.
Я сказал:
— Это нужно доказать так, чтобы не оставалось никаких сомнений. Каким образом? Я пришел, надеясь, что у кого-то есть доступ к цианиду, а у остальных нет. Это отпадает. Все имеют доступ. Что же теперь?
Профессор ответил:
— Проверьте, какая девушка действительно находилась за столом в два часа, когда готовился чай.
Мне стало ясно, что профессор читает детективные романы и верит в свидетельские показания. Я не верю, тем не менее я встал.
— Хорошо, профессор. Я этим займусь.
Профессор тоже встал. Он настойчиво спросил:
— Я могу присутствовать?
Я задумался.
— Зачем? Ваша ответственность перед деканом?
— Некоторым образом. Мне бы хотелось, чтобы все кончилось быстро и ясно.
— Ну, пошли, если вы считаете, что можете помочь.
Эд Хэтевей ждал меня. Он сидел в пустой библиотеке.
— Я понял, — сказал он.
— Что понял?
— Что случилось. Вывел дедуктивным способом.
— Да?
Он не обращал внимания на профессора Родни.
— Цианид подложен. Кем? Парнем за этим столом, чужаком, тем, что с акцентом — как-там-его-зовут?
Он начал перебирать стопку карточек, на которых записал информацию о всех свидетелях.
Я понял, кого он имеет в виду, и сказал:
— Ладно, неважно, как его зовут. Что в имени? Продолжай, — и это показывает, что я могу быть таким же тупым, как и все остальные.
— Ну, ладно, Иностранец принес цианид в маленьком конверте. И приклеил его к странице книги «Органише…» как там дальше?
Мы с профессором кивнули.
Хэтевей продолжал:
— Он немец, и книга на немецком. Он, вероятно, знаком с ней. Он оставил конверт на странице с заранее выбранной формулой. Профессор сказал, что есть способ отыскать любую формулу, нужно только знать как. Правда, профессор?
— Правда, — холодно ответил профессор.
— Хорошо. Библиотекарша тоже знает формулу, поэтому легко нашла страницу. Взяла цианид и использовала его для чая. В возбуждении она забыла закрыть книгу…
Я сказал:
— Послушай, Хэтевей. Зачем этому маленькому типу все это делать? По какой причине он здесь оказался?
— Говорит, что он меховщик и читает о репеллентах и инсектицидах. С молью бороться. Ну разве не выдумка? Когда-нибудь слышал подобный вздор?
— Конечно, — ответил я, — твоя теория. Послушай, никому не нужно прятать цианид в книгу. Не нужно искать формулу или страницу, если заложен конверт с порошком. Всякий, кто возьмет этот том, сразу его на этой странице раскроет. Ничего себе укрытие!
Хэтевей начал выглядеть по-дурацки.
Я безжалостно продолжал:
— К тому же цианид не нужно проносить снаружи. Он здесь тоннами. Можно готовить снежную горку. Всякий может свободно взять целый фунт.
— Что?
— Спроси профессора.
Глаза Хэтевея расширились, он порылся в кармане и вытащил конверт.
— А что мне делать с этим?
— Что это?
Он достал из него печатную страницу с немецким текстом и сказал:
— Это страница из немецкого тома, на которой…
Профессор Родни вдруг покраснел.
— Вы вырвали страницу из Бейлштейна?
Он закричал, страшно удивив меня. Не подумал бы, что он способен закричать.
Хэтевей сказал:
— Я думал, мы проверим слюну на скотче; и, может, на странице сохранилось немного цианида.
— Отдайте! — закричал профессор. — Вы невежественный дурак!
Он разгладил страницу и посмотрел с обеих сторон, чтобы убедиться, что печать не стерлась.
— Вандал! — сказал он, и я уверен, что в этот момент он способен был с легкой душой убить Хэтевея.
Профессор Родни может быть совершенно уверен в вине Сьюзен. Я, кстати, тоже. Тем не менее только уверенность нельзя выносить на суд. Нужны доказательства.
Не веря в свидетелей, я решил попытаться воспользоваться слабостью предполагаемого преступника.
Я подвергну ее перекрестному допросу перед свидетелями, и если не смогу ничего добиться словами, нервы могут ее выдать.
По внешности я не мог судить, насколько это вероятно. Сьюзен Мори сидела за своим столом, сжав руки, глаза у нее были холодные, кожа вокруг ноздрей натянута.
Первым вошел маленький немец меховщик, выглядел он очень встревоженно.
— Я ничего не сделал, — начал он. — Пожалуйста, у меня дела. Долго ли мне здесь еще оставаться?
Хэтевей уже записал его имя и основные данные, я не стал повторяться и сразу перешел к делу.
— Вы пришли сюда незадолго до двух, верно?
— Да. Хотел узнать о средстве от моли…
— Хорошо. Придя, вы подошли к столу. Верно?
— Да. Я сказал свою фамилию, откуда я и что мне нужно…
— Кому сказали? — Это ключевой вопрос.
Маленький человек смотрел на меня. У него курчавые волосы и западающие губы, как будто он беззубый, но это только видимость, потому что во время разговора ясно видны мелкие желтые зубы. Он сказал:
— Ей. Я сказал ей. Девушке, которая сидит тут.
— Верно, — без всякого выражения подтвердила Сьюзен. — Он говорил со мной.
Профессор Родни смотрел на нее с выражением крайнего отвращения. Мне пришло в голову, что его желание побыстрее решить дело не настолько идеалистично: за ним может скрываться личный интерес. Но это не мое дело.
Я спросил меховщика:
— Вы уверены, что это та  девушка?
Он ответил:
— Да. Я сказал ей свою фамилию и свое дело, и она улыбнулась. Объяснила, где найти книги об инсектицидах. Когда я отходил, оттуда вышла вторая девушка.
— Хорошо! — сказал я немедленно. — Вот фотография второй девушки. Скажите, вы разговаривали с девушкой за столом и вышла та, что на фотографии. Или вы разговаривали с девушкой на фотографии, а другая вышла из той комнаты?
Он долго смотрел на девушку, потом на фотографию, потом на меня.
— Они одинаковые.
Я выругался про себя. Легкая улыбка пробежала по губам Сьюзен, задержалась на мгновение перед тем, как исчезнуть. Должно быть, она на это рассчитывала. Перерыв между семестрами. Вряд ли кто будет в библиотеке. Никто не обратит внимания на библиотекарш, привычных, как книжные полки. А если кто и посмотрит, то даже под присягой не скажет, кто из Библиотечных Двойняшек это был.
Теперь я знал , что она виновна, но это мне ничего не давало.
Я спросил:
— Ну, так которая?
Он ответил, стараясь побыстрее закончить допрос:
— Я говорил с ней, с девушкой, которая сидит здесь за столом.
— Верно, — спокойно подтвердила Сьюзен.
Мои надежды, что ее подведут нервы, не оправдывались.
Я спросил меховщика:
— Вы подтвердите это под присягой?
Он немедленно ответил:
— Нет.
— Хорошо. Хэтевей, уведи его. Отпусти домой.
Профессор Родни коснулся моего локтя. Он прошептал:
— Она не из тех, кто улыбается беспокоящему незнакомцу. За столом была Луэлла-Мэри.
Я пожал плечами. Представил себе, как докладываю это доказательство комиссару.
Четверо студентов оказались пустым номером и отняли немного времени. Все они занимались исследованиями, знали, какие книги им нужны, на каких полках они стоят. Прошли прямо к ним, не задерживаясь у стола. Никто не мог сказать, Сьюзен или Луэлла-Мэри была за столом в определенное время. Никто даже не поднимал головы от книг, прежде чем их всех не поднял крик.
Пятым был Питер ван Норден. Он не отрывал взгляда от большого пальца на правой руке — пальца с искусанным ногтем. И не смотрел на Сьюзен, когда вошел.
Я дал ему возможность немного посидеть и успокоиться.
Наконец я сказал:
— Что вы здесь делаете в это время года? Я понял, что сейчас перерыв между семестрами.
Он ответил:
— В следующем месяце я сдаю квалификацию. Готовился. Квалификационный экзамен. Если сдам, смогу заняться подготовкой к докторской диссертации.
Я сказал:
— Я полагаю, вы подходили к столу, когда пришли.
Он то-то пробормотал.
— Что?
Он ответил так тихо, что вряд ли это можно считать улучшением:
— Нет. Не думаю, чтобы я подходил к столу.
— Не думаете ?
— Я не подходил.
Я сказал:
— Разве это не странно? Я понял, что вы были в хороших отношениях и с Луэллой-Мэри, и с Сьюзен. Вы не поздоровались с ними?
— Я беспокоился. Думал о предстоящем экзамене. Хотел заниматься. Я…
— Значит вы даже не поздоровались? — Я взглянул на Сьюзен, чтобы увидеть, как она это воспринимает. Она побледнела, но, может, мне просто показалось.
Я спросил:
— Правда ли, что вы практически были помолвлены с одной из них?
Он с деланным негодованием посмотрел на меня.
— Нет ! Я не могу заключать помолвку до получения степени. Кто вам сказал, что я был помолвлен?
— Я сказал: практически помолвлены.
— Нет ! Ну, было несколько свиданий. Ну и что? Что такое одно-два свидания?
Я успокаивающе спросил:
— Послушайте, Пит, которая из них была ваша девушка?
— Говорю вам: ничего подобного не было.
Он так решительно умывал руки от всего этого дела, будто старался заковаться в невидимую броню.
— Ну как? — неожиданно спросил я у Сьюзен. — Он подходил к вашему столу?
— Помахал рукой, проходя, — ответила она.
— Правда, Пит?
— Не помню, — мрачно ответил он. — Может быть. Ну и что?
— Ничего, — ответил я. Внутренне я пожелал Сьюзен насладиться своим достижением. Если она убила ради этого молодца, то сделала это зря. Мне стало ясно, что отныне он будет стараться избегать ее, даже если она выпадет со второго этажа прямо ему на голову.
Сьюзен, должно быть, тоже поняла это. По взгляду, который она бросила на Питера ван Нордена, я зачислил его во второго кандидата на цианид если она останется на свободе; а похоже, что останется.
Я кивнул Хэтевею, чтобы он его увел. Вставая, Хэтевей спросил:
— Эй, вы пользовались этими книгами? — И он показал на полки, где от пола до потолка стояли свыше шестидесяти томов энциклопедии органической химии.
Парень оглянулся через плечо и с искренним удивлением ответил:
— Конечно. Обязательно. Боже, неужели нельзя заглянуть в том Бейл…
— Все в порядке, — заверил я его. — Иди, Эд.
Эд Хэтевей нахмурился и вывел парня. Он не терпит, когда его теории не оправдываются.
Было уже около шести, и я не видел, что еще можно сделать. Получается, показания Сьюзен и больше ничего. Если бы она была рецидивистом с прошлым, мы могли бы извлечь из нее правду одним из нескольких способов, эффективных, но довольно скучных. В данном случае эта процедура казалась неразумной.
Я повернулся к профессору, собираясь сказать ему об этом, но он смотрел на карточки Хэтевея. Вернее, на одну из них, которую держал в руке. Знаете, часто говорят, что руки у людей дрожат от возбуждения, но видеть это приходится не часто. Но руки Родни тряслись, тряслись, как язычок старомодного будильника.
Он откашлялся.
— Позвольте мне задать ей вопрос. Позвольте мне…
Я посмотрел на него, потом снова сел.
— Давайте, — сказал я. Терять мне было нечего.
Он посмотрел на девушку и положил карточку на стол, пустой стороной вверх.
Потрясенно сказал:
— Мисс Мори?
Он как будто сознательно не назвал ее по имени.
Она смотрела на него. Мне показалось на мгновение, что она нервничает, но это тут же прошло, она по-прежнему была спокойна.
— Да, профессор?
Профессор сказал:
— Мисс Мори, вы улыбнулись, когда меховщик объяснил вам свое дело. Почему?
— Я уже говорила, профессор Родни. Хотела быть любезной.
— Но, может, было что-то странное в его словах Что-то забавное?
— Я просто старалась проявить любезность, — настаивала она.
— Может, вам показалась забавной его фамилия, мисс Мори?
— Вовсе нет, — равнодушно ответила она.
— Ну, что ж, до сих пор никто не упоминал его фамилию. Я сам ее не знал, пока не посмотрел карточку. — И вдруг с сильным чувством он воскликнул: — Как его фамилия, мисс Мори?
Она помолчала, прежде чем ответить.
— Не помню.
— Не помните ? Он ведь вам ее назвал?
Теперь в голосе ее звучало напряжение.
— Ну и что? Просто фамилия. После всего случившегося вы хотите, чтобы я запомнила какую-то иностранную фамилию, которую слышу впервые.
— Значит, это была иностранная фамилия?
Она увильнула от ловушки.
— Не помню. Кажется, это была типично немецкая фамилия, но не помню. Все равно что Джон Смит.
Должен признаться, я не понимал, к чему ведет профессор. Я спросил:
— Что вы хотите доказать, профессор Родни?
— Я стараюсь доказать, — напряженно ответил он, — в сущности, я уже доказал, что Луэлла-Мэри, погибшая девушка, сидела за столом, когда пришел меховщик. Он назвал свою фамилию Луэлле-Мэри, и она соответственно улыбнулась. А выходила из внутренней комнаты мисс Мори. Именно мисс Мори только что кончила готовить чай и добавлять отраву.
— Вы основываетесь на том, что я не могу вспомнить фамилию этого человека! — взвизгнула Сьюзен Мори. — Это нелепо.
— Нет, — ответил профессор. — Если бы вы были за столом, вы бы запомнили его фамилию. Вам невозможно  было бы забыть ее. Если  вы были за столом. — Теперь он держал в руке карточку Хэтевея. И сказал: — Имя меховщика Эрнст, а фамилия Бейлштейн. Его фамилия Бейлштейн !
Сьюзен как будто ударили в живот. Она побледнела, как порошок талька.
Профессор напряженно продолжал:
— Ни один работник химической библиотеки не может забыть фамилию человека, который заявляет, что его зовут Бейлштейн. Ежедневно тут десятки раз упоминается шестидесятитомная энциклопедия, и обычно ее называют просто «Бейлштейн». Это все равно что Матушка Гусыня, что Джордж Вашингтон, что Христофор Колумб. Для нее эта фамилия должна быть привычней всех других.
— Если эта девушка утверждает, что забыла фамилию, это доказывает, что она ее никогда не слышала. А не слышала потому, что ее не было за столом.
Я встал и мрачно спросил:
— Ну, мисс Мори, — я тоже сознательно не назвал ее по имени, — что вы на это скажете?
Она истерически закричала. Через полчаса она созналась.


 Бейлштейн. Органическая химия, том 6, системные номера 499–608, (нем.)

Космические течения

ПРОЛОГ. ГОД НАЗАД

 

Человек с Земли пришел к решению. Решение зарождалось медленно, но было твердым.
Вот уже несколько недель он не чувствовал надежной кабины своего корабля, не видел холодной черноты пространства вокруг. Сначала он хотел сделать быстрое сообщение в Межзвездное Космоаналитическое Бюро и вернуться в космос. Но его задерживали здесь. Это было почти как тюрьма.
Он допил чай и взглянул на человека по другую сторону стола:
— Я не останусь здесь дольше!
Другой человек пришел к решению. Оно зарождалось медленно, но было твердым.
Нужно время, нужно много времени. Ответа на первые письма нет. Значит, он не должен выпускать из рук человека с Земли. Он потрогал гладкий стержень у себя в кармане.
— Вы не понимаете всей щекотливости проблемы.
— Речь идет об уничтожении целой планеты, — возразил землянин. — И потому я хочу, чтобы вы передали подробности по всему Сарку, всем обитателям.
— Мы не можем. Это вызовет панику.
— Но раньше вы говорили, что можете.
— Я обдумал все. Теперь мне стало ясно: это невозможно.
— А представитель МКБ — он все еще не прибыл? — помолчав, спросил землянин.
— Нет. Они заняты организацией нужных мер. Еще день-два…
— Опять день-два! Неужели они настолько заняты, что не могут уделить мне ни минуты? Они даже не видели моих расчетов!
— Я предлагал вам передать им эти расчеты. Вы не согласились.
— И не соглашусь. Они могут прийти ко мне, или я к ним. Вы не верите мне. Не верите, что Флорина будет уничтожена.
— Я верю. Вы зря горячитесь.
— Да, горячусь. Что в этом удивительного? Или вы только и думаете, что на меня, бедняжку, космос подействовал? По-вашему, я сумасшедший?
— Чепуха!
— Не притворяйтесь: вы так думаете. Вот почему я хочу видеть кого-нибудь из МКБ. Они увидят, сумасшедший я или нет!
— Вам сейчас нехорошо. Я помогу вам.
— Нет, не поможете! — истерически вскричал землянин. — Я сейчас уйду. Если вы хотите остановить меня, то убейте! Только вы не посмеете. Кровь всего населения Флорины падет на вас, если вы меня убьете!
— Я не убью вас!
— Вы меня свяжете. Вы запрете меня здесь! Вот чего вам хочется! А что вы будете делать, когда МКБ начнет искать меня? Мне полагается регулярно отсылать сообщения, как вам известно.
— Бюро знает, что вы в безопасности, у меня.
— Знает? А знает ли оно, опустился ли я вообще на планету или нет? Получены ли мои первые сообщения? — Голова у него кружилась, тело начало цепенеть.
Его собеседник встал. Он медленно обошел большой стол, направляясь к землянину.
Слова прозвучали необыкновенно ласково:
— Ради вашего же блага.
Из кармана появился черный стержень. Землянин прохрипел:
— Психозонд!
Он попытался встать, но едва смог пошевелиться.
Сквозь сведенные судорогой зубы он прохрипел:
— Зелье!
— Зелье, — согласился другой. — Послушайте, я не причиню вам вреда. Но вы так возбуждены и встревожены. Я удалю тревогу. Только тревогу.
Землянин уже не мог говорить. Мог только сидеть. Только тупо думать: «Великий Космос, меня опоили». Ему хотелось закричать, убежать, но он не мог.
Другой уже подошел к нему. Он стоял, глядя на него сверху вниз. Землянин взглянул снизу вверх. Глазные яблоки у него еще двигались.
Психозонд был автоматическим прибором. Нужно было только присоединить его концы к соответствующим точкам на черепе и он начинал действовать. Землянин смотрел в ужасе, пока мышцы глаз у него не одеревенели. Он даже не почувствовал, как острые, тонкие проволочки впивались в черепные швы.
Молча, мысленно он вопил:
«Нет, вы не понимаете! Это целый мир, населенный людьми! Разве вы не видите, что нельзя рисковать жизнью сотен миллионов людей?»
Слова другого доносились глухо, удаляясь в какой-то тоннель, длинный и черный:
— Вам не будет больно. Через час вам станет хорошо, совсем хорошо. Вы вместе со мной посмеетесь над этим.
Мрак опустился и окутал все. Полностью он так и не развеялся никогда. Понадобился год, чтобы завеса поднялась хоть отчасти.

НАЙДЕНЫШ

 

Рик вскочил. Он дрожал так, что должен был прислониться головой к голой молочно-белой стене.
— Я вспомнил!
Шум жующих челюстей затих. Лица у всех были одинаково чистые, одинаково бритые, лоснящиеся и белые в тусклом свечении стен. В глазах не было интереса, только рефлекторное внимание, возбужденное внезапным, неожиданным возгласом.
Рик закричал снова:
— Я вспомнил свою работу! У меня была работа!
Кто-то крикнул ему:
— Замолчи!
Кто-то добавил:
— Сядь!
Лица отвернулись, жевание возобновилось. Рик тупо смотрел вдоль стола. Он услышал слова «сумасшедший Рик», увидел пожатие плеч. Увидел палец, покрутившийся у виска. Все это не значило для него ничего.
Он медленно сел. Снова взял ложку с острым краем и с зубцами на переднем конце, так что ею можно было одинаково неуклюже хлебать, резать и протыкать. Для раба с плантацией этого было достаточно. Он повернул ложку и уставился на свой номер, выбитый на ее ручке. У всех прочих, кроме номеров, были и имена. А у него кличка — Рик. На жаргоне плантаций это означало что-то вроде идиота.
Но, может быть, теперь он будет вспоминать все больше и больше. Впервые с тех пор, как он появился на фабрике, он вспомнил нечто бывшее до того. Если бы только подумать!..
Когда он шел вечером с фабрики, его догнала Валона Марч.
— Я слышала, за завтраком была какая-то неприятность?
Рик пробормотал:
— Ничего не было, Лона.
Она настаивала:
— Я слышала, ты вспомнил что-то. Верно, Рик?
Она тоже называла его Риком. А он изо всех сил старался вспомнить свое имя. Однажды Валона раздобыла рваную адресную книгу и прочла из нее все имена. Ни одно не показалось ему более знакомым, чем другие.
Он взглянул ей прямо в лицо и сказал:
— Я должен бросить фабрику.
Валона нахмурилась:
— Не знаю, сможешь ли ты. Это нехорошо.
— Я должен вспомнить побольше о себе.
Валона облизнула пересохшие губы:
— Не знаю, нужно ли это.
Рик отвернулся. Это она устроила его на фабрику и спасла жизнь. Но все-таки он должен…
— Опять головные боли?
— Нет. Я действительно вспомнил что-то. Вспомнил, какая работа была у меня раньше… Поедем в поля, Лона.
— Уже поздно.
— Прошу тебя! Только за черту поселка.
…Через полчаса они свернули с шоссе на извилистую, плотно усыпанную песком дорогу. Молчание было тяжелым, и Валона почувствовала, как ее охватывает страх.
Что если Рик покинет ее? Во многих отношениях он еще походил на ребенка. Но, прежде чем его лишили разума, он был, конечно, образованным человеком. Образованным и очень важным.
В свое время она испугалась при первых его словах. Они прозвучали так неожиданно и странно после долгих несвязных жалоб на головную боль. Уже тогда Лона боялась, что он может вспомнить слишком много и бросить ее. Она была только Валоной Марч, по прозвищу Большая Лона. Крупная, большеногая девушка с красными от работы руками. Девушка, которой никогда не найти мужа. Она лишь смотрела с тупой досадой на парней. Она была слишком крупная, чтобы хихикать и подмигивать им. У всех других женщин один за другим появлялись дети, а она могла только протискиваться к ним, чтобы взглянуть на красное, безволосое существо с зажмуренными глазками и резиновым ротиком.
Но вот в ее жизни появился Рик — своего рода младенец. Его нужно было кормить, окружать заботами, выносить на солнце, убаюкивать, когда головная боль терзала его, защищать.
А ее кулаков боялись даже взрослые.
В тот день, когда она впервые привела Рика работать на фабрику, она одним ударом свалила своего мастера, который сказал о них какую-то непристойность.
Поэтому ей хотелось, чтобы Рик перестал вспоминать. Она знала, что ничего не может предложить ему: с ее стороны было эгоизмом желать, чтобы он навсегда оставался беспомощным и умалишенным. Просто она никому еще не была нужна до такой степени. Просто она боялась вернуться в одиночество.
Она спросила:
— Ты уверен, что вспоминаешь, Рик?
— Да. Я могу доверять своим воспоминаниям, Лона, когда они возвращаются. Ты это знаешь. Например: ты не учила меня говорить. Я сам вспомнил. Верно? А теперь я вспоминаю, каким я был раньше. У меня должно было быть это «раньше», Лона!
«Должно было». При этой мысли у нее стало тяжело на сердце. Это было другое «раньше», другой мир. Она знала это, потому что единственным словом, которого он не мог вспомнить, было слово «кырт». Ей, Лоне, пришлось учить его слову, обозначавшему на Флорине то, что важнее всего в мире.
— Что ты вспоминаешь? — спросила она.
Возбуждение Рика вдруг упало. Он заколебался.
— Это не очень понятно, Лона. Только то, что у меня была работа, и я знаю какая. По крайней мере знаю отчасти. Я анализировал Ничто.
Она никогда в жизни не слышала слова «анализировал» и все же спросила:
— Но, Рик, что это может быть за работа: а-на-ли-зи-ро-вать ничего? Это не работа!
— Я не говорил «ничего». Я сказал: анализировал Ничто. С большого «Н».
— Разве это не одно и то же?
— Нет, конечно. — Он глубоко вздохнул. — Но боюсь, что не смогу объяснить тебе. Это все, что я вспомнил. Но я чувствую, какая это была важная работа. Не может быть, чтобы я был преступником!
Это уже было, когда он впервые заговорил. Заговорил так внезапно, что испугал ее. Она не посмела посоветоваться даже с Резидентом. В ближайший свободный день Лона повезла Рика в город к доктору.
После обследования доктор вышел к ней.
— Когда ты встретила этого человека?
Она рассказала ему, очень осторожно, без всяких подробностей, ничего не сказав ни о Резиденте, ни о патрульных.
— Значит, ты ничего не знаешь о нем?
— О том, что было раньше, — ничего.
— Этот человек был подвергнут психозондированию. Ты знаешь, что это такое?
Сначала она покачала головой, потом прошептала тихо:
— Это то, что делают с сумасшедшими, доктор?
— И с преступниками. Чтобы излечить рассудок или изменить в нем то, что заставляет их красть и убивать.
— Но Рик никогда ничего не крал, — растерялась Лона.
— Откуда ты знаешь, что он делал до того, как ты его встретила? Сейчас это очень трудно выяснить. Зондирование было глубокое и грубое. Неизвестно, какая часть разума удалена полностью, а какая только затуманена шоком. Его нужно держать под наблюдением.
— Нет, нет! Он останется со мной! Я хорошо забочусь о нем, доктор!
Он нахмурился, но заговорил еще ласковее:
— Да, но я и думал о тебе, девушка. Может быть, из него удалено не все злое. Не хочешь же ты, чтобы когда-нибудь он обидел тебя.
В эту минуту сестра привела Рика, успокаивая его ласковым воркованием, как младенца. Рик приложил руку к голове и глядел бессмысленно, пока его взгляд не остановился на Валоне. Он протянул к ней руки и слабо вскрикнул:
— Лона!
Они кинулась к нему, крепко обняла, прижимая его голову к своему плечу. Потом посмотрела на доктора.
— Он никогда, ни за что не обидит меня.
— И все-таки о нем нужно сообщить. Не знаю, как ему удалось ускользнуть из-под надзора в таком состоянии.
— Значит, его отнимут у меня, доктор?
— Боюсь, что да. Таков закон.
Весь обратный путь она ехала тяжело и слепо, в отчаянии прижимая Рика к себе.
Через неделю по гипервидео было известие об одном докторе, погибшем в катастрофе, когда прервался один из местных электрических лучей. Имя показалось ей знакомым, и ночью в своей комнате она сравнивала его с записанным на бумажке. Имена совпадали.
Позже, когда Рик стал понимать больше, она рассказала ему о том, что говорил доктор, и посоветовала оставаться в поселке, если он хочет быть в безопасности…
— Я не мог быть преступником, — повторил Рик, — если у меня была такая важная работа! Надо уйти. Другого пути нет. Я должен бросить фабрику и поселок и узнать о себе побольше.
— Рик! Это опасно! Если даже ты анализировал Ничто, почему это важно настолько, чтобы тебе узнавать больше?
— Потому что я вспомнил еще кое-что.
— Что, что ты вспомнил?
— Не скажу, — прошептал Рик.
— Ты должен сказать кому-нибудь. Иначе опять забудешь.
Он схватил ее за руку.
— Это верно. Ты никому не скажешь, правда, Лона? Ты будешь моей памятью на случай, если я забуду?
— Конечно, Рик.
Рик огляделся. Мир был прекрасен. Валона как-то рассказала ему, что в Верхнем Городе, в нескольких милях над ним, есть огромная светящаяся надпись:

ФЛОРИНА — САМАЯ ПРЕКРАСНАЯ ПЛАНЕТА В ГАЛАКТИКЕ

И сейчас, оглядываясь, он мог поверить этому.
— То, что я вспомнил, ужасно. Но когда я вспоминаю, то всегда правильно. Это мне припомнилось в конце дня.
— Да?
Он в ужасе пристально смотрел на нее:
— Все на этой планете должны погибнуть. Все, кто живет на Флорине.
Мирлин Теренс доставал книгу-фильм с полки, когда к нему позвонили. Резидент неторопливо подошел к двери, на ходу заглаживая верхний разрез рубашки. Даже одежда у него была похожа на одежду Сквайров. Иногда он почти забывал, что родился на Флорине.
На пороге стояла Валона Марч. Она опустилась на колени и склонила голову в почтительном приветствии.
Теренс широко распахнул дверь.
— Войди, Валона. Садись. Час отбоя давно уже прошел. Надеюсь, что патрульные не видели тебя?
— Кажется, нет, Резидент.
— Ты чем-то расстроена. Опять Рик?
— Да, Резидент. — Она сидела, как всегда, спрятав свои большие руки в складках платья, но он заметил, что ее сильные короткие пальцы переплелись и слегка вздрагивают.
— Что бы это ни было, я слушаю тебя, — сказал он негромко.
— Вы помните, Резидент, как я пришла к вам и рассказала о городском докторе и о том, что он говорил?
— Да, Валона, помню. И еще помню, что велел тебе никогда не делать ничего подобного, не посоветовавшись со мной. А ты помнишь это?
Глаза у нее расширились. Ей не нужно было напоминаний, чтобы снова ощутить его гнев.
— Я никогда больше не сделаю ничего такого, Резидент. Я только хотела напомнить вам, что вы обещали сделать все, чтобы помочь мне удержать Рика.
— Я так и сделаю. Значит, патрульные спрашивали о нем?
— Нет. О, Резидент, по-вашему, они смогут спросить?
— Я уверен, что нет. — Он начал терять терпение. — Ну же, Валона, рассказывай, в чем дело!
— Он говорит, что вспоминает разные вещи.
Теренс подался вперед и чуть не схватил девушку за руку.
— Разные вещи? Какие?
В памяти Теренса ожил день, когда нашли Рика. Он увидел толпу ребят у одного из оросительных каналов, как раз за чертой поселка. Они пронзительно кричали, окликая его: «Резидент! Резидент!», и показывали на какую-то белую шевелящуюся массу.
Это был взрослый мужчина, почти голый: изо рта у него текла слюна, и он слабо повизгивал, бесцельно двигая руками и ногами. На мгновение его глаза встретились с глазами Теренса и стали как будто осмысленнее… Потом рука человека приподнялась и большой палец очутился во рту.
Кто-то из ребят засмеялся:
— Резидент, да он сосет пальцы!
Простертое тело сотряслось внезапным криком. Лицо покраснело и сморщилось. Раздался тихий, бесслезный плач, но палец так и остался во рту.
Теренс стряхнул с себя оцепенение.
— Вот что, ребята, нечего бегать по кыртовому полю, нечего портить урожай. Сами знаете, что будет, если рабочие с плантаций поймают вас. Расходитесь и молчите обо всем. Эй, вон ты, сбегай-ка к доктору Дженксу и попроси его прийти сюда.
Доктор Дженкс помог Теренсу уложить человека в тележку и как можно незаметнее привезти в поселок. Вдвоем они смыли с него засохшую грязь.
Дженкс тщательно осмотрел Рика.
— Инфекции, по-моему, нет, Резидент. И он сытый. Ребра не выпирают. Не знаю, что с ним делать. Как вы думаете, куда его девать теперь?
— Боюсь, что не знаю. Он не умеет даже ходить. Он как младенец. И похоже, все забыл. Может быть, это после болезни?
— По-моему, нет. Возможно, это психическое заболевание. Но я полный профан в психиатрии, подобных больных я посылаю в город. Вы никогда не видели нашего города, Резидент?
— Я здесь только месяц.
Дженкс вздохнул, полез за платком.
— Да. Старый Резидент — тот был молодец. Держал нас хорошо. Я живу почти шестьдесят лет, а этого парня никогда не видел. Он, верно, из другого поселка. Посмотрим, что скажут патрульные.
Патрульные, конечно, явились. Избежать этого было невозможно. Их было двое, этих наемников, носящих громкое имя Членов Флорианского Патруля. Они глядели равнодушно и скучно.
— Кто этот умалишенный? — спросил один из них у Теренса.
— Кто его знает! Его нашли позавчера в канаве на кыртовом поле.
— А документы у него были?
— Нет, сударь. Только тряпка на теле.
— Что с ним такое?
— По-моему, просто идиот.
— И охота вам возиться с такой дрянью? — Член Флорианского Патруля зевнул, спрятал свою книжку и сказал:
— Ладно, об этом даже рапортовать не стоит. Нам до него дела нет.
И оба ушли.
Посоветовавшись с доктором Дженксом, Резидент отдал Рика под присмотр Валоне Марч. В конце концов лишняя пара рабочих рук, притом бесплатных, это не так уж и плохо.
…Теренс стал их неофициальным опекуном. Он добился для Валоны дополнительного пайка, добавочных талонов на одежду — всего, что нужно, чтобы двое взрослых (из них один незарегистрированный) прожили на жалованье одного. Он помог ей устроить Рика на фабрику. Смерть врача в городе избавила его от тревоги, но он оставался настороже.
Было естественно, что Валона обращалась со всеми своими затруднениями к нему. И теперь он ждал, чтобы она ответила на его вопросы.
— Он говорит, что все в мире умрут.
— А говорит ли он почему?
— Он не знает. Говорит, что когда-то у него была важная работа, но я не пойму какая.
— Как он ее описывает?
— В общем он… анализировал Ничто. Но, Резидент, как можно делать что-нибудь с Ничем?
Теренс встал и улыбнулся.
— Как, Валона, разве ты не знаешь, что все во Вселенной состоит из ничего?
Валона не поняла этого, но согласилась. Резидент был очень ученым человеком. С неожиданным приливом гордости она вдруг увидела, что ее Рик еще ученее.
— Идем. — Теренс протягивал ей руку. — Идем к Рику.
В хижине Валоны было темно, и они вошли туда ощупью.
В свете маленького, прикрытого рукой фонарика Теренс заметил, что один угол комнаты отгорожен старенькой ширмой.
Эту ширму он сам недавно добыл для Валоны, когда Рик стал гораздо больше похож на взрослого, чем на ребенка.
Из-за ширмы доносилось ровное дыхание.
— Разбуди его, Валона.
Валона постучалась в ширму.
— Рик! Рик! Детка!
Послышался легкий вскрик.
— Это я, Лона, — быстро сказала она. Они зашли за ширму, и Теренс осветил фонариком себя и Валону, потом Рика.
Рик заслонился от света рукой.
— Что случилось?
Теренс сел на край кровати.
— Рик, — произнес он, — Валона сказала, что ты начинаешь вспоминать кое-что.
— Да, Резидент. — Рик держался смиренно с Резидентом, самым значительным из когда-либо виденных им людей. С Резидентом был вежлив даже управляющий фабрикой. Рик сообщил Теренсу о тех крохах, что извлекла его память в течение дня.
— Вспомнил ли ты что-нибудь еще?
— Больше ничего, Резидент.
Теренс задумался.
— Хорошо, Рик, можешь спать.
Валона проводила его за порог. Он видел, как подергивалась у нее щека и как она вытерла себе глаза тыльной стороной кисти.
— Покинет он меня, Резидент?
Теренс взял ее за руки и заговорил серьезно:
— Будь взрослой, Валона. Он поедет со мной ненадолго, но я привезу его обратно.
— А потом?
— Не знаю. Ты должна понять, Валона: сейчас нам важнее всего, чтобы Рик мог вспомнить побольше.
Валона спросила вдруг:
— Неужели правда, что все на Флорине умрут, как он говорил?
Теренс крепче сжал ее руки.
— Не говори этого никому, Валона, иначе патрульные заберут его навсегда.
Он повернулся и медленно направился к своему дому, даже не замечая, что руки у него дрожат. Дома он тщетно пытался уснуть, и через час пришлось настроить наркополе. Это был один из немногих приборов, которые он привез, когда впервые вернулся с Сарка на Флорину, чтобы стать Резидентом. Прибор плотно надевался на голову, как шапочка из тонкого черного фетра. Теренс поставил его на пять часов и включил контакт.
Он еще успел уютно улечься в постели, прежде чем замедленная реакция замкнула накоротко центры мозга и мгновенно погрузила его в сон без сновидений.

БИБЛИОТЕКАРЬ

 

Они вышли из диамагнитного роллера на стоянке за чертой города. Рик ждал, пока Теренс запрет кабину стоянки и опечатает ее прикосновением подушечек пальцев. В новом комбинезоне Рик чувствовал себя не очень удобно. Он неохотно последовал за Резидентом под одну из высоких мостоподобных структур, поддерживающих Верхний Город. Ибо Город был двойным: его строго делил горизонтальный слой сталесплава площадью 50 квадратных миль, опиравшийся на двадцать тысяч стальных решетчатых колонн. Внизу, в тени, жили «туземцы». Наверху, на солнце — Сквайры. В Верхнем Городе трудно было поверить, что ты находишься на Флорине. Население было почти исключительно саркитское, включая немногочисленных патрульных. Это был высший класс в самом буквальном значении этого слова.
Теренс хорошо знал дорогу. Он шел быстро, избегая взглядов прохожих, смотревших на его резидентскую одежду со смешанным выражением зависти и досады. Солнце светило, и его лучи, падая сквозь правильно распределенные отверстия в сталесплаве, еще более сгущали окружающую темноту.
В лучах сидели в подвижных креслах старики, наслаждаясь теплом и двигаясь вместе с движением луча. Иногда она засыпали и оказывались в тени, пока не просыпались от скрипа колесиков при перемене позы. Там, где не было стариков, матери почти сплошь перегораживали светлую полосу своими отпрысками в колясках.
— Ну, Рик, держись, — сказал Теренс. — Сейчас мы поднимемся.
Они остановились перед сооружением, занимавшим промежуток между четырьмя колоннами, вознесенными от земли до самого Верхнего Города. Это был лифт.
Когда они поднялись наверх, дверь открылась в совершенно новый мир. Как и все города на Сарке, Верхний Город был чрезвычайно ярким и пестрым. Отдельные строения, будь то жилые дома или общественные здания, пестрели сложной, многоцветной мозаикой, которая вблизи выглядела бессмысленной путаницей, но издали сливалась в яркую гамму красок, менявшихся и переливавшихся вместе с изменениями угла зрения.
— Идем, Рик, — произнес Теренс.
Рик смотрел, широко раскрыв глаза. Ничего живого, никаких растений! Только огромные массы камня и красок. Он никогда не знал, что дома бывают такими величественными. Что-то мгновенно шевельнулось у него в мозгу. На секунду огромность перестала казаться странной… А потом память снова закрылась.
Мимо промелькнул экипаж:
— Это Сквайры? — прошептал Рик.
Он успел лишь взглянуть. Коротко стриженые волосы, широкие, развевающиеся рукава из блестящей ткани ярких цветов, от синего до фиолетового, короткие бархатистые штаны и длинные чулки, блестевшие, словно сотканные из медной проволоки.
— Молодые, — сказал Теренс. Он не видел их так близко с тех самых пор, как покинул Сарк. И он снова вздрогнул, подавляя бесполезный трепет ненависти.
Сзади раздалось шипение со встроенным воздушным управлением. Машина повисла над дорогой; ее блестящее, гладкое дно было со всех сторон загнуто кверху, чтобы снизить сопротивление воздуха, характерное для патрульных машин.
Они были рослые, как и все патрульные: широкие лица, плоские щеки, длинные черные волосы, светло-коричневая кожа. Их черные блестящие мундиры, подчеркнутые ярким серебром пряжек и орнаментальных пуговиц, сглаживали различие в лицах и еще больше подчеркивали одинаковость.
Один из них сидел за пультом управления. Другой легко перепрыгнул через низкий борт экипажа.
— Удостоверения! — патрульный мгновенно взглянул на документы и вернул их Теренсу. — Что вы тут делаете?
— Я хотел посетить библиотеку, офицер. Это моя привилегия.
— У твоего дружка нет резидентских привилегий, — отрезал патрульный.
— Я поручусь за него.
Патрульный пожал плечами.
— Как угодно. У резидентов есть привилегии, но резиденты не Сквайры. Помните об этом… Вон то здание — библиотека. Полетели, Кред!
С того места, где они стояли, библиотека казалась пятном яркой киновари, темнеющей до пурпура к верхним этажам. По мере того как они подходили, пурпур сползал все ниже.
— По-моему, это некрасиво, — сказал Рик.
Теренс удивленно взглянул на него. Он привык ко всему этому еще на Сарке, но тоже находил яркие цвета Верхнего Города несколько вульгарными.
Они остановились у спирального помоста, ведущего к главному входу. Цвета были распределены так, чтобы давать иллюзию ступенек; это придавало библиотеке надлежащий архаический вид, по традиции присущий «ученым» зданиям.
Главный холл был просторный, холодный и почти пустой. Библиотекарша удивленно взглянула на них и поднялась с места.
— Я — Резидент. Особые привилегии. Я отвечаю за этого туземца. Бумаги у Теренса были наготове, и он протянул их.
Библиотекарша села и приняла строгий вид. Она раскрыла удостоверение и сунула его в контрольную щель, где мелькнул тусклый фиолетовый свет.
— Комната двести сорок два, — сказала она.
Эта комната походила на кабинет технического секретаря. Искусственный свет, принудительная вентиляция, никаких украшений. Два диктофона и через всю стену — огромный тусклый стенд, где снизу вверх шел длинный список алфавитного материала, названий, авторов, каталожных номеров.
— Я знаю, что это такое, — вдруг произнес Рик. — Надо нажать цифры и буквы нужной книги на этих маленьких кнопках, и книга появляется вон на том экране.
Теренс повернулся к нему.
— Откуда ты знаешь? Ты вспомнил?
— Может быть. Я не уверен.
— Ну что ж, назовем это разумной догадкой.
Он набрал какую-то комбинацию букв и цифр. Экран вспыхнул: «Энциклопедия Сарка, том 54, Алмаз — Анод».
— Ну вот, смотри, Рик. Я не хочу тебе ничего подсказывать. Но ты должен просмотреть этот том и останавливаться на всем, что покажется тебе знакомым. Ты понял?
— Да.
— Хорошо. Теперь смотри…
Минуты шли. Вдруг Рик ахнул и закричал:
— Я увидел, Резидент! Я увидел!
Это была статья об анализе Космоса.
— Я знаю, что там сказано, — продолжал Рик. Он с трудом переводил дыхание. — Вот смотрите, это всегда тут говорится!
Он прочел вслух медленно, но гораздо лучше, чем можно было бы объяснить отрывочными уроками, полученными им от Валоны:
— «Не удивительно, что по своему темпераменту Космоаналитик является интровертом и субъектом, весьма сильно не приспособленным к жизни. Посвятить большую часть своей жизни одиноким наблюдениям ужасной пустоты межзвездных пространств — это больше, чем можно потребовать от вполне нормального человека. Отчасти понимая это, Институт Космического Анализа принял в качестве официального девиза не слишком правильную формулировку: „Мы анализируем Ничто“».
Рик закончил чтение, почти вскрикнув.
— Ты понимаешь то, что прочел? — спросил Теренс.
Тот взглянул на него пылающими глазами.
— Там сказано: «Мы анализируем Ничто». Это я и вспомнил. Я был одним из них.
— Ты был Космоаналитиком?
— Да! — закричал Рик. Потом добавил потише: — Голова болит. — Он смотрел, наморщив лоб. — Я должен вспомнить больше. Есть опасность. Огромная опасность!.. Я не знаю, что делать.
— Библиотека в нашем распоряжении, Рик, — Теренс смотрел на него внимательно и взвешивал каждое слово. — Посмотри каталог сам и поищи тексты по Космоанализу. Посмотрим, куда это приведет тебя…
— Как насчет «Трактата об инструментальном Космоанализе» Врийта? спросил после долгих размышлений Рик. — Это правильно?
— Тебе решать, Рик.
Рик нажал кнопку, но на экране засветилось: «О данной книге спросить лично у библиотекаря».
Теренс протянул руку и погасил экран.
— Попробуй найти другую книгу, Рик.
— Но… — Рик поколебался. После новых поисков в каталоге он нашел «Состав пространства» Эннинга.
На экране снова появилась рекомендация обратиться к библиотекарю. Теренс чертыхнулся и погасил экран.
Из маленького репродуктора над диктофоном послышался тонкий сухой голос библиотекарши, от которого оба похолодели:
— Комната двести сорок два! Есть кто-нибудь в комнате двести сорок два?
— Что вам надо? — хрипло спросил Теренс.
— Какая книга вам нужна?
— Никакая. Благодарю вас. Мы только пробовали аппарат.
Наступило молчание, словно происходило какое-то невидимое совещание. Потом голос сказал резче:
— В записях стоит требование на «Трактат об инструментальном Космоанализе» Врийта и «Состав пространства» Эннинга. Это верно?
— Мы набирали номера наугад, — сказал Теренс.
— Могу ли я узнать ваши основания для затребования этих книг? — Голос был неумолим.
— Говорю вам, они нам не нужны… Молчать! — Это относилось к Рику, начавшему жалобно шептать что-то.
Снова пауза. Потом голос произнес:
— Если вы подойдете к столу, то сможете получить эти книги. Они оставлены для вас, и вам нужно только заполнить формуляр.
Теренс протянул руку к Рику.
— Пойдем.
— Может быть, мы нарушили правила, — пробормотал Рик.
— Чепуха, Рик. Мы уходим.
Теренс спешил, увлекая за собою Рика. Они вышли в главный холл. Библиотекарша взглянула на них.
— Подождите! — крикнула она, вскочив и держась за стол. — Одну минуту! Одну минуту!
Они не останавливались. Но перед ними очутился патрульный.
— Вы здорово спешите, парни.
Библиотекарша подбежала к ним, слегка задыхаясь:
— Вы из комнаты двести сорок два, верно?
— Послушайте, — твердо произнес Теренс, — почему нас задерживают?
— Вы запрашивали о некоторых книгах? Мы можем достать их для вас.
— Слишком поздно. В другой раз. Разве вы не поняли, что книги нам не нужны? Я вернусь завтра.
— Библиотека всегда стремится удовлетворить читателей, — чопорно произнесла женщина. — Книги будут получены за две минуты. — На скулах у нее вспыхнули два ярких красных пятна. Она повернулась и бросилась к маленькой двери, открывшейся при ее приближении.
— Офицер, если вы не возражаете… — начал было Теренс. Но патрульный прервал его, показав короткий нейронный хлыст — прекрасное оружие дальнего действия.
— Парень, тебе лучше подождать, пока вернется эта дама. Будь вежливым.
Лоб Теренса покрылся потом. Каким-то образом он недооценил положение. Он был так уверен в своем анализе событий, во всем. И вот к чему это привело. Не нужно было быть таким настойчивым. Виновато его проклятое любопытство, желание войти в Верхний Город, пройти по коридорам библиотеки, словно он был саркитом…
На одно безумное мгновение ему захотелось прыгнуть на патрульного — и вдруг, совсем неожиданно, это не понадобилось.
Сначала промелькнуло что-то. Патрульный обернулся, но опоздал.
Нейронный хлыст оказался вырванным у него из рук. Офицер успел лишь хрипло вскрикнуть, когда хлыст прикоснулся к его виску.
Рик вскрикнул от радости, а Теренс воскликнул:
— Валона! Клянусь всеми демонами Сарка, — Валона!

МЯТЕЖНИК

 

Теренс пришел в себя почти тотчас же. Он сказал:
— Скорей отсюда. Живо! — и пошел прочь.
На мгновенье ему захотелось оттащить бесчувственное тело патрульного в тень за колоннами главного холла, но на это явно на было времени.
Они вышли на лестницу, где послеполуденное солнце разливало в окружающем мире теплоту и свет. Краски Верхнего Города сдвинулись к оранжевым тонам.
— Идемте скорее! — тревожно сказала Валона.
Теренс удержал ее за локоть. Он улыбался, но голос у него был низкий и твердый:
— Не беги. Иди, как всегда, и следуй за мной. Держи Рика. Не давай ему бежать…
Несколько шагов. Они двигались, словно сквозь клей. Шум в библиотеке? Или это только кажется? Теренс не смел оглянуться.
— Сюда, — сказал он.
Знак над тротуаром слегка мигал в солнечном свете, не в силах соперничать с ним: «Вход в амбулаторию».
Женщина в форменном платье взглянула на них издали. Она заколебалась, нахмурилась, начала приближаться. Теренс не стал ее ждать. Он резко свернул в сторону, прошел по одному коридору, потом по другому. Все равно их вот-вот остановят. Почти не бывало случаев, чтобы туземцы ходили без надзора по верхнему ярусу больницы. Что с ними будет?
Конечно, в конце концов их остановят.
Поэтому сердце Теренса забилось спокойнее, когда он увидел малозаметную дверь с надписью: «На нижний ярус». Лифт оказался наверху. Теренс втолкнул в него Валону и Рика.
Так было проще всего попасть в Нижний Город, избегнув больших товарных лифтов с их медленным ходом и чересчур внимательными лифтерами. Правда, туземцам запрещалось пользоваться больничными лифтами, но это добавочное преступление было ничтожным по сравнению с нападением на патрульного.
Они вышли на нижнем ярусе.
— Я не могла не прийти, Резидент, — быстро шептала Валона. — Я так беспокоилась о Рике! Я думала, вы не привезете его обратно, и…
— Но как ты попала в Верхний Город?
— Я шла за вами и видела, что вы поднялись на лифте. Когда он вернулся, я сказала лифтеру, что отстала от вас, и он взял меня наверх.
— Просто так?
— Я немножко потрясла его.
— Демоны Сарка! — простонал Теренс.
— Так получилось, — смиренно пояснила Валона. — Потом я видела, как патрульные показывают вам здание. Я подождала, пока они улетят, и тоже пошла туда. Только я не посмела войти и пряталась, пока не увидела, что вы выходите, а патрульный хочет остановить вас…
Они были уже на улице, в полутени Нижнего Города. Вокруг кишели звуки и запахи Туземного квартала, и верхний ярус опять стал только крышей над ними. Но они зашли слишком далеко, и отныне их везде подстерегала опасность.
Эта мысль еще не успела покинуть Резидента, когда Рик крикнул:
— Смотрите!
Теренс ощутил в горле спазм.
Самое страшное зрелище, какое могли увидеть туземцы Нижнего Города. Словно гигантская птица спускалась в одно из отверстий из Верхнего Города. Она закрыла солнце и углубила зловещую тень в этой части квартала. Машина с вооруженными патрульными.
Туземцы завопили и начали разбегаться. Может быть, у них и не было особых поводов бояться, но все же они разбегались.
Теренс колебался, а Рик и Валона ничего не могли сделать без него. Внутренняя тревога Резидента усилилась до лихорадки. Если они побегут, то куда? Если останутся на месте, то что смогут сделать?
Какой-то широкоплечий детина приближался к ним тяжелой рысцой. На мгновенье он приостановился рядом с ними, словно в нерешительности. Потом сказал равнодушно:
— Пекарня Хорова вторая налево, за прачечной. — И круто повернул обратно.
— В пекарню, — прохрипел Теренс.
Размышлять было поздно.
Он бежал, обливаясь потом. Сквозь шум слышал лающую команду из динамика патрульных. Он взглянул через плечо. С полдюжины патрульных рванулись из машины, рассыпаясь веером. А он, Теренс, в своей проклятой резидентской одежде заметен так же, как любой из столбов, поддерживающих Верхний Город.
Двое патрульных бежали прямо к ним. Теренс не знал, увидели его или нет, да это и неважно. Оба патрульных столкнулись с тем широкоплечим, который только что сказал им о пекарне. Все трое были достаточно близко. Теренс услышал хриплый бас широкоплечего, громкие ругательства патрульных и толкнул Валону и Рика за угол.
Над пекарней висела сильно вылинявшая надпись из светящейся пластмассы, поломанной во многих местах. Из распахнутой двери струился восхитительный запах. Когда они вбежали внутрь, то не сразу различили затемненное мукой свечение радарных печей. Из-за бункера выглянул какой-то старик.
Теренс начал было: «Широкоплечий человек…» — и расставил руки для пояснения, как вдруг снаружи послышались крики: «Патруль! Патруль!»
— Сюда! Скорей! — проскрипел старик. — Залезайте в эту печь.
— Туда? — отшатнулся Теренс.
— Она ненастоящая. Скорее!
Сначала Рик, потом Валона и Теренс пролезли сквозь дверку печи. Что-то слабо щелкнуло, задняя стенка печи сдвинулась и свободно повисла на петлях. Они толкнули ее и прошли в маленькую, тускло освещенную комнату.
Они ждали. Вентиляция была плохая, и запах печеного хлеба усиливал голод. Валона все время улыбалась Рику, механически время от времени похлопывая его по руке. Рик тупо смотрел на нее.
Прошла целая вечность.
В стенке щелкнуло. Теренс напрягся. Сам того не сознавая, поднял сжатые кулаки.
Сквозь отверстие протискивались огромные плечи. Они едва помещались там. Широкоплечий взглянул на Теренса и улыбнулся:
— Легче, приятель. Мы не будем драться. — Рубашка едва держалась на его плечах, на скуле краснела ссадина. — Поиски окончились. Если вы голодны, можете заплатить и получите всего вдоволь. Что скажете?
Огни Верхнего Города освещали небо на целые мили, но в Нижнем стояла густая тьма. Окна пекарни были плотно завешены, чтобы скрыть свет.
— Я Матт Хоров, но меня называют Пекарем, — представился широкоплечий. — А вы кто?
— Ну, мы… — Теренс пожал плечами.
— Вижу. То, чего я не знаю, никому не повредит. Возможно. Однако в этом вы можете мне довериться. Я спас вас от патрульных, не так ли?
— Да. Благодарю. — Теренсу не удавалось придать своему голосу сердечность. — Как вы узнали, что они гонятся за нами? Там разбегались все.
Пекарь улыбнулся.
— Ни у кого не было таких лиц, как у вас. Ваши лица можно было бы размолоть на известку…
Теренс попытался улыбнуться.
— Но вы рисковали жизнью. И я благодарю вас за спасение.
— Я делаю это каждый раз, когда могу. Если патрульные гонятся за кем-нибудь, я не могу не вмешаться. Я ненавижу патрульных.
— И попадаете в неприятности?
— Конечно. Вот зачем я построил эту поддельную печь. С нею патрульные не могут поймать меня и затруднить мне работу. Вы знаете, сколько на Флорине сквайров? Десять тысяч. А сколько патрульных? Может быть, двадцать тысяч. А нас, туземцев, — пятьсот миллионов. Если все мы встанем против них… — Он прищелкнул пальцами.
Теренс возразил:
— Мы встали бы против иглоружей и плазменных пушек, Пекарь.
— Нам нужно завести свои. Вы, резиденты, жили слишком близко к сквайрам. Вы их боитесь.
Мир Валоны переворачивался кверху дном. Этот человек дрался с патрульными, а сейчас говорил так уверенно и небрежно с Резидентом. Когда Рик схватил ее за рукав, она разжала его пальцы и велела ему спать.
— …Даже имея иглоружья и плазменные пушки, сквайры могут владеть Флориной только при одном условии: это помощь ста тысяч резидентов.
Теренс вскипел:
— Я ненавижу сквайров еще больше, чем вы. И все-таки…
— Продолжайте, — хохотнул Пекарь. — Я не выдам вас за вашу ненависть к сквайрам. Итак: почему же патрульные погнались за вами?
Теренс не ответил.
— Осторожность, конечно, не мешает, но бывает и чрезмерная осторожность, Резидент. Вам понадобится помощь. Они знают, кто вы.
— Нет, не знают, — поспешно сказал Теренс.
— Они должны были видеть ваши документы в Верхнем Городе.
— Кто вам сказал, что я был в Верхнем Городе?
— Я догадался.
— Мою карточку смотрели, но не так долго, чтобы прочесть мое имя.
— Достаточно долго, чтобы признать в вас Резидента. Им остается только найти Резидента, который отсутствовал в своем городе сегодня. Наверно, все провода на Флорине гудят сейчас об этом. Итак: вам нужно помочь?
Они говорили шепотом. Рик свернулся в углу и уснул. Взгляд Валоны переходил с одного из говоривших на другого.
— Нет, спасибо. — Теренс покачал головой. — Я… я выпутаюсь сам.
Пекарь расхохотался.
— Интересно посмотреть как. И все-таки подумайте над этим до утра. Может быть, и решите, нужна ли вам помощь.
— Валона.
Голос был так близко, что легкое дыхание шевелило ей волосы, и так тих, что она едва расслышала его. Она была прикрыта только простыней и сжалась от страха и смущения.
Это был Резидент.
— Молчи. Только слушай. Я ухожу. Дверь не заперта. Но я вернусь. Ты слышишь? Ты понимаешь?
Она протянула руку в темноту, нашла его руку, сжала ее.
— И следи за Риком. Не теряй его из виду. Валона… — Он долго молчал. — Не доверяй слишком этому Пекарю. Я его не знаю. Ты поняла? Послышался легкий шорох, потом еще более легкий, отдаленный скрип, и он ушел. Она приподнялась на локте, но, кроме дыхания Рика и своего собственного, не услышала ничего.
Она сомкнула веки, сжала их в темноте, пытаясь думать. Почему Резидент сказал так о Пекаре, который ненавидит патрульных и спас их троих? Почему, когда все запуталось как нельзя больше, этот Пекарь явился и действовал так быстро и уверенно? Может быть, все подстроено заранее, и Пекарь давно уже ожидал того, что случилось потом?..
— Алло! Вы еще здесь?
Она окаменела, когда луч света упал прямо на нее. Потом опомнилась и медленно натянула простыню до шеи. Луч погас. Ей не нужно было догадываться, кто спрашивал. Его широкие плечи смутно рисовались в полусвете, просачивающемся сзади.
— Я думал, ты ушла вместе с ним.
— С кем, сударь? — тихо спросила Валона.
— С Резидентом. Ты знаешь, девушка, что он ушел. Не пробуй притворяться.
— Он вернется, сударь.
— Он сказал, что вернется? Он ошибся. Патрульные поймают его. Он не очень хитер, твой Резидент, иначе бы он увидел, что я оставил дверь открытой нарочно. Ты тоже собираешься уходить?
— Я подожду Резидента.
— Как угодно. Ждать придется долго. Уйдешь, когда захочешь.
Снова вспыхнул луч света и заскользил по полу, пока не нашел худое, бледное лицо Рика. Веки Рика судорожно сжались от света, но он продолжал спать.
— А вот этого человека тебе лучше оставить здесь. Если ты решила уйти, дверь открыта, но не для него.
— Он только бедный, больной парень… — начала Валона высоким, испуганным голосом.
— Да? Ну, так я собираю бедных, больных парней, и этот останется тут. Помни это!
Луч света словно приковался к спящему лицу Рика.

УЧЕНЫЙ

 

Доктор Селим Джунц терял терпение уже целый год, но к нетерпению нельзя привыкнуть даже со временем. Скорей наоборот. Тем не менее этот год научил его, что Саркитскую Разведку нельзя торопить; тем более что сами сотрудники были по большей части переселенными флоринианами и поэтому страшно дорожили своим достоинством.
Однажды он беседовал со стариком Эблом — транторианским посланником, прожившим на Сарке так долго, что его башмаки пустили корни здесь; Джунц спросил, почему саркиты позволяют служить в своих собственных государственных учреждениях тем самым людям, которых они искренне презирают.
Эбл прищурился над кубком зеленого вина.
— Политика, Джунц, — сказал он. — Политика. Все дело в практической генетике, проводимой с саркитской логикой. Сами по себе они мелки, нестоящий народ, эти саркиты, и важны лишь постольку, поскольку владеют неистощимой золотой россыпью — Флориной. Поэтому они каждый год снимают сливки с ее городов и поселков и привозят цвет флоринианской молодежи на Сарк для обучения. Посредственных сажают заполнять бланки и подписывать заявления, а по-настоящему умных отправляют обратно на Флорину, чтобы они стали резидентами, этими туземными правителями городов. Самые разумные элементы на Флорине искренне преданы делу саркитов, так как пока они служат Сарку, о них хорошо заботятся, а как только они от Сарка отвернутся, то самое большее, на что они смогут надеяться, — вернуться к флоринианскому существованию. А это неважная вещь, друг мой, совсем неважная.
Старый дипломат одним глотком допил вино и продолжал:
— Далее. Ни резиденты, ни сотрудники учреждений на Сарке не могут иметь детей, не теряя своего положения. Даже от флоринианских женщин. О смешанных браках с саркитами и говорить нечего. Таким образом, лучшая часть флоринианских генов все время уходит из обращения, так что в конце концов Флорина будет населена только дровосеками и водоносами.
— Но тогда сами саркиты останутся без служащих, не так ли?
— Это дело будущего.
Итак, сейчас доктор Джунц, космоаналитик, сидел в одной из внешних приемных Департамента по флоринианским делам и нетерпеливо ждал минуты, когда его вызовут, пока низшие служащие-флориниане беспрерывно спешили по бюрократическим лабиринтам. Наконец его провели в роскошно обставленный кабинет и указали кресло перед столом Клерка Младшего Секретаря. Ни один флоринианин не мог быть чем-либо большим, чем Клерк, независимо от того, сколько нитей подлинного действия держит он в своих руках. Младший и Старший Секретари по флоринианским делам были, конечно, саркитами, и хотя Джунц мог встречаться с ними в обществе, он знал, что никогда не встретит их в учреждении.
Клерк тщательно просматривал картотеку, разглядывая каждый мелко исписанный листок так, словно там содержались секреты всей Вселенной. Он был молодой, вероятно, недавно кончил школу; как у всех флориниан, у него были очень светлые волосы и кожа. Наконец он отложил в сторону бумаги и произнес:
— Судя по записям, вы бывали в этом учреждении и раньше?
— Да, бывал, сударь, — сказал с некоторой резкостью доктор Джунц.
— Но не в последнее время?
— Но не в последнее время.
— Вы все еще разыскиваете того космоаналитика, исчезнувшего… Клерк перебрал листки, — …более одиннадцати месяцев назад?
— Совершенно верно.
— За все это время, — продолжал Клерк, — не встречалось никаких следов этого человека и не было доказательств, что он когда-либо вообще находился на саркитской территории.
— Последнее сообщение от него, — произнес ученый, — было получено из пространства близ Сарка.
Клерк взглянул на него; бледно-голубые глаза на мгновение сосредоточились на Джунце, потом опустились.
— Возможно, но его присутствие на Сарке не доказано.
Не доказано! Губы Джунца плотно сжались. Именно этот ответ, все более и более категорический, он получал от Межзвездного Космоаналитического Бюро за последние месяцы.
«Нет доказательств, доктор Джунц. Нам кажется, что вы могли бы найти лучшее применение своему времени, доктор Джунц. Бюро заботится о том, чтобы поиски продолжались, доктор Джунц».
Все это означало: «Перестаньте швыряться деньгами, Джунц!»
Это началось, как правильно сказал Клерк, одиннадцать с половиной месяцев назад по Межзвездному стандартному времени. За два дня до того, как Джунц опустился на Сарк, намереваясь произвести обычную инспекцию отделений Бюро на этой планете. Его встретил представитель МКБ, молодой человек, непрестанно жевавший какой-то эластичный продукт химической промышленности Сарка.
Инспекция почти уже закончилась, когда местный представитель, вспомнив о чем-то, отправил свою эластичную жвачку за коренные зубы и сказал:
— Сообщение от одного из наблюдателей, доктор Джунц. — И протянул листок.
Джунц прочел вслух:
«Прошу сохранять прямую кодированную линию Главштаба МКБ для подробного сообщения о деле чрезвычайной важности. Затронута вся Галактика. Делаю посадку по минимальной траектории».
Агент развеселился.
— Представьте только, сударь! «Затронута вся Галактика». Это здорово, даже для наблюдателя. Я вызвал его по межзвездной связи, когда получил сообщение, и хотел добиться толку, но мне не удалось. Он твердил только, что в опасности находится жизнь каждого из обитателей Флорины. Понимаете, там полмиллиарда человек. Он был похож на психопата. Поэтому, откровенно говоря, мне не хочется встречаться с ним наедине, когда он опустится. Что вы предлагаете?
— У вас есть запись вашего разговора?
— Да, сударь. — Он порылся в карманах. — Вот.
Это был кусочек ленты. Джунц пробежал его в аппарате и нахмурился.
— Это копия, да?
— Я послал оригинал в Бюро Межпланетного Транспорта на Сарке. Я думал, лучше всего будет встретить его с каретой «Скорой помощи». Ему, наверно, очень плохо.
Джунцу хотелось согласиться с молодым человеком. Когда одинокие аналитики космических глубин сходят с ума, реакции у них могут быть очень сильными. Джунц задумался.
— Погодите. Вы сказали так, словно он еще не сел?
Агент казался удивленным.
— Я думаю, он сел, но мне никто не сообщал об этом.
— Ну так вызовите Транспорт и спросите о подробностях. Психопат он или нет, но подробности должны быть записаны.
Джунц пришел туда на следующий день для последней проверки перед отлетом. У него было много дел на других планетах, и он спешил. Почти уже уходя, он спросил оборачиваясь:
— Ну, что с нашим наблюдателем?
— Ах да, я совсем забыл, — спохватился агент. — Транспорт о нем ничего не знает. Я послал энергетический спектр его гиператомного двигателя, и они сказали, что его корабля нет нигде в пространстве.
Джунц решил отложить свой отъезд на сутки. На следующий день он побывал в Бюро Межпланетного Транспорта в городе Сарке, столице планеты. Тут он впервые встретился с флоринианскими бюрократами, но те качали головами ему в ответ. Они получили сообщение о предполагаемой высадке одного аналитика из МКБ. Да, но корабль не садился.
— Но, это важно, — настаивал Джунц. — Человек очень болен.
Получили ли они копию записи его разговора с агентом из МКБ? Они широко раскрывали глаза. Копию? Никто не мог вспомнить, что получал что-нибудь. Они сожалели, что человек болен, но никакой корабль МКБ не опускался здесь.
Джунц вернулся к себе в отель и долго размышлял обо всем этом. Прошел еще один срок, назначенный им для отъезда. Он сменил свою комнату на другую, более приспособленную к длительному пребыванию. Он устроил себе свидание с Лудиганом Эблом, транторианским посланником.
Следующий день он провел, читая книги по истории Сарка; и когда время встречи с Эблом пришло, его сердце билось с тихой, еле сдерживаемой яростью. Это не пройдет им даром…
Старый Посланник принял его как гостя, потряс ему руку, вызвал механического бармена и на первых двух стаканах не допускал никаких разговоров о делах. Джунц воспользовался случаем для полезной болтовни, спросил о Флоринианской Гражданской Службе и выслушал лекцию о практической генетике на Сарке. Гнев его усилился. И все-таки он спокойно начал излагать историю, рассказывая ее экономно-скупо. Эбл не перебивал.
Когда Джунц замолчал, он спросил:
— Послушайте, вы знаете этого исчезнувшего?
— Нет.
— И не встречали его?
— С нашими наблюдателями-аналитиками трудно встретиться.
— У него раньше бывали такие иллюзии?
— Это первая, судя по записям в центральном управлении МКБ, — если только это иллюзия.
— Но что я могу сделать?
— Дайте мне объяснить. Саркитское Бюро Межпланетного Транспорта проверило ближайшее пространство на энергетический спектр двигателей нашего наблюдателя и не нашло следов его. В этом они лгать не будут. Я не хочу сказать, что саркиты брезгуют ложью, но они брезгуют бесполезной ложью, и они-то знают, что я могу устроить проверку пространства в два-три часа.
— Правильно. Так что же?
— Есть два случая, когда энергетический спектр нельзя обнаружить. Один — это когда корабля нет в ближайшем пространстве, так как он проскочил гиперпространство и ушел в другую область Галактики; второй когда его нет в пространстве, так как он опустился на планету. Я не могу поверить, что этот человек передумал. Если его утверждения относительно опасности для Флорины и важности для Галактики являются мегаломаническими иллюзиями, ничто не помешает ему опуститься на Сарк и сообщить об опасности. Он не мог передумать и улететь. У меня пятнадцатилетний опыт работы в этой области. Если же его заявление имело под собой основания, то дело было слишком серьезно, чтобы он мог передумать и уйти от ближнего пространства.
Старый транторианин поднял палец и сказал, слегка покачивая им:
— Значит, вы заключаете, что он находится на Сарке?
— Вот именно. Опять-таки тут есть две возможности. Во-первых, если он действительно охвачен психозом, то мог высадиться на планете в любом месте вне космопорта. Он может блуждать где-нибудь, больной, наполовину беспамятный. Это очень необычно для наших наблюдателей, но это случается. В таких случаях амнезия обычно бывает временной. Когда она проходит, жертва вспоминает подробности своей работы. В конце концов работа для космоаналитиков — это сама жизнь. Часто такого больного обнаруживают по тому, что он заходит в публичную библиотеку и ищет литературу по космическому анализу.
— Понимаю. Так вы хотите, чтобы я помог вам получить от Комитета библиотекарей сообщение о таком случае?
— Нет, здесь я не предвижу никаких трудностей. Я попрошу, чтобы некоторые стандартные работы по космическому анализу были поставлены в спецхранение и чтобы всякого, кто спросит о них, если он не сможет доказать, что он настоящий саркит, задержали и допросили. Это для меня сделают, потому что будут знать — или будет знать начальство, — что такой план мне ничего не даст вообще.
— Почему не даст?
— Я уверен, что наш человек высадился в космопорту Сарка, как и намеревался, а затем саркитские власти посадили его в тюрьму или даже убили.
— Вы шутите?
— Какие шутки? И жизнь, и богатство, и власть саркитов зависят от обладания Флориной. Вы не хуже меня знаете, что богатство Сарка заключено в кыртовых плантациях Флорины. И вот появляется человек — неважно, в здравом уме или нет — и говорит, что какое-то обстоятельство галактической важности угрожает жизни всех обитателей Флорины. Взгляните на эту копию последней передачи нашего наблюдателя.
Эбл взглянул на обрывок ленты, брошенный Джунцем ему на колени.
— Это немного.
— Конечно. Здесь сказано, что опасность есть. Что это какая-то огромная опасность. Вот и все. Но такое нельзя было посылать саркитам. Даже если космоаналитик ошибся, разве могло саркитское правительство позволить ему распространять свое безумие, если только это безумие, и наполнять им всю Галактику? Не говоря уже о панике, которая могла бы подняться на Флорине, о помехах в производстве кыртового волокна, очевидно, что вся грязь политических взаимоотношений между Сарком и Флориной открылась бы перед Галактикой во всей своей красе. А чтобы всего этого избежать, они должны отделаться только от одного человека. Остановится ли Сарк перед убийством в подобном случае? Планета с такими, как вы описали, генетическими экспериментаторами колебаться не станет.
— Так что же вы хотите, чтобы я сделал? Пока мне ничего не ясно в этой истории. — Эбл казался невозмутимым.
— Найдите, кто его убил, — мрачно произнес Джунц. — У вас должна быть организация для шпионажа здесь. О, не будем играть в прятки. Я шатаюсь по Галактике достаточно долго, чтобы выйти из политического отрочества. Докопайтесь до сути, пока я буду отвлекать их внимание своими библиотечными разговорами. А когда вы изобличите их как убийц, я хочу, чтобы Трантор показал, что ни одно правительство в Галактике не должно рассчитывать на безнаказанность, убивая людей из МКБ.
Так окончилась его первая встреча с Эблом.
Джунц оказался прав в одном: саркитские власти были очень любезны, пока это касалось библиотечных дел. Но во всем остальном он был, по-видимому, неправ. Проходили месяцы, а агенты Эбла не могли найти на Сарке следов исчезнувшего наблюдателя, живого или мертвого.
Так продолжалось более одиннадцати месяцев. Джунц начал чувствовать, что готов отказаться от всего, но решил подождать конца двенадцатого месяца. А потом появился проблеск, и он явился вовсе не от Эбла, а от подставного лица. Пришло сообщение из Публичной библиотеки Сарка, и Джунц оказался сидящим через стол от сотрудника Отдела по флоринианским делам.
Клерк закончил свои мысленные расчеты и взглянул на посетителя.
— Итак, что я могу сделать для вас?
Джунц заговорил сухо и точно:
— Вчера в 4:22 пополудни мне сообщили, что Флоринианский филиал Публичной библиотеки Сарка задерживает для меня человека, который пытался получить две стандартные работы по космическому анализу и который не был урожденным саркитом. С тех пор из библиотеки никаких сообщений не было. Он слегка повысил голос, чтобы заглушить какое-то возражение, начатое было Клерком. — В бюллетене теленовостей, принятом на общественном аппарате, который находится в отеле, где я сейчас живу, и помеченном 0:05 пополудни вчера, сказано, что во Флоринианском филиале Публичной библиотеки Сарка сбит и находится в бессознательном состоянии член Флоринианского патруля и что ведется преследование трех флоринианских туземцев, совершивших этот проступок. Позже, в передаче новостей, этот бюллетень не был повторен. Так вот, я не сомневаюсь в том, что оба сообщения связаны между собой. Я уверен в том, что человек, которого я разыскиваю, находится в руках патруля. Я просил разрешения лететь на Флорину и получил отказ. Я просил Флорину прислать этого человека на Сарк, и не получил ответа. Я пришел в Отдел по флоринианским делам получить содействие в этом. Либо я полечу туда, либо его пришлют сюда.
Бесцветный голос Клерка произнес:
— Правительство Сарка не принимает ультиматумов от сотрудников МКБ. Мое начальство предупредило меня, что вы, вероятно, будете расспрашивать меня об этом деле, и я получил соответствующие инструкции. Человек, о котором сообщалось, что он хотел получить книги из спецхранения, и двое его спутников, Резидент и флоринианская женщина, действительно совершили проступок, о котором вы говорили, и патруль преследовал их. Однако они не были схвачены.
Джунца охватило горькое разочарование. Он не пытался скрыть его.
— Они бежали?
— Не совсем. Они были прослежены до пекарни некоего Матта Хорова.
Джунц поразился.
— И им позволили остаться там?
— Беседовали ли вы в последнее время с его светлостью Лудиганом Эблом?
— Что в этом общего с…
— Нам известно, что вас часто видели в транторианском посольстве.
— Я не видел посла уже с неделю.
— Тогда я предлагаю вам повидаться с ним. Мы позволили преступникам оставаться в лавке Хорова вследствие щекотливости наших взаимоотношений с Трантором. Мне поручено сказать вам, если понадобится, что Хоров, чему вы, вероятно, не удивитесь… — на бледном лице Клерка появилось что-то похожее на насмешливую гримасу, — хорошо известен нашему Отделу безопасности как транторианский агент.

ПОСЛАННИК

 

За десять часов до разговора Джунца с Клерком Теренс выскользнул из пекарни Хорова. Он осторожно пробирался переулками. Его рука касалась шершавой поверхности хижин рабочих. Кругом был полный мрак, если не считать бледного света, периодически падавшего из Верхнего Города.
Нижний Город походил на спящее ядовитое чудовище, лоснящиеся кольца которого скрывались под блестящим покровом Верхнего. Кое-где, вероятно, шла призрачная ночная жизнь, но не здесь, в трущобах.
Теренс отпрянул в пыльную улочку (даже ночные дожди Флорины едва могли проникать в обитель тени под сталесплавом), услышав звук отдаленных шагов. Огни фонариков появились, скользнули мимо, растворились во тьме.
Патрульные ходили взад и вперед всю ночь. Внушаемого ими страха было вполне достаточно, чтобы поддерживать порядок почти без применения силы.
Теренс спешил; на лицо ему падали белые блики, когда он проходил под отверстиями в сталесплаве, и он не мог удержаться, чтобы не поглядеть наверх.
Сквайры недоступны!
Действительно ли они недоступны? Сколько раз уже менялось его отношение к саркитским Сквайрам. Ребенком он не отличался от прочих детей. Патрульные были черно-серебряными чудовищами, от них нужно было убегать, все равно, провинился ты или нет. Сквайры были туманными, мистическими сверхлюдьми, чрезвычайно добрыми, жившими в раю под названием Сарк, и терпеливо, бдительно охранявшими благосостояние глупых обитателей Флорины.
Десятилетним мальчишкой он написал в школе сочинение о том, как представляет себе жизнь на Сарке. Это был чистый вымысел. Он помнил очень немногое, только один абзац. Там описывались Сквайры, они собираются каждое утро в огромном зале, окрашенном, как цветы кырта, и стоят там в своем двадцатифутовом великолепии, рассуждая о прегрешениях флориниан и сетуя о необходимости карать их, дабы вернуть к добродетели.
Учительнице его сочинение очень понравилось, и в конце года, когда другие мальчики и девочки проходят короткие курсы чтения, письма и морали, его перевели в специальный класс, где он учился арифметике, галактографии и истории Сарка. В шестнадцать лет его взяли на Сарк.
Теперь Теренс приближался к окраине города. Ветерок доносил до него густой ночной аромат цветов кырта. Через несколько минут он будет в сравнительной безопасности среди открытых полей, где нет регулярных обходов патруля и где сквозь клочковатые ночные облака он снова увидит звезды. Даже ту яркую желтую звезду, которая была солнцем для Сарка.
Она была солнцем и для него много лет подряд. Когда он впервые увидел ее в иллюминаторе корабля уже не как звезду, а как невыносимо яркий белый шарик, ему захотелось упасть на колени. Мысль о том, что он приближается к раю, прогнала даже парализующий страх первого космического перелета.
Он высадился в раю, и его поручили старику флоринианину, который проследил за тем, чтобы он хорошо вымылся и прилично оделся. Его привели в большое здание, и по пути туда старый проводник низко поклонился проходившей мимо фигуре.
— Кланяйся! — сердито шепнул старик юному Теренсу.
Теренс повиновался и был смущен.
— Кто это?
— Сквайр, деревенщина!
— Это — Сквайр?
Он резко остановился, и его пришлось подогнать. Так он познакомился со Сквайрами. Они оказались обыкновенными людьми. Другие юные флориниане, быть может, и оправились бы после такого разочарования, похожего на удар, но Теренс не мог. Что-то внутри него переменилось навсегда.
Больше пяти лет проработал он в Гражданской Службе, и его, как обычно, перебрасывали с места на место, чтобы проверить способности.
Однажды к нему пришел пухлый, мягкий флоринианин, дружески улыбнулся, похлопал по плечу и спросил, что он думает о Сквайрах.
Теренс подавил желание повернуться и убежать. Он подумал, не отпечатались ли его тайные мысли на лице в виде какого-то таинственного кода. Он покачал головой, забормотал что-то насчет добродетели Сквайров.
Но пухлый человек поджал губы и сказал:
— Вы не думаете этого. Приходите сюда ночью. — И дал ему маленькую карточку, которая через несколько минут и превратилась в пепел.
Теренс пришел. Ему было страшно, но и очень интересно. Он встретил нескольких знакомых, они глядели на него таинственно. Оказалось, что он не был одинок.
Эти люди тоже считали Сквайров низкими скотами, выжимающими богатства из Флорины для собственных никчемных развлечений и оставляющими тяжело работающих туземцев умирать в нищете и невежестве. Он узнал, что приближается время, когда против Сарка будет поднято гигантское восстание и богатства Флорины будут отданы их законным владельцам.
— Но Сквайры и патрульные вооружены… — недоумевал Теренс.
И ему рассказали о Транторе, гигантском государстве, непрерывно расширявшемся в последние столетия, так что теперь в него входит половина всех обитаемых планет в Галактике. Трантор, сказали ему, разобьет Сарк с помощью флориниан.
— Но, — сказал Теренс сначала себе, потом другим, — если Трантор так велик, а Флорина так мала, — не станет ли Трантор еще более крупным и тираническим хозяином? Если это единственный выход, то лучше уж терпеть Сарк.
Но над ним посмеялись и прогнали, угрожая смертью, если он когда-либо проговорится о том, что слышал.
Теренс даже работал некоторое время в Отделе Безопасности, на что могли надеяться лишь немногие из флориниан. Здесь Теренс увидел, к своему удивлению, что нужно бороться и с настоящими заговорами. Люди на Флорине каким-то образом сходились и начинали готовить восстание.
Обычно их поддерживали деньги Трантора. Иногда предполагаемые мятежники действительно думали, что Флорина сможет победить без посторонней помощи. А потом появился этот незначительный с виду человек, который был когда-то космоаналитиком, а теперь бормотал о чем-то, угрожающем жизни каждого из обитателей Флорины…
Теренс был теперь в полях, где прошел ночной дождь и звезды мерцали из облаков. Он глубоко вдыхал запах кырта — сокровища и проклятия Флорины.
У него не было иллюзий. Да, он уже не Резидент. И даже не свободный флоринианский крестьянин. Он преступник, беглец, который должен скрываться. Но за последние сутки у него в руках было величайшее оружие против Сарка. Сомнений не было. Он знал: Рик вспомнил правильно, что был когда-то космоаналитикоми, что был психозондирован.
Но Рик в руках толстого человека, который выдает себя за флоринианского патриота, а на самом деле это транторианский агент, Теренс не сомневался в этом с первого же мгновения. Кто еще из жителей Нижнего Города смог бы построить поддельную радарную печь?
Как бы то ни было нельзя оставлять Рика в руках Трантора. У него уже созрел план дальнейших действий. Надо только подождать рассвета.
Через десять часов после своей беседы с Клерком Джунц снова встретился с Лудиганом Эблом.
Посланник приветствовал Джунца со своей обычной сердечностью, хотя и с явным чувством вины. При первой встрече (это было давно, прошел почти стандартный год) Эбл не обратил внимания на его рассказ о космоаналитике. Тогда он думал лишь об одном: поможет ли это Трантору?
Трантор! Он всегда был первым в его мыслях, но Эбл был не из тех глупцов, которые отождествляют звездный рай или желтый значок транторианских военных сил с солнцем и космическим кораблем.
Словом, он не был патриотом в обычном смысле этого слова, и Трантор как Трантор не значил для него ничего.
Но он был поклонником мира; тем более что он старел и любил свой кубок с вином, атмосферу, наполненную тихой музыкой, послеобеденный сон и спокойное ожидание смерти. Он считал, что так должны поступать все, но люди предавались войне и разрушению. Они умирали, замороженные пустотой космического пространства, испаряясь во вспышке взорвавшихся атомов, голодая на осажденных планетах.
В кабинете у Эбла висела карта Трантора — кристально прозрачный свод с трехмерной схемой Галактики. Звезды были алмазными искрами, туманности светлыми или темными пятнами, а глубоко в недрах мерцало несколько синих огоньков, обозначавших собой Транторианскую Республику.
Карта была историческая, с десятью кнопками, так что через каждые пятьдесят лет можно было проследить, как вокруг Трантора загоралось множество звезд.
Простое нажатие десяти кнопок — и проходит полтысячи лет, и господство Трантора распространяется, пока не охватывает половину Галактики.
По мере того как Транторианская Республика превращалась в Транторианское Содружество, ее путь проходил сквозь чащу погибших людей, погибших кораблей, погибших миров. Но все это придавало Трантору силу.
А сейчас Трантор трепетал на грани нового превращения: из Транторианского Содружества в Галактическое, когда его господство поглотит все звезды и настанет вселенский мир. И Эблу хотелось именно этого.
Итак, поможет ли это Трантору? — вот о чем думал осторожный Посланник год назад при первом разговоре с доктором Джунцем.
— …Нет, я вовсе не сержусь на ваших агентов, пущенных за мной по пятам, — говорил Джунц. — Вероятно, вы осторожны и не должны доверять никому и ничему. И все-таки: почему мне не сообщили, когда местопребывание разыскиваемого мною человека было обнаружено? Или вы тоже не знали, что искать его на Сарке бессмысленно, поскольку весь этот год он был на Флорине? Но теперь вы нашли его, и я хочу с ним поговорить.
— Я сожалею, но вы не сможете этого сделать.
— Почему?
— Хорошо, я отвечу вам. Потому что двенадцать часов назад Матт Хоров, транторианский агент, был убит флоринианским патрулем. Двое флориниан, которых агент прятал у себя, женщина и мужчина, — по всей вероятности, разыскиваемый вами наблюдатель, — ушли, исчезли. Очевидно, они попали в руки Сквайров.
Джунц приподнялся с кресла.
Эбл спокойно поднял к губам стакан с вином и произнес:
— Официально я ничего не могу сделать. Убитый был флоринианином, а исчезнувшие, пока мы не сможем доказать обратное, тоже флориниане.

ПАТРУЛЬНЫЙ

Рик проснулся в серой мгле рассвета. Долгие минуты он лежал, проверяя свой разум. Что-то в нем зажило за ночь; что-то проросло и стало цельным. Это готово было случиться еще с той минуты, два дня назад, когда он начал «вспоминать». Процесс продолжался весь вчерашний день. Поездка в Верхний Город, библиотека, нападение на патрульного, потом бегство и встреча с Пекарем — все это действовало на него как фермент. Ссохшиеся волокна мозга, давно замершие, начали вынужденную болезненную деятельность. Теперь, после сна, в них чувствовалась слабая пульсация. Он думал о пространстве и о звездах, о долгих одиноких странствиях, о великом молчании. Наконец, он повернул голову и окликнул:
— Лона!
Она мгновенно очнулась, приподнялась на локте, вглядываясь в его сторону.
— Я чувствую себя прекрасно, Лона. Я вспомнил еще больше. Я был на корабле и знаю в точности…
Но она не слушала его. Натянула платье, стоя к нему спиной, загладила передний шов-застежку и нервно потрогала пояс. Потом подошла на цыпочках.
— Тсс, не говори так громко. Все в порядке.
— Где Резидент?
— Его нет. Он… он ушел.
В комнате стало светло, и появилась массивная фигура Пекаря. Его толстые губы растянулись в улыбке:
— Вы рано проснулись.
Они молчали.
— Сегодня вы уйдете.
Она помнила, как он смотрел на Рика после того, как Резидент ушел.
— О вас сообщено кому следует. Вы будете в безопасности.
Он вышел, но вскоре вернулся, неся пищу, одежду и два таза с водой. Одежда была новая и казалась совершенно незнакомой.
Он смотрел, как они едят, потом сказал:
— Я дам вам новые имена и новые биографии. Вы должны внимательно слушать, чтобы ничего не забыть. Вы не флориниане, поняли? Вы брат и сестра с планеты Вотекс. Вы посетили Флорину…
Он продолжал, рассказывая подробности, задавая вопросы, слушая ответы.
Рику было приятно, что он может продемонстрировать свою память, свою способность к восприятию, но Валона казалась обеспокоенной.
Пекарь заметил это.
— Послушай, девушка, если начнешь куражиться, я отошлю его одного, а ты останешься здесь.
— Нет, нет… — затрепетала Валона. — Я не доставлю вам никаких затруднений.
Солнце стояло уже высоко, когда Пекарь вывел их на улицу. Рик с изумлением оглядел себя, насколько мог. Он не знал, что одежда может быть столь диковинной. Валона совсем не походила на работницу с плантаций. Даже ноги покрывал какой-то тонкий материал, а каблуки были такие высокие, что ей приходилось очень осторожно балансировать на ходу.
Собрались прохожие, разглядывая их, окликая друг друга, переговариваясь. В большинстве своем это были дети, женщины, идущие на рынок, мрачные и оборванные бездельники. Пекарь словно не замечал их. В руках он сжимал толстую палку.
Вдруг дальние окраины окружающей толпы возбужденно заволновались, и Рик различил черную с серебром форму патрульного.
Вот тогда это и случилось. Оружие, выстрел, упавший Пекарь и снова безумное бегство. Неужели черные тени патрульных будут вечно гнаться за ними?
Они очутились в трущобах одного из дальних пригородов. Валона тяжело дышала, и на ее новом платье проступили влажные пятна пота.
Рик задохнулся:
— Я не могу больше бежать!
— Нужно!
— Подожди. — Он уперся, но она тянула его. — Слушай меня.
Страх и паника постепенно покидали его.
— Лона, куда мы бежим, зачем? На нас же костюмы жителей другой планеты… Смотри, это дал нам Пекарь.
Рик возбужденно достал из кармана маленький прямоугольник, разглядывая его с обеих сторон и пытался раскрыть, как книгу. Ему это не удалось. Тогда он ощупал его края. Когда пальцы сжались на одном из углов, что-то щелкнуло, и одна сторона прямоугольника стала молочно-белой. Мелкие буквы на ней были непонятными.
Рик догадался:
— Это паспорт. Значит, можно улететь отсюда. Ведь Пекарь хотел, чтобы мы покинули Флорину. На корабле. Давай так и сделаем.
— Рик, но нас поймают!
— Не поймают, если мы полетим не на том корабле, на котором он хотел нас отправить. Там нас будут подстерегать. Нам нужно лететь на другом корабле. На любом другом.
Корабль! Любой корабль. Эти слова пели у него в ушах. Была его идея удачной или нет — ему все равно. Ему хотелось быть на корабле. Хотелось быть в пространстве.
— Ладно, Рик! Я знаю, где тут космопорт. Когда я была маленькой, мы иногда в свободные дни ездили туда и смотрели издали, как корабли взлетают.
Контролер с улыбкой посмотрел на остановившихся перед ним мужчину и женщину, неловких и вспотевших в своем странном одеянии, сразу выдававшем в них чужеземцев. Женщина протягивала паспорт сквозь прорезь.
Взгляд на нее, взгляд на паспорт, взгляд на список забронированных мест. Он нажал нужную кнопку, и из автомата выскочили две прозрачные ленты.
— Ступайте, — нетерпеливо сказал он. — На-деньте их себе на руки и идите.
— А где наш корабль? — вежливым шепотом спросила женщина.
Это ему понравилось. Чужеземцы не часто попадаются в космопорту Флорины. В последние годы они встречаются все реже и реже. Но когда они появляются, то это тебе не патрульные и не Сквайры. Они не знают, что ты только флоринианин, и разговаривают с тобой вежливо.
— Вы найдете его на площадке № 17, сударыня. Желаю вам приятного перелета на Вотекс. — Он сказал это с пышной учтивостью.
Потом он вернулся к любимому занятию: звонить своим друзьям, пытаться незаметно подключаться к частным разговорам по энергетическим лучам в Верхнем Городе. Прошло несколько часов прежде чем он понял, какую ошибку совершил.
Этот корабль был гораздо меньше, чем стоявший у площадки № 17, на который были действительны их билеты. Он выглядел более полированным. Его четыре воздушных шлюза были открыты, главный вход зиял, и ведшая от него лесенка походила на высунутый язык, достигающий земли.
— Его проветривают, — сказал Рик. — Пассажирские корабли всегда проветривают перед полетом, чтобы избавиться от запаха сжатого кислорода, много раз уже использованного.
Валона взглянула на него.
— Откуда ты знаешь?
Рик почувствовал нарастающую в нем гордость.
— Просто знаю. Там сейчас никого нет. На сквозняках никому не приятно. — Он тревожно оглянулся. — Странно, почему народу так мало.
Струя воздуха устремилась им навстречу, когда они вошли в шлюз корабля. Платье Валоны вздулось, и ей пришлось держать подол руками.
— Это всегда так бывает? — спросила она. Ей никогда не случалось бывать в космическом корабле, она даже не мечтала об этом. Губы у нее сжались и сердце стучало.
— Нет. Только во время продувки.
Рик радостно двинулся по твердым металлитовым мосткам, жадно оглядывая пустое помещение.
— Вот, — сказал он. — Это кухня. Впрочем, пища не так важна. Некоторое время мы можем обойтись и без нее. Вода важнее.
Он начал возиться среди утвари, расположенной в уютных, компактных гнездах, и раздобыл большой контейнер с крышкой. Поискал взглядом водяной кран и облегченно усмехнулся, когда раздались мягкие вздохи насоса и журчанье воды.
— Теперь возьмем несколько жестянок. Не нужно много. Нельзя, чтобы это заметили.
Рик нашел маленькую комнату, занятую пожарным оборудованием, аварийными медицинскими запасами и аппаратами для сварки.
— Устроимся здесь, Лона, — сказал он не очень уверенно. — Сюда не заглядывают, разве что в крайних случаях. Нам нельзя будет зажигать свет, чтобы они не заметили утечки энергии, и пользоваться туалетом: придется выжидать периодов отдыха и не попадаться на глаза ночным сменам.
Ток воздуха внезапно прекратился. Мягкое монотонное жужжание сменилось тишиной.
— Скоро они погрузятся, и тогда мы полетим, — сказал Рик.
Если Рик почувствовал себя человеком, когда проснулся сегодня на рассвете, то сейчас он был гигантом и руки его протягивались через всю Галактику. Звезды были мячиками, а туманности — клочьями паутины, которые нужно снять.
Он был на корабле! Воспоминания хлынули широким потоком, вытесняя друг друга. Он забыл о кыртовых полях, о фабрике, о Валоне, ворковавшей в темноте. Это были лишь мгновенные разрывы в картине, которая возвращалась теперь и оборванные концы которой медленно соединялись.
Корабль!
Если бы Рика раньше поместили на корабль, не пришлось бы ждать так долго, пока восстановятся клетки, выжженные в мозгу.
— Не волнуйся, Валона, ты почувствуешь вибрацию и услышишь шум, но это будут только двигатели. Ты ощутишь на себе большую тяжесть. Это ускорение!
— А что такое: ус-ко-ре-ние?
— Не бойся, Лона. Просто тебе будет неприятно, ведь у нас нет аппаратуры, воспринимающей давление. Ты прислонись к этой стене, а когда почувствуешь, что тебя прижимает к ней, не сопротивляйся. Чувствуешь: уже начинается!
Он втиснулся в стену; и по мере того, как скорость гиператомных двигателей нарастала, тяжесть все увеличивалась.
Валона тихонько застонала, потом умолкла, тяжело дыша. В горле у нее свистело; ее грудная клетка, не защищенная ремнями и гидравлическими буферами, старалась впустить в легкие хоть немного воздуха.
Рику удалось произнести, задыхаясь, несколько слов, не вдумываясь в их значение, но Валона должна чувствовать, что он рядом. Пусть ее покинет острый страх перед неизвестностью, который переполняет ее. Это был только корабль, только чудесный корабль; но ведь она никогда раньше не бывала на корабле.
— Валона, будет еще прыжок, когда мы войдем в гиперпространство и сразу покроем большую часть расстояния между звездами. Ты даже не заметишь, как это случится. Только чуть дернется что-то внутри, и готово. — Рик добывал слова медленно, слог за слогом, и это заняло много времени.
Тяжесть медленно исчезала, и наконец невидимые цепи, приковавшие их к стене, ослабели и упали. Задыхаясь, Рик и Валона опустились на пол.
— Не ранен ли ты, Рик?
— Я ранен? — Он еще не отдышался, но засмеялся при мысли, что можно быть раненным на корабле. — Когда-то я месяцами не опускался ни на какую планету.
— Почему? — спросила она. Подползла поближе и приложила руку к его щеке, чтобы увериться, что ее Рик здесь.
— Такая у меня работа.
— Да, — подтвердила она. — Ты анализировал Ничто.
— Правильно. Именно это я и делал. Ты знаешь, что это значит?
— Нет.
Он знал: она ничего не поймет, но должен был говорить. Должен был насладиться воспоминаниями, опьяниться тем, что может вспоминать прошлое.
— Видишь ли, все материалы во Вселенной состоят из сотни различных веществ. Мы называем эти вещества элементами. Железо и медь — элементы.
— Я думала, что металлы.
— Да, но они же и элементы. И кислород, и азот, и углерод, и палладий. Важнее всех водород и гелий. Они самые простые и встречаются чаще всех.
— Я никогда не слыхала об этом, — сказала Валона.
— Девяносто девять процентов всей Вселенной — это водород, а большая часть остального — гелий. Даже в пространстве.
— Мне говорили когда-то, — сказала Валона, — что пространство — это пустота. Там ничего нет. Верно?
— Не совсем. Нет почти ничего. Но, видишь ли, я был космоаналитиком; это значит, что я носился в пространстве, брал из него очень маленькие количества элементов и анализировал их. Я определял, сколько там водорода, сколько гелия, сколько других элементов.
— Зачем?
— Ну, это сложно. Ведь распределение элементов в пространстве неодинаково. В некоторых районах встречается больше гелия, в других больше натрия, и так далее. Такие области с особым составом элементов движутся в пространстве как течения. Если изучить их особенности и направление, можно представить, как возникла Вселенная и как она развивалась.
— А как это можно узнать?
Рик поколебался.
— Никто не знает в точности… — Он продолжал говорить, опасаясь, что запас знаний, в которых сейчас блаженно купался его разум, может иссякнуть. — Потом мы определяем плотность, то есть густоту космического газа во всех районах Галактики, чтобы корабли могли точно рассчитать свой прыжок в гиперпространство. Это похоже на… — Голос у него замер.
Валона напряглась и нетерпеливо ждала продолжения. Но Рик умолк. Ее голос прозвучал хрипло в полном мраке:
— Рик? Что с тобой, Рик?
Снова молчание. Ее руки вцепились в его плечо, затрясли его.
— Рик! Рик!
И ответил ей почему-то голос прежнего Рика. Тихий, испуганный, без всякой радости и уверенности:
— Лона, мы сделали что-то плохое.
— В чем дело? Что плохого мы сделали?
— Нам не нужно было убегать. Не нужно было прятаться на этом корабле.
Он весь дрожал, и Валона тщетно пыталась обтереть ему рукой влажный лоб.
— Почему? — спрашивала она. — Почему?
— Ведь если Пекарь хотел вести нас по городу средь бела дня, то, значит, он не ждал помех от патрульных. Ты помнишь патрульного? Того, что застрелил Пекаря?
— Да.
— Ты помнишь его лицо?
— Я не посмела смотреть.
— А я посмел, и в нем было что-то странное, в этом лице. Но тогда я не думал… Лона, это был не патрульный! Это был Резидент, Лона! Это был Резидент, переодетый патрульным!

ВЫСОКОРОДНАЯ ДАМА

 

Разгневанная Сэмия Файфская быстро шагала из конца в конец комнаты. Темные волосы ее были собраны в пышную массу, тонкие каблучки делали ее чуть выше ростом. Ее узкий, четко раздвоенный подбородок дрожал.
— О нет, — шептала она, — этого он со мной не сделает. Этого он не сможет сделать… Капитан!
Голос у нее был резкий и властный. Капитан Рэйсти склонился перед ней.
— Моя госпожа?
— Мне нельзя приказывать, — торжественно сказала она. — Я взрослая. Я сама себе хозяйка. Я предпочитаю остаться здесь.
— Прошу вас понять, госпожа моя, — сказал осторожно капитан. — Это не мои приказы. Моего мнения не спрашивали. Мне попросту сказали, что я должен сделать. Вот копии приказов.
— Меня не интересуют ваши приказы. — Сэмия отвернулась и быстро отошла от него, застучав каблучками.
Он последовал за нею и произнес мягко:
— В приказе сказано, что если вы не пожелаете лететь, я должен, простите меня, увести вас на корабль силой.
— Вы не посмеете! — она резко повернулась к нему.
— Приказ таков, что я осмелюсь на все.
Она попыталась успокоить его.
— Но, капитан, ведь настоящей опасности нет. Это смешно, это совершенно бессмысленно. Город спокоен. Все, что случилось, — это то, что вчера вечером в библиотеке сбили одного патрульного.
— Другой патрульный убит сегодня утром, и снова флоринианами.
— Что общего между ними и мною? Я не патрульный.
— Госпожа моя, корабль уже на старте. Вскоре он взлетит. Вы должны быть на нем.
— А моя работа? Мои исследования? Вы понимаете… Нет, вы не поймете.
Капитан не сказал ничего. Она отвернулась. Мерцающее платье из медного кырта с прожилками молочного серебра обрисовывало необычайно теплую округлость ее плеч и рук. Капитан Рэйсти взглянул на нее и в его взглядах было что-то большее, чем убогая учтивость и смиренная бесстрастность, с какими простой саркит обязан смотреть на Высокородную Даму. Он всегда удивлялся, почему такая прелестная крошка предпочитает тратить свое время, притворяясь погруженной в университетские премудрости.
Сэмия очень хорошо знала: за это серьезное увлечение наукой ее, Сэмию Файфскую, слегка презирают те, кто привык думать, что удел аристократических Высокородных Дам Сарка — блистать в обществе и, кроме того, производить на свет не меньше (но и не больше) двух будущих саркитских Сквайров.
Они приходили к ней и говорили:
— Вы действительно пишете книгу, Сэмия? — и просили ее показать и хихикали.
Это женщины. Мужчины были еще хуже со своим любезным снисхождением и явной убежденностью, что достаточно только взгляда с их стороны или мужской руки вокруг талии, чтобы излечить Сэмию от этого вздора и обратить ее мысли к действительно важным вещам.
Это началось давно. Сэмия всю жизнь была влюблена в кырт, хотя большинство людей принимало его как нечто должное. Кырт! Царь, император, бог тканей!
Химически это всего лишь разновидность целлюлозы. Химики клялись в этом. Но со всеми своими инструментами и теориями они не могли объяснить, почему на Флорине и только на Флорине из всей Галактики, целлюлоза становится кыртом. Но спросите их, чем именно кырт отличается от целлюлозы, и они лишаются речи.
Когда-то ослепленная блеском кыртовых волокон, она спросила у своей няньки:
— Почему он блестит, няня?
— Потому, что это Кырт, Миаканс.
— Почему другие вещи не блестят так, няня?
— Другие — это не Кырт, Миаканс.
Вот и все. Двухтомная монография на эту тему была написана только три года назад. Она внимательно прочла ее. Все сводилось к нянькиному объяснению. Кырт — это кырт, потому что он кырт.
Правда, кырт не блестел сам по себе, но если спрясть его как должно, то он будет сиять на солнце любым цветом или всем спектром сразу. Другой вид обработки придавал нити алмазное сверканье. Несложная обработка делала материал непроницаемым для шестисот градусов и инертным почти ко всем химическим веществам. Волокна можно было превращать в тончайшие нити для воздушных тканей, и те же волокна обладали прочностью на растяжение, с которой не мог соперничать никакой из известных стальных сплавов.
Кырт имел более широкое, более разнообразное применение чем любое другое известное человеку вещество. Не будь он так дорог, он мог бы заменить стекло, пластмассу или металл во всех бесчисленных областях их применения в технике. Он был единственным материалом для нитяных крестов в оптических инструментах, для изложниц гидрохронов, применяемых в гиператомных моторах, для всех прочных сооружений — везде, где металл оказывался слишком хрупким и слишком тяжелым.
Но кырта было мало, очень мало. Фактически весь сбор кырта уходил на ткани, из которых делались самые сказочные одеяния в Галактике. Флорина одевала аристократию на миллионе планет, так что урожай приходилось распределять весьма скупо.
Когда Сэмия стала старше, она пришла к отцу.
— Что такое кырт, папа?
— Это хлеб и масло, Миа.
— Для меня?
— Не только для тебя, Миа. Это хлеб и масло для всего Сарка.
Она узнала, что не было планеты в Галактике, которая не пыталась бы выращивать кырт на своей собственной почве. Сначала Сарк принял закон о смертной казни для всякого, кого поймают на контрабандном вывозе семян кырта с планеты. Это не мешало успехам контрабанды, а потом Сарку стало ясно, что закон нужно отменить. Всякий, откуда бы он ни явился, мог покупать семена кырта по цене веса готовой кыртовой ткани: на любой планете Галактики, кроме Флорины, из семян кырта вырастал простой хлопок. Белый, тусклый, непрочный и бесполезный.
Перепробовано было все. Брались образцы флоринианской почвы. Строились искусственные источники света, воспроизводящие спектр флоринианского солнца. Инопланетную почву заражали флоринианскими бактериями. А кырт всегда вырастал белым, тусклым, непрочным и бесполезным.
Вот уже пять лет Сэмия Файфская мечтала написать настоящую книгу по истории кырта: о планете, где он рос, и о людях, которые его выращивали.
Это была мечта, окруженная глумливым смехом, но Сэмия дорожила ею. Она настояла на том, чтобы полететь на Флорину. Она собиралась провести сезон в полях и несколько месяцев на фабрике. Она хотела…
Но не все ли равно, чего она хотела? Ей было приказано возвращаться. Что ж, она полетит на Сарк! Но она, Сэмия Файфская, вернется еще на Флорину. Через день, через два, через неделю!
Сэмия оставалась у иллюминатора, пока Флорина не стала казаться едва заметным шариком…
— Госпожа, не угодно ли вам удалиться в вашу каюту?
Она взглянула на капитана Рэйсти и сказала не без сарказма:
— Какие новые приказы вы получили, капитан? Уж не пленница ли я?
— Конечно, нет. Это только предосторожность. Космопорт перед нашим взлетом был необычно пуст. По-видимому, этот флоринианин убил еще кого-нибудь, и весь гарнизон космопорта помогает патрульным ловить преступника по всему Городу.
— А при чем тут я?
— Мне кажется, на наш корабль проникли нежелательные лица.
— Зачем?
— Пока я этого не знаю.
— Вы придумываете, капитан.
— Боюсь, что нет, госпожа моя. Наши энергометры были бесполезны в пределах планетарного расстояния от флоринианского солнца, но теперь они действуют, и мне кажется, что из аварийных складов исходит излишек теплового излучения.
— Это вы серьезно?
Неподвижное лицо капитана на мгновение стало высокомерным. Он сказал:
— Излучение равновелико тому, какое могло бы дать двое обыкновенных людей.
— Или нагревательная установка, если кто-нибудь забыл ее выключить.
— Наши энергетические запасы не тронуты, госпожа моя. Впрочем, мы готовы произвести расследование, но я прошу вас сначала удалиться в каюту.
Она молча кивнула и вышла.
Когда Мирлин Теренс, переодетый в форму патрульного, увидел на улице Пекаря, Рика и Валону, он понял, что действовать надо быстро и решительно. У него не было выбора: он потянулся к оружию, и Пекарь упал перед ним, мертвый и страшный.
Позже, когда толпа кипела и струилась, когда Рик и Валона растворились в толпе, а летательные машины настоящих патрульных появились в воздухе как коршуны, что еще он мог сделать?
Первым его импульсом было бежать за Риком и Валоной, но он быстро подавил его. Он никогда не пробьется к ним сквозь эту сумасшедшую толпу, а вероятность того, что патрульные его поймают, была слишком велика. Он поспешил в другую сторону, к пекарне.
На рассвете он подошел к патрульной станции. Одинокий скучающий дежурный был смесью равнодушия и свирепости. Теренсу было приказано удостоверить свою личность и род занятий. Вместо документов Резидент вынул из кармана пластмассовый брусок, вырванный из какой-то полуразрушенной хижины на окраине города.
Он ударил патрульного бруском по голове, потом обменялся с ним платьем и оружием. Список его преступлений был уже достаточно велик, и он не встревожился, когда увидел, что патрульный не только оглушен, но и убит. А он все еще был на свободе, и ржавая машина патрульного правосудия до сих пор напрасно скрежетала, разыскивая его.
Он был у пекарни. Пожилой помощник Пекаря, стоявший на пороге, только пискнул при виде страшной формы патрульного и юркнул в лавку. Резидент кинулся за ним, схватил за осыпанный мукой воротник и скрутил его.
— Где Пекарь?
Губы у старика раскрылись, но звука не было.
— Говори. Две минуты назад я убил человека. Мне ничего не стоит убить еще одного.
— Сжальтесь! Я не знаю, сударь.
— Ты умрешь за то, что не знаешь.
— Но он ничего не сказал мне. Я слышал, как один раз он упомянул о Вотексе и о каком-то космическом корабле.
Теренс оттолкнул его.
Значит, Пекарь достал билеты для них. Корабль будет ждать. Рик и Валона придут туда. Они не могут не прийти. Но как ему, Резиденту, средь бела дня пробраться на космодром?.. Да, положение было отчаянное. Если он потеряет Рика — потенциальное оружие против тирании Сарка, — его жизнь будет ничтожной добавочной потерей. Все остальное не значило ничего…
И потому он вышел на улицу, вышел бестрепетно, хотя патрульные уже искали человека в форме патрульного, хотя их воздушные машины были еще на виду.
Теренс знал, куда он идет. Из многочисленных космопортов Флорины только один предназначен для обычных путешественников, саркитов победнее, флоринианских служащих и немногих чужеземцев, которым удалось получить разрешение посетить Флорину.
Контролер у ворот порта следил за приближающимся Теренсом со всеми признаками горячего интереса. Неизвестность вокруг него стала нестерпимой.
— Приветствую вас, сударь, — сказал он. В голосе у него звучала робкая жалость. — Большое волнение в Городе, не так ли?
Теренс не клюнул на приманку. Он низко опустил дугообразное забрало шляпы и застегнул верхнюю пуговицу мундира.
— Приходили ли здесь двое, мужчина и женщина, направляющиеся на Вотекс? — спросил он резко и властно.
Контролер поразился. С минуту он прочищал горло, потом ответил гораздо смиреннее:
— Да, офицер. С полчаса назад. Может быть, еще меньше. — Он вдруг покраснел. — Связаны они как-нибудь с?.. Офицер, билеты у них были в порядке. Я бы не пропустил чужих без надлежащего разрешения.
Теренс не обратил на это внимания. Надлежащее разрешение! Пекарь раздобыл его за ночь. О Галактика, подумал он, как глубоко проник транторианский шпионаж в саркитскую администрацию!
— Как они назвали себя?
— Гарет и Ханса Барн.
— Отлетел ли их корабль? Быстро!
— Н-нет, сударь.
— Какая платформа?
— Семнадцатая.
У главного шлюза корабля стоял межпланетник в офицерской форме. Теренс слегка задохнулся. Он спросил:
— Вошли ли в корабль Гарет и Ханса Барн?
— Нет, не входили, — флегматично ответил межпланетник. Для него, саркита, патрульный был просто человек в мундире.
— Так они не вошли? — теряя терпение, спросил Теренс.
— Я уже сказал. И ждать мы их не будем. Мы отправляемся по расписанию, с ними или без них.
Теренс снова пошел к контролеру.
— Улетели они?
— Улетели? Кто, сударь?
— Барны. Те, что с Вотекса. Они не сели на корабль. Так что же, они ушли обратно?
— Никто не выходил, сударь.
— Отлетал ли какой-нибудь корабль с тех пор, как они вошли?
Контролер посмотрел в расписание.
— Один, — сказал он. — Лайнер «Отважный». — И, желая задобрить гневного патрульного добровольной информацией, добавил: — «Отважный» идет специальным рейсом на Сарк, чтобы вернуть с Флорины Высокородную Сэмию Файфскую.
Теренс медленно отошел. Устрани невозможное, и остальное, даже самое невероятное, будет правдой. Рик и Валона вошли в космопорт. Они не были схвачены, иначе сторож наверняка знал бы об этом. Они не взошли на корабль, куда действительны их билеты. Они не ушли из порта. Единственным кораблем, взлетевшим с тех пор, был «Отважный». Следовательно, Рик и Валона — на нем. Они либо пленники, либо беглецы.
Что по сути одно и то же. Если они беглецы, то скоро станут пленниками. Только флоринианской крестьянке и умалишенному неизвестно, что на современном космическом корабле спрятаться невозможно. Но самое поразительное: из всех космических кораблей они выбрали именно тот, на котором летит дочь самого Сквайра Файфского!

СКВАЙР

 

Сквайр Файф был самым важным лицом на Сарке, и потому он не любил стоять. Торс у него был массивный, а голова, несомненно, величавая, но торс был посажен на коротенькие ножки, поэтому он ходит неуклюже переваливаясь.
Вот почему Великий Сквайр всегда сидел за столом, и никто не видел его в другом положении, кроме дочери, личных слуг и жены, когда она была еще жива.
Сквайр позировал и знал это. Он изгнал всякое выражение с лица, а его руки, широкие, сильные, с короткими пальцами, слегка держались за край стола, гладкая, полированная поверхность которого была совершенно голой. Не было ни бумаг, ни слуховой трубки, ни украшений.
Он говорил своему бледному, белому как рыба секретарю тем особым, безжизненным тоном, которым обращался только к механическим слугам и флоринианским служителям:
— Полагаю, все это принято?
Секретарь отвечал столь же безжизненным тоном:
— Сквайр Бортский заявил, что обязательства по прежним деловым свиданиям помешают ему явиться раньше чем в три.
— А вы сказали ему?
— Я сказал, что задержки нежелательны.
— Результат?
— Он будет здесь, господин. Остальные согласились без оговорок.
Файф улыбнулся. Великие Сквайры слишком чувствительны к своей независимости.
Теперь он ждал. Комната была большая, места для всех приготовлены. Большой хронометр, чья крошечная животворная искорка радиоактивности ни разу не задерживалась и не угасала за тысячу лет, бесстрастно показывал время.
А повидал он за тысячелетие немало. Когда он отсчитывал первые минуты, Сарк был новой планетой с возведенными вручную городами, с сомнительными связями среди прочих, более старых планет. В те времена хронометр висел на стене в старом кирпичном здании, самые кирпичи которого с тех пор превратились в прах. Он одинаково ровно отмечал три кратковременные саркитские «империи», когда недисциплинированным солдатам Сарка удавалось более или менее длительно править полудюжиной соседних миров. Его радиоактивные атомы распадались в строго статистической последовательности в те два периода, когда политику Сарку диктовали чужие звездные флоты.
Пятьсот лет назад он отметил спокойное время, когда Сарк обнаружил, что в почве ближайшей планеты, Флорины, скрыты неисчислимые сокровища. Затем две победоносные войны и торжественное провозглашение победного мира. Сарк отказался от своих империй, прочно проглотил Флорину и стал настолько могущественным, что даже Трантор не осмеливался указывать ему.
Трантору нужна была Флорина, как была она нужна и другим правительствам. Столетия превратили Флорину в лакомый кусок, к которому протягивались из космоса жадные руки. Но схватили ее руки Сарка, и Сарк скорее допустил бы Галактическую войну, чем выпустил свою добычу.
Трантор знал об этом! Трантор знал об этом!
Беззвучный ритм хронометра словно повторялся этим припевом в мозгу Сквайра.
Было 2:23.
Около года назад уже состоялась встреча пяти. Тогда, как и теперь, Сквайры, рассеянные по лицу всей Планеты, каждый на своем материке, встретились в трехмерной проекции.
Подлинная особа Сквайра Руне находилась у антиподов, на единственном материке, где в это время была ночь. Кубическое пространство, окружавшее его изображение в зале у Файфа, светилось холодным искусственным светом, тускневшим в более ярком дневном свете.
В этом зале собрался, во плоти или в изображении, весь Сарк. Руне был лысый, розовый, жирный, а Балле — седой, морщинистый, высохший. Стин, напудренный и нарумяненный, сохранял улыбку совершенно обессиленного человека, притворяющегося, что еще обладает жизненной силой, но уже лишенного ее, а Борт доводил безразличие к жизненному комфорту до того неприятного уровня, что красовался двухдневной щетиной и грязными ногтями.
Пять Великих Сквайров.
Они были верхней из трех ступенек правящих сил на Сарке. Нижняя Флоринианская Гражданская Служба — оставалась самой устойчивой среди всех эксцессов, отмечавших возвышение и падение отдельных благородных домов на Сарке. Именно она фактически смазывала оси и вращала колеса управления. Выше находились министры и начальники департаментов, назначаемые наследственным (и безвредным) Главой Государства. Их имена, как и имя самого Главы, были необходимы на государственных бумагах, чтобы придать им законную силу, но их единственная обязанность состояла в том, чтобы подписывать свои имена. И вот наконец эти пятеро, каждому из которых остальные четверо молчаливо предоставляли один из материков. Они были главами семейств, контролировавших большую часть торговли кыртом. Власть на Сарке продавалась и политика диктовалась деньгами. И эти деньги были у них. А из всех пяти самым богатым был Файф…
Вот что сказал при прошлой встрече Сквайр Файф остальным хозяевам второй по богатству планеты Галактики (второй после Трантора, извлекавшего прибыли из полумиллиона миров):
— Я получил странное сообщение. Если вы не возражаете, я прочту его вслух. — И стал читать сладким голосом, придавая словам драматичность: «Вы — Великий Сквайр Сарка, и никто не может соперничать с вами по власти и богатству. Но эта власть и богатство покоятся на утлом основании. Вы думаете, что будете вечно владеть всей мировой добычей кырта. Но спросите себя: долго ли просуществует Флорина? Вечно ли?
Нет! Флорина может быть разрушена завтра же. Не моими руками, конечно, но так, что вы не сможете предсказать или предусмотреть это. Подумайте о гибели Флорины. Подумайте также о том, что ваше богатство и власть уже исчезли, так как я требую большую часть их. У вас будет время подумать, но не очень много времени.
Если вы станете медлить, я заявлю всей Галактике и особенно всей Флорине истину о ее близкой гибели. После этого у вас не будет ни кырта, ни власти, ни богатства. Не будет их и у меня, но к этому я привык.
Я требую: отдайте большую часть ваших владений мне, и вы сможете безопасно владеть тем, что у вас останется. Это будет лучше, чем ничто, ожидающее вас в противном случае. Не презирайте того, что у вас останется. Флорина может просуществовать до самой вашей смерти, а вы можете жить если и не роскошно, то хотя бы комфортабельно».
— Забавное письмо, — закончил Сквайр Файф. — Подписи нет, а общий тон, как вы слышали, напыщен и ходулен. Что вы думаете обо всем этом, Сквайры?
— Очевидно, это дело человека не далеко ушедшего от психоза. — В красном лице Руне отражалось недовольство. — Он словно пишет исторический роман. Откровенно говоря, Файф, я не понимаю, зачем ради такой чепухи надо нарушать традиции автономии материков и созывать нас всех.
Файф сложил вместе свои короткие пальцы.
— Я собрал вас не для того, чтобы прочесть письмо сумасшедшего. Это, надеюсь, вы понимаете. Я боюсь, что перед нами встала серьезная проблема. Прежде всего я спросил себя: почему дело касается только меня одного? Конечно, я самый богатый из Сквайров, но я один контролирую только треть торговли кыртом. А впятером мы контролируем ее всю. Сделать пять копий ленты так же легко, как сделать одну.
— Вы употребляете слишком много слов, — пробормотал Борт. — Я получил копию этого письма и уверен: эти трое получили тоже. Хотите знать, что я сделал со своим? Выбросил его. В мусоропровод. Советую сделать то же самое и с вашим. Покончим с этим. Я устал.
Его рука потянулась к выключателю, который должен был прервать контакты и погасить изображение, находящееся у Файфа.
— Погодите, Борт! — Голос Файфа стал резким. — Не делайте этого. Я еще не кончил. Вы не захотите, чтобы мы принимали меры и решали без вас. Я уверен, что не захотите.
— Потерпим, Сквайр Борт, — посоветовал Руне мягким тоном, хотя его маленькие, заплывшие жиром глазки отнюдь не были любезными. — Я удивляюсь, почему Сквайр Файф обеспокоен пустяками.
— Ну что же, — произнес Балле сухим, скрипучим тоном, — может быть Файф думает, что у нашего пишущего письма друга есть сведения о нападении Трантора на Флорину.
— Фи, — гневно сказал Файф, — откуда ему знать это, кто бы он ни был? Наша разведка знает свое дело, уверяю вас. И как он сможет остановить нападение, получив наше богатство в качестве взятки? Нет, нет. Он говорит о гибели Флорины так, словно думает о физическом уничтожении, а не о политическом.
— Это просто безумие, — сказал Стин.
— Да? — возразил Файф. — Значит, вы не постигаете значения событий за последние две недели?
— Каких событий? — спросил Борт.
— По-видимому, исчез один космоаналитик. Все вы прекрасно информированы об этом. Так вот, вы читали копию его последнего сообщения с базы на Сарке, перед тем как он исчез?
— Мне показывали сообщение. Я не обратил внимания.
— А остальные? — взгляд Файфа вызывал их одного за другим. — Вашей памяти хватает на неделю?
— Я читал, — произнес Руне. — Я помню. Действительно! Там тоже говорилось об уничтожении. Вы к этому и ведете?
— Слушайте, — пронзительно заговорил Стин, — там было множество неприятных намеков, а смысла никакого. Об этом и говорить-то не стоит.
— Ничего не поделаешь, Стин, — сказал Файф. — Мы должны говорить об этом снова. — Космоаналитик сообщал об уничтожении Флорины. После его исчезновения мы получаем письма, тоже грозящие уничтожением Флорине. Неужели это совпадение?
— Вы хотите сказать, что космоаналитик посылал шантажирующие письма? — прошептал старик Балле.
— Маловероятно. Почему он говорил сначала от своего имени, а потом анонимно?
— Когда он говорил сначала, — сказал Балле, — он сообщался со своим местным начальством, а не с нами.
— Пусть даже так. Шантажист сообщается только со своей жертвой, если может.
— В чем же дело?
— Он исчез. Будем считать космоаналитика честным. Но он передал опасные сведения. Потом аналитик попадает в лапы негодяев, и они-то нас и шантажируют.
— Кто же это?
Файф мрачно откинулся в кресле; губы у него едва шевельнулись.
— Вы спрашиваете меня серьезно? Это Трантор!
— Трантор?
— Почему бы нет? Есть ли лучший способ завладеть Флориной? Это одна из главных целей их внешней политики. И если они могут сделать это без войны, тем лучше для них. Послушайте, если мы поддадимся этому невозможному ультиматуму, Флорина будет принадлежать им. Они предлагают нам оставить немного, но надолго ли мы сохраним даже это? С другой стороны, предположим, что мы игнорируем это письмо, и у нас фактически нет другого выбора. Что сделает тогда Трантор? Будет распространять среди флориниан слухи о близком конце света. Те впадут в панику, и что может за этим последовать, кроме катастрофы? Какая сила может заставить человека работать, если он думает, что конец света наступит завтра же? Урожай погибнет. Склады опустеют. А Трантор только и ждет признаков беспокойства на Флорине. Если Сарк окажется не способным гарантировать поставку кырта, для них самым естественным будет двинуться на поддержание так называемого порядка. И свободные миры Галактики, вероятно, поддержат их ради кырта. Особенно если Трантор решит нарушить монополию, повысить производство и понизить цены. Потом, конечно, все изменится, но сразу они получат поддержку.
Единственный логический вывод: Трантор может завладеть Флориной. Если бы они просто применили силу, то вся свободная Галактика вне сферы влияния Трантора присоединилась бы к нам из чувства самосохранения.
— А при чем здесь космоаналитик? — спросил Руне. — Если ваша теория верна, вы должны объяснить это.
— Думаю, что верна. Эти космоаналитики обычно люди неуравновешенные, а этот построил какую-то сумасшедшую теорию. Неважно какую. Трантор не может обнародовать ее, иначе Бюро Космического Анализа ее разгромит. Но если они схватили этого человека и узнали от него какие-то подробности, это могло дать им нечто, имеющее для неспециалистов поверхностную важность. Они могут использовать эту химеру, придать ей вид реальности. Бюро — это транторианская марионетка, и его отрицания, когда история распространится путем псевдонаучных слухов, не смогут быть достаточно энергичными, чтобы бороться с ложью. Но мы узнали об опасности. Мы найдем космоаналитика, если сможем. Мы должны держать всех известных нам транторианских агентов под строгим наблюдением, не мешая им. Так можно узнать о готовящихся событиях. Надо тщательно подавить на Флорине любые слухи о возможной гибели планеты. На первый же слабый шепот мы должны ответить самым энергичным противодействием. А пока будем ждать следующего хода…
Это было год назад. Они расстались, и тут последовало самое странное фиаско, которое когда-либо выпадало на долю Сквайра Файфского.
Второго хода не было. Никто больше не получал писем. Космоаналитик так и не был найден, а Трантор продолжал якобы поиски. Не было и следа апокалипсических слухов на Флорине; сбор и переработка кырта шли гладко, как всегда.
Файф снова созвал совещание. Сквайры явились вовремя. Сначала Борт, сжав губы, царапая толстым обломанным ногтем щетину на небритой щеке. Потом Стин, только что смывший краску с лица, бледный, с нездоровым видом. Балле, равнодушный и усталый, со впалыми щеками, окруженный подушками, со стаканом молока рядом. Последним — Руне, опоздавший на две минуты, надутый, с влажными губами.
Файф начал:
— Сквайры! Прошлый раз я говорил об отдаленной и сложной опасности. Сегодня она не так уж далеко. Она близко, очень близко. Один из вас знает, о чем я говорю. Остальные скоро узнают.
— О чем же вы говорите? — отрывисто спросил Борт.
— О государственной измене!

БЕГЛЕЦ

 

Мирлин Теренс покинул космодром и погрузился, наконец, в благословенную тень Нижнего Города. Он шел уверенно и не спеша, как и положено патрульному. И крепко сжимал свой нейрохлыст. Улицы пусты. Туземцы прячутся по хижинам. Тем лучше. Его ни о чем не спрашивают. Никто не задерживается, чтобы взглянуть в его бледное флоринианское лицо, не изучает его внешности. Черно-серебряного мундира вполне достаточно.
Но теперь пора перестать быть патрульным.
И другое. Отныне он не будет в безопасности нигде на Флорине. Убийство патрульного — величайшее преступление, и даже через 50 лет, если он сможет так долго скрываться, охота на него будет активно продолжаться. Значит, нужно покинуть Флорину.
Как?
Что ж, он дал себе еще сутки жизни. Это щедро. Значит, нужно рисковать так, как ни один человек в здравом уме рисковать не сможет…
Отряд патрульных повернул на улицу как раз в тот момент, когда дверь подъемника закрылась за Резидентом. Систематические поиски, вероятно, уже начались.
Он вышел из лифта в Верхнем Городе. Здесь не было укрытий. Колонн, сталесплава, закрывающего его, Мирлина Теренса, сверху.
Ни одного патрульного. Проходившие мимо Сквайры смотрели сквозь него. О географии Верхнего Города у него были смутные понятия. Где-то в этой части должен находиться парк. Самое логичное — спросить о дороге, затем войти в любое высокое здание и посмотреть с верхних террас. Первое просто невозможно. Патрульному не нужны никакие указания. Второе слишком опасно. Внутри здания патрульный слишком заметен.
Он попросту доверился направлению, подсказанному памятью случайно виденных им карт Верхнего Города. Путь оказался правильным. Вскоре Теренс достиг парка.
В мягком климате Флорины парк зеленел круглый год. Там были лужайки, рощицы, каменные гроты. Был прудик с красивыми рыбками и пруд побольше, чтобы плескаться детям. Ночью парк пылал цветной иллюминацией, пока не начинался дождь. Были танцы, трехмерное кино, извивающиеся тропинки, где блуждали парочки.
С полчаса Теренс бесцельно шагал по дорожкам. Никто не видел его. Никто не замечал. В этом он был уверен. Пусть спросят у Сквайров, проходивших мимо него: «Видели ли вы вчера в парке патрульного?» И Сквайры лишь посмотрят удивленно. Это все равно, что спросить их, видели ли они кузнечика, проскакавшего через дорожку.
И тут он увидел то, что искал.
Человек! Вернее, Сквайр. Он быстро шагает взад и вперед. Докуривает сигару резкими затяжками, сует ее во впадинку скалы, где она мгновение лежит спокойно. Потом исчезает в быстрой вспышке. Смотрит на свои часы. Теренс оглянулся. По лестнице за ним не шел никто. Пора действовать!
Он подошел к Сквайру и быстро извлек свой нейрохлыст. Сквайр так и не увидел этого. Хлыст слабо зажужжал. Сквайр окаменел, парализованный, и рухнул наземь.
Вокруг все еще не было никого. Он оттащил одеревенелое с остекленевшими глазами тело в ближайшую пещеру. Доволок до самого дальнего конца и раздел Сквайра, с трудом стаскивая одежду с окаменелых рук и ног. Сбросил свою запыленную, пропотевшую патрульную форму и надел белье Сквайра. Впервые в жизни он ощутил кыртовую ткань всем телом.
Облачившись в одежду Сквайра, Мирлин Теренс натянул ермолку. Они не были особенно модными среди молодежи, но некоторые носили их, — к счастью, этот Сквайр тоже. Без ермолки светлые волосы Теренса сделали бы маскарад невозможным.
Потом он настроил пистолет на максимальную мощность и направил его на Сквайра. Вскоре от того осталась лишь дымящаяся обугленная масса. Это должно затруднить преследование.
Он превратил форму патрульного в мелкий белый пепел и выбрал из кучки почерневшие серебряные пуговицы и пряжки. Это тоже затруднит погоню.
Он вышел из парка, шагая безо всякой цели. Прошло еще полчаса.
Но что же дальше?
Он остановился на небольшой площади, где посреди лужайки бил фонтанчик. Вода пенилась и переливалась радугой. Он оперся об ограду, спиной к заходящему солнцу, и медленно, по одной, уронил почерневшее серебро пуговиц в бассейн. Потом подумал о Нижнем Городе, и мгновенная судорога раскаяния исчезла в нем.
Он медленно обследовал карманы, стараясь, чтобы это выглядело небрежно. Связка пластинчатых ключей, несколько монет, удостоверение личности (Святой Сарк, они есть даже у Сквайров! Но Сквайры не обязаны предъявлять их всякому встречному патрульному).
Его новое имя было, по-видимому, Алстэр Димон. Он надеялся, что ему не придется им пользоваться. В конце концов вероятность встречи с тем, кто бы знал Димона лично, невелика, но ею нельзя пренебрегать.
Ему 29 лет. Он ощутил легкую дурноту при мысли о том, что оставил в пещере, но поборол ее. Сквайр — это Сквайр. Сколько 29-летних флориниан погибло от их рук или по их приказу? В самом деле — сколько?
Он продолжал рыться в карманах. Копия свидетельства водителя яхты. У всех зажиточных саркитов есть яхты, все умеют водить их. Это нынешняя мода. Несколько листков саркитских кредиток. Они могут пригодиться.
Ему вспомнилось, что он ничего не ел с прошлого вечера, когда был у Пекаря. И тут его озарило: яхта сейчас на месте, а ее владелец мертв. Это его яхта! Ангар № 26, порт 9. Хорошо…
А где этот порт 9? Он не имел ни малейшего понятия.
Он оперся головой о холодный гладкий парапет вокруг фонтана. Что делать? Что делать?
Голос, раздававшийся над ним, заставил его вздрогнуть.
— Алло, — сказал голос, — вы нездоровы?
Теренс взглянул. Это был пожилой Сквайр. Он курил длинную папиросу с ароматическими листьями внутри, а с его золотого браслета свисал какой-то крупный зеленый камень.
— Я только отдыхаю, — сказал Резидент. — Решил пройтись и забыл о времени. Боюсь, что опаздываю на совещание.
Он неловко помахал рукой. Теренс довольно хорошо подражал саркитскому акценту — недаром общался с ними так долго, — но позаботился о том, чтобы не преувеличивать его. Преувеличение заметить легче, чем недостаток.
Не смотрит ли он на Теренса как-то странно? Резиденту пришло вдруг в голову, что, может быть, одежда сидит на нем плохо. Он быстро сказал:
— Погодите! Я, кажется, немного заблудился. Мне нужен порт 9. Посмотрим… — Он неопределенно оглядывался.
— Посмотрим. Это улица Реккет. Вам нужно только спуститься к улице Триффис и повернуть налево, а тогда идти до самого порта. — Он машинально показал направление.
Теренс улыбнулся.
— Вы правы. Мне нужно перестать мечтать и начать мыслить. Благодарю вас, сударь.
— Вы можете взять мой скитер.
— Вы очень любезны, но… — Теренс уже уходил, чуть-чуть поспешно, махая рукой. Сквайр глядел ему вслед.
Может быть, завтра, когда труп в пещере будет найден и начнутся розыски, Сквайр вспомнит об этой встрече. Он может сказать: «В нем было что-то странное, если вы меня понимаете. Он говорил как-то странно и словно не знал, где находится. Я поклялся бы, что он не знает, где улица Триффис».
Но это будет завтра.
Он направился туда, куда Сквайр указал ему. Дошел до блестящего знака «Улица Триффис», почти тусклого на фоне оранжевого радужного здания. Свернул налево.
Порт 9 кишел молодежью в спортивных костюмах, с высокими остроконечными шляпами и вздувающимися на бедрах штанах. Теренс чувствовал себя заметным, но никто не обратил на него внимания. Воздух был полон терминами, которых он не понимал.
Он нашел ангар 26, но выждал несколько минут, прежде чем приблизиться. Ему не хотелось, чтобы какой-нибудь Сквайр торчал поблизости, чтобы у кого-нибудь была яхта в соседнем ангаре, чтобы кто-нибудь знал Алстэра Димона в лицо и удивился незнакомцу, занявшемуся Димоновым кораблем.
Наконец он вошел в ангар, где матовым сиянием струились длинные тела яхт.
А дальше что?
За последние двенадцать часов он убил трех человек. Он возвысился от флоринианского резидента до патрульного, от патрульного до Сквайра. Он пришел из Нижнего Города в Верхний, из Верхнего — в космопорт. Судя по видимым признакам, он владел яхтой, кораблем, достаточно надежным, чтобы увезти его на любую обитаемую планету в этом секторе Галактики.
Было только одно «но».
Он не умеет водить яхту.
Он устал до смерти и вдобавок голоден. Он пришел сюда, но не может двинуться дальше. Он был у края пространства, но перешагнуть через этот край не мог.
Сейчас патрульные, должно быть, решили, что в Нижнем Городе его нет. Они начнут обыскивать Верхний, как только до их тупых мозгов дойдет мысль, что флоринианин может осмелиться. А когда они найдут тело, поиски примут новое направление. Патрульные начнут искать поддельного Сквайра.
И найдут его. Он забрался в самый конец тупика и, прижавшись спиной к стене, мог только ждать, пока далекие звуки погони станут все громче и громче, пока ищейки в конце концов не кинутся на него.
Тридцать шесть часов назад в руках у него была величайшая возможность всей его жизни. Теперь возможность исчезла, а вскоре за нею последует и жизнь.

КАПИТАН

 

— Госпожа моя, как я могу позволить вам беседовать с ними наедине?
— Разве они вооружены, капитан?
— Конечно, нет. Это неважно. Но нельзя же рассчитывать на то, что они поступят разумно.
— Тогда зачем вы все время пугаете их? Вы окружили этих несчастных здоровенными космолетчиками с пистолетами, капитан. Я не забуду этого.
— Но что я скажу вашему отцу, госпожа, если он узнает, что я позволил вам находиться без охраны в присутствии двух отчаянных преступников?
— Отчаянных преступников! О Великий Космос! Двое жалких глупцов, которые попытались бежать со своей планеты и не нашли ничего лучшего, чем спрятаться в корабле, идущем на Сарк!
И капитан сдался.
— Хорошо, госпожа, но я сам буду при этом присутствовать. Я — это не трое парней с пистолетами. Иначе… — Он, в свою очередь, придал своему голосу решительность: — Иначе я буду вынужден отказать вам в просьбе.
— Великолепно. Но если они не смогут говорить из-за вас, то я позабочусь, чтобы вы больше не были капитаном ни на одном корабле.
Валона быстро прикрыла рукой глаза Рику, когда Сэмия вошла в каюту.
— Он лишен разума, госпожа. Он не знает, что вы Высокородная Дама. Он мог бы взглянуть на вас.
— Так ты с Флорины, девушка? — спросила Сэмия.
Валона покачала головой.
— Мы с Вотекса.
— Вам не нужно бояться. Неважно, если вы и с Флорины. Вас никто не обидит.
— Мы с Вотекса.
— Тогда почему ты закрыла ему глаза?
— Ему нельзя смотреть на Высокородную Даму.
— Даже если он с Вотекса? — засмеялась Сэмия.
Валона молчала.
— Только флоринианам нельзя смотреть на Высокородных Дам. Так что ты призналась, что вы с Флорины.
Валона вспыхнула.
— Он — нет!
— А ты?
— Я — да. Но он — нет. Не делайте ему ничего! Он вправду не флоринианин. Его только нашли однажды на Флорине. Я не знаю, откуда он, но он не флоринианин.
Сэмия удивленно взглянула на нее.
— Хорошо, я поговорю с ним. Как тебя зовут, юноша?
— Рик. Кажется, Рик.
— Ты флоринианин?
— Нет. Я был на корабле. Я прибыл сюда откуда-то из других мест. Рик не мог оторвать взгляда от Сэмии, но словно видел вместе с нею корабль. Маленький, очень уютный корабль. — На корабле я прибыл на Флорину, а раньше жил на планете.
— На какой планете?
Воспоминание с болью пробивалось по каналам, слишком тесным для него. И наконец Рик закричал, радуясь звуку, произнесенному его голосом:
— Земля! Я прибыл с Земли!
Рик повернулся к Валоне, схватил ее за локоть, вцепился в рукав.
— Лона, скажи им, что я прибыл с Земли! Это так! Это так!
Глаза у Валоны расширились от тревоги.
— Мы нашли его однажды, госпожа, и у него вовсе не было разума. Он не мог ни одеваться, ни говорить, ни ходить. Не умел ничего. С тех пор он вспоминает, мало-помалу. — Она кинула испуганный взгляд на лицо капитана.
— Он действительно мог прибыть с Земли?
— В этом есть что-то странное, — сказала Сэмия, по-женски настраиваясь на романтический лад. — Я уверена в этом… Почему он был так беспомощен, девушка, когда его нашли? Он был ранен?
— Доктор сказал, что Рик психозондирован.
— Психозондирован! — Сэмия ощутила волну легкого отвращения. Значит, он был психопатом? — Она встала и неуверенно поглядела на Рика.
Рик вскочил.
— Погодите!
— Прошу вас, госпожа. Думаю, вам все стало ясно, — произнес капитан, открывая перед нею дверь. — Мои люди успокоят их.
— Госпожа! Госпожа! — вскричал Рик. — Я могу доказать это! Я с Земли!
Сэмия нерешительно остановилась.
— Послушаем, что он может сказать.
Рик весь горел. От усилия вспомнить губы у него растянулись в гримасу вроде улыбки.
— Я помню Землю. Она была радиоактивна. Я помню Запретные Зоны и голубое сияние на горизонте по ночам. Почва светилась, и ничто на ней не росло. Было лишь немного мест, где люди могли жить. Вот почему я был космоаналитиком. Вот почему я хотел оставаться в пространстве. Моя планета была мертвой.
— Идемте, капитан. Он попросту бредит, — сказала Сэмия.
Но на этот раз капитан Рэйсти остановился, приоткрыв рот.
— Радиоактивная планета? — пробормотал он. — Но где он узнал об этом?
— Каким образом планета может быть радиоактивной и обитаемой? недоумевала Сэмия.
— Но такая планета есть. Это Земля.
— Это Земля! — произнес Рик гордо и уверенно. — Древнейшая планета в Галактике. Это планета, с которой произошло все человечество.
— Так и есть! — тихо прошептал капитан. Внезапно решившись, он подошел к Рику.
— Что еще ты помнишь?
— Больше всего корабль, — сказал Рик, — и космический анализ.
— Значит, все это правда? — недоумевала Сэмия. — Но как же могло случиться, что его психозондировали?
— Эй ты, туземец, или инопланетный, или кто ты там еще! — сказал капитан Рэйсти. — Как случилось, что тебя психозондировали?
Рик казался смущенным.
— Вы все говорите это. Даже Лона. Но я не знаю, что значит это слово… Я был на корабле… Там была опасность. Я уверен в этом. Большая опасность для Флорины, но подробностей я не помню.
— Опасность для планеты? — Сэмия бросила быстрый взгляд на капитана.
— Да. В течениях.
— В каких течениях? — спросил капитан.
— В космических.
Капитан развел руками, потом уронил их.
— Это безумие!
— Нет, нет! Пусть он продолжает! — Губы у Сэмии приоткрылись, темные глаза блестели. — Что такое космические течения?
— Различные элементы, — неопределенно ответил Рик. Он объяснял это раньше. Ему не хотелось повторяться. Он продолжал, быстро, почти бессвязно, высказывая мысли по мере того, как они приходили, подгоняемый ими: — Я послал сообщение местной базе на Сарке. Это я помню очень хорошо. На Флорину надвигалась опасность. Да. И даже больше, чем на Флорину. На всю Галактику. Нужна была большая осторожность.
Почему-то, — продолжал он, задыхаясь, — мое сообщение было перехвачено каким-то служащим на Сарке. Это было ошибкой. Я не знаю, как это случилось… Я уверен, что послал сообщение местному Бюро на его собственной длине волны. Как вы думаете, можно ли перехватить субрадио? Он даже не удивился тому, что слово «субрадио» вспомнилось ему так легко. — Во всяком случае, когда я высадился на Сарке, меня ожидали.
Снова пауза, на этот раз длинная и вдумчивая. Капитан не сделал ничего, чтобы прервать ее.
— Кто тебя ждал? Кто? — не вытерпела Сэмия.
— Не… не знаю. Не могу вспомнить. Это было не в Бюро. Это было где-то на Сарке. Я помню, что говорил с ним. Он знал об опасности. Он говорил о ней. Я уверен, что говорил. Мы сидели за столом вместе. Я помню стол. Он сидел напротив меня. Это ясно, как Космос. Мы разговаривали. Кажется, я не спешил давать подробности. Я уверен в этом. Я хотел говорить сначала в Бюро. А тогда он…
— Да? — поторопила его Сэмия.
— Он сделал что-то. Он… Нет, я больше ничего не помню. Ничего не вспомню!
Он прокричал эти слова, и наступило молчание, прерванное жужжанием коммуникатора на руке капитана.
— Сообщение с Сарка для капитана. Крайне секретно. Личный прием.
Из коммуникатора поползла тонкая прозрачная фольга с красными строчками. Сэмия склонилась к руке капитана.
«Двое флориниан тайком, незаконно пробрались на ваш корабль. Схватите их немедленно. Один из них будет называть себя космоаналитиком, нефлоринианским туземцем. Не делайте по этому поводу ничего. Вы строго отвечаете за сохранность этих людей. Задержите их для передачи охране безопасности. Крайне секретно. Крайне спешно».

СЫЩИК

 

Четверо Великих Сквайров глядели на Сквайра Файфа каждый по-своему: Борт — гневно, Руне — с улыбкой, Балле — с досадой, Стин — испуганно.
Руне заговорил первым:
— Государственная измена? Не пытаетесь ли вы испугать нас фразой? Что это значит? Измена — кому? Борту? Мне самому? Кто изменяет и как? И ради всего Сарка, Файф, эти совещания нарушают нормальные часы моего сна!
— Последствия, — возразил Файф, — помешают многим часам сна. Я не говорю об измене кому-нибудь из нас, Руне. Я говорю об измене Сарку.
— Сарку? — повторил Борт. — Но что это такое, если не мы сами?
— Назовите это мифом. Назовите чем-нибудь, во что верят простые саркиты.
— Я не понимаю, — простонал Стин. — Вы все, как всегда, стараетесь заговорить друг друга до смерти. Право, я хотел бы покончить с этим!
— Я согласен со Стином, — сказал Балле.
Файф произнес:
— Я хочу объясниться немедленно. Вы слышали, вероятно, о недавних беспорядках на Флорине. Итак…
Неожиданное требование на книги по космическому анализу. Потом нападение на пожилого патрульного, умершего через два часа с проломленным черепом. Потом погоня, закончившаяся перед тайником транторианского агента. Потом убийство второго патрульного, причем убийца ускользнул в патрульном мундире, а транторианский агент был, в свою очередь, убит еще через несколько часов.
Если вы хотите получить самый последний кусочек новостей, — закончил Файф, — можете добавить к этим видимым пустякам еще кое-что. Несколько часов назад в городском парке на Флорине был найден труп, вернее, остатки трупа.
У меня уже лежит доклад врачей, исследовавших строение скелета. Он не принадлежал ни патрульному, ни флоринианину. Это скелет саркита.
Стин вскричал: «Браво!» Балле широко раскрыл свои старые глаза; металлические зубы Руне, поблескивание которых придавало жизненность кубу сумрака, где он сидел, исчезли, когда он закрыл рот. Даже Борт казался пораженным.
— Я продолжаю, — сказал Файф. — Тот, кто убил саркита, хотел чтобы золу приняли за остатки одежды этого саркита, снятой и сожженной до убийства, которое мы могли бы тогда принять за самоубийство или за результат частой вражды, без всякой связи с нашим другом-самозванцем. Убийца не знал, что анализ золы всегда покажет отличие кырта саркитской одежды от целлюлита мундира патрульного.
Итак, где-то в Верхнем Городе скрывается живой Резидент в одежде саркита. Наш флоринианин, пробыв патрульным достаточно долго и находя, что опасность слишком велика, решил стать Сквайром. И он сделал это единственно возможным способом.
— Поймали его? — хрипло спросил Борт.
— Нет, не поймали.
— Почему? Клянусь Сарком, почему?
— Его поймают, — равнодушно произнес Файф. — Сейчас у нас есть заботы поважнее. Это последнее преступление — пустяки в сравнении с ними.
— Перейдите к делу! — немедленно потребовал Руне.
— Терпение! Прежде всего позвольте спросить вас, помните ли вы об исчезновении космоаналитика в прошлом году. Между этими событиями есть прямая связь. Ведь все началось с того, что во Флоринианской библиотеке были затребованы книги по космическому анализу. Начну с описания трех человек, замешанных в библиотечном инциденте, и прошу вас несколько минут не перебивать меня.
Во-первых, Резидент. Он самый опасный из троих. На Сарке о нем были прекрасные отзывы, как о разумном и надежном материале. К сожалению, он обратил свои способности против нас. Несомненно, он виновен во всех четырех убийствах. Хороший рекорд для кого угодно.
Второе лицо — женщина. Она простая работница, непривлекательная и малограмотная. Но ее родители были членами «Души Кырта», если вы помните этот наивный крестьянский заговор, без труда ликвидированный лет двадцать назад. Это приводит нас к третьему лицу, самому необычному.
Его историю нельзя проследить дальше чем за десять с половиной месяцев. Его нашли в поселке близ столицы Флорины в состоянии полного идиотизма. Он не мог ни ходить, ни говорить, ни даже есть самостоятельно.
Заметьте теперь, что он появился впервые через несколько недель после исчезновения космоаналитика. Заметьте также, что за несколько месяцев он научился говорить и даже выполнять работу на кыртовой фабрике. Какой идиот мог бы научиться этому так быстро? Остается одно — психозондирование.
Его можно было произвести только на Сарке или в Верхнем Городе на Флорине. Для полноты картины были обследованы все врачебные кабинеты в Верхнем Городе. Потом один из наших агентов догадался проверить записи всех врачей, умерших с тех пор, как идиот появился. Я позабочусь о том, чтобы агента повысили за эту идею.
Мы нашли запись о нашем идиоте только в одном из таких кабинетов. Идиот был привезен для физического обследования месяцев шесть назад. Его привозила женщина, вторая в нашем трио. По-видимому, это было сделано тайно. Врач обследовал идиота и отметил явные признаки вмешательства психозонда.
И вот тут интересная деталь. Доктор был одним из тех, кто держит кабинеты и в Верхнем и в Нижнем Городе. Этот идеалист считал, что туземцы достойны первоклассной медицинской помощи.
Будучи человеком педантичным, он заносил в картотеку обоих кабинетов — я подчеркиваю: обоих кабинетов — сведения обо всех пациентах, не делая различий между флоринианами и саркитами. Так вот, агент сличил все карточки в одном кабинете с их копиями в другом. И что же оказалось? Единственная карточка без копии — нашего идиота. Причем найдена она в кабинете Верхнего Города. А в Нижнем? В конце концов этот человек был флоринианином, привезла его флоринианка, и обследование было проведено именно в Нижнем Городе — обо всем этом есть запись в карточке идиота. Итак: куда девалась другая карточка, копия первой?
На эту загадку может быть только один ответ. Она была уничтожена кем-то, кто не знал, что есть копия. Но об этом после.
Вместе с записью о нашем идиоте есть отметка о включении ее данных в ближайший периодический доклад доктора Отделу Безопасности. Это было правильно. Всякий случай психозондирования касается либо преступника либо извращенного человека. Но такое сообщение сделано не было. Меньше чем через неделю врач погиб в уличной катастрофе. Не правда ли, отличный детективный сюжет?
Рассмотрим эту историю с другой стороны. Забудем пока об идиоте и вспомним о космоаналитике. Первое, что мы слышали о нем, — это сообщение в Бюро Транспорта, что его корабль вскоре опустится на планету; кроме того, было получено сообщение, сделанное им раньше.
Космоаналитик так и не прибывает. Его не находят нигде в ближнем пространстве. Кроме того, исчезает посланное им сообщение, о котором говорило Бюро. МКБ заявляет, что мы намеренно скрываем это сообщение. Отдел Безопасности считает, что сообщение выдумано в пропагандистских целях. Теперь мне думается, что и те и другие были неправы. Сообщение было послано, но не было получено правительством Сарка.
Представим себе, что Некто (пока назовем его просто Икс) имеет доступ к записям Бюро Транспорта. Икс узнает о космоаналитике и его сообщении. Он устраивает так, чтобы послать секретную субрадиограмму на корабль космоаналитика, направляя его для посадки на маленький частный порт. Космоаналитик так и делает. Икс встречает его там. И вот уже сумасшедший космоаналитик заговорил. Какими бы несвязными, безумными, невероятными ни были его речи, Икс увидел в них превосходный материал для пропаганды. Он послал свои шантажирующие письма Великим Сквайрам — нам. Его поведение и планы были, вероятно, именно такими, какие я тогда приписывал Трантору. Если мы не договоримся, он намеревался разрушить производство на Флорине слухами о гибели и вынудить нас сдаться.
Икс мог бы убить космоаналитика, но я думаю, что он был ему нужен как источник дальнейшей информации (в конце концов он сам ничего не знал о космическом анализе и не мог основывать свой шантаж на чистом блефе) или, возможно, как выкуп в случае конечного поражения. Так или иначе, он прибег к психозондированию. После этого у него в руках был не космоаналитик, а идиот, не причиняющий ему пока никаких затруднений. А через некоторое время его разум восстановился бы.
Что дальше? Нужно было сделать так, чтобы целый год никто не нашел космоаналитика, никто из значительных лиц вообще не увидел его. Поэтому он поступил гениально просто. Он перевез свою жертву на Флорину, и космоаналитик стал полоумным туземцем, работающим на фабрике кырта.
Я полагаю, что в течение этого года Икс или его доверенный навещал те места, куда он «пересадил» космоаналитика, чтобы убедиться в его здоровье и безопасности. При одном из таких посещений он каким-то образом узнал, что психозондированного идиота возили к врачу, который наверняка доложит о нем наверх. Поэтому врача немедленно убрали, а его запись исчезла, по крайней мере из кабинета в Нижнем Городе. Это был первый просчет Икса. Он не подумал, что где-то может оказаться копия.
И тут он сделал второй просчет. Идиот начал слишком быстро приходить в разум, а у местного Резидента оказалось достаточно мозгов, чтобы увидеть, что это больше, чем простой бред. Быть может, девушка, возившая идиота к врачу, рассказала Резиденту о психозондировании. Это догадка.
Вот вам вся история.
Файф сцепил свои сильные руки и ждал реакции слушателей.
— Насколько я вижу, — медленно произнес Балле, — вы сочинили историю, столь же невозможную, как и в прошлом году. Это на девять десятых догадки.
— Чепуха! — отрезал Борт.
— А кто этот Икс? — спросил Стин. — Пока вы не узнаете, кто такой Икс, во всем этом нет смысла. — И он деликатно зевнул, прикрывая зубы согнутым пальцем.
— По крайней мере одному из вас ясно, в чем дело! — рявкнул Файф. Центр истории — в личности Икса. Рассмотрим черты, которыми Икс должен обладать, если мой анализ правилен. Прежде всего Икс — это человек, связанный с Разведкой. Он может приказать произвести мощную кампанию шантажа, без всяких помех доставить космоаналитика с Сарка на Флорину и подстроить смерть врача. Он наверняка не простой смертный. Значит, он должен быть Великим Сквайром. Разве не так?
Борт вскочил. Стин засмеялся высоким, истерическим смехом. Глаза Руне, полуутонувшие в мягких складках жира, горячечно заблестели. Балле медленно покачал головой.
— Во имя Космоса, кого вы обвиняете, Файф? — взвизгнул Борт.
— Пока никого. — Файф остался невозмутимым. — Никого в частности. Давайте посмотрим. Нас пятеро. Никто на Сарке не мог бы сделать того, что сделал Икс. Только мы. Это можно считать доказанным. Но кто из пятерых? Прежде всего это не я.
— Мы можем поверить вам на слово, не так ли? — фыркнул Руне.
— Вам не нужно верить мне на слово, — возразил Файф. — Лишь у меня одного для этого нет мотивов. Икс хочет получить контроль над кыртовой промышленностью. У меня этот контроль есть. Я законно владею третью флоринианских земель. Мои фабрики, заводы и флот так сильны, что могли бы вытеснить всех и каждого из вас из промышленности, если бы я захотел. Мне не нужно прибегать к шантажу. У остальных есть любые мотивы. Руне владеет самым маленьким из материков и самой малой долей вкладов. Я знаю: это ему не нравится. Он может притворяться, будто ему это нравится. Балле происходит из древнейшего рода. Было время, когда его род правил Сарком. Он, вероятно, не забыл об этом. Борту не нравится то, что на совете он всегда остается в меньшинстве и не может поэтому вести на своих территориях политику хлыста и пистолета, какую ему хотелось бы. У Стина вкусы расточительные, а финансы в плохом состоянии. Необходимость добывать средства — жестокая необходимость. Ну, вот вам все возможные мотивы. Зависть. Жажда власти. Алчность. Престиж. Так кто же из вас?
В старых глазах Балле неожиданно сверкнула злоба.
— Вы подозреваете нас? А кого именно?
— Это неважно. Икса испугало наше первое совещание, на котором я говорил о необходимости единых действий. Икс был на нем. Икс был и остается одним из нас. Он знал, что единство действий означает для него поражение.
Мы должны быть едины, и для этого есть только один безопасный путь, учитывая, что Икс — один из нас. С автономией материков нужно покончить. Это роскошь, которую мы не можем себе позволить, ибо козни Икса окончатся только с экономическим поражением всех нас или вмешательством Трантора. Я сам — единственный, кому я могу доверять, и отныне я становлюсь во главе объединенного Сарка. Идете ли вы со мной?
Они вскочили со своих мест, крича и размахивая кулаками. Увы, физически они ничего не могли сделать. Файф улыбнулся. Каждый из них — на другом материке. Он может сидеть у себя за столом и смотреть, как они истекают пеной.
— У вас нет выбора. За год, прошедший после нашего первого совещания, я подготовил все. Пока вы спокойно присутствовали на совещании и слушали меня, преданные мне офицеры завладели флотом.
— Измена! — вскричали они.
— Измена автономии материков, — возразил Файф. — Верность Сарку. Через двадцать четыре часа я узнаю, кто такой Икс. Космоаналитик, о котором мы все время говорили, находится в моих руках.
Файф хихикнул.
— Вы удивляетесь, кто из вас может оказаться Иксом? Один из вас знает это наверное, будьте спокойны. А через сутки узнаем и все мы. И помните, господа: вы почти беспомощны. Военные корабли — мои. До свидания. — Он сделал прощальный жест.
Один за другим они исчезали, как звезды в глубине пространства исчезают с экрана, когда их заслоняет проплывающая мимо невидимая глыба разбитого звездолета.

ЯХТСМЕН

 

Генро шел медленно, с полупогасшей папиросой, свисающей из угла рта.
Он останавливался у каждого занятого ангара, зорко вглядываясь внутрь.
У ангара № 26 он выказал повышенный интерес. Заглянул через низкую балюстраду и произнес:
— Сквайр?
У Сквайра, появившегося изнутри, вид был непрезентабельный. Прежде всего Сквайр был не в спортивном костюме. Во-вторых, он давно не брился, а довольно неприятная с виду ермолка закрыла пол-лица. Наконец, в поведении этого Сквайра была какая-то подозрительная осторожность, отнюдь не свойственная Сквайрам.
— Я Маркис Генро. Это ваша яхта, сударь?
— Да, моя. — Слова были произнесены медленно и напряженно.
— Вы не возражаете, если я войду?
Сквайр поколебался и отступил. Генро вошел.
— Какой у вас двигатель, сударь?
— Почему вы спрашиваете?
— Откровенно говоря, я хочу купить новый корабль.
— То есть вы интересуетесь этим?
— Не знаю. Что-то в этом роде, возможно, если цена будет подходящая. Но, во всяком случае, вы не возражаете, если я посмотрю управление и двигатели?
Сквайр стоял молча.
— Ну, как вам угодно. — Генро повернулся уходить.
— В конце концов я могу продать, — сказал Сквайр. — Можете войти в корабль, если хотите.
— Спасибо. Покажете дорогу?
Сквайр снова порылся в карманах и достал связку ключей.
— После вас, сударь.
Генро взял ключи, перебрал их, ища условные значки корабля. Собеседник не делал никаких попыток помочь ему.
— Кажется, этот, — сказал он наконец.
Медленно беззвучно шлюз открылся, и Генро вошел в темноту…
У Мирлина Теренса не было выбора. Три долгих отчаянных часа он оставался близ Димонова корабля в ожидании, не будучи способным ни к чему другому. А теперь этот человек пришел и осматривает корабль. Иметь с ним дело — вообще безумие. Вот-вот ему станет ясно, что он, Мирлин Теренс, самозванец.
И все же неплохо, что на этой посудине нашлась пища. Пока настойчивый покупатель бродил по кораблю, Теренс принялся за консервированные мясо и фрукты. С жадностью напился. Через коридор от кухни был душ. Он заперся там и вымылся. Было приятно снять тесную ермолку хотя бы на время. В неглубоком шкафу он нашел смену одежды.
Наконец Генро вернулся.
— Скажите, вы не будете против, если я попробую вести этот корабль?
— Не возражаю. Вы справитесь с этой моделью? — спросил Теренс с превосходно разыгранной беспечностью.
— Думаю, что да, — ответил тот с легкой улыбкой. — Я умею обращаться с любой из нынешних моделей. Во всяком случае, я беру на себя смелость запросить у контрольной башни о свободном взлетном колодце. Вот мои права яхтсмена, если вы хотите взглянуть на них перед стартом…
Скоро они уже были в пространстве. Сначала звезды на экране двигались туда и сюда, пока длинные тонкие пальцы яхтсмена играли на кнопках управления. Наконец, поверхность экрана заполнилась широким оранжевым сегментом планеты.
— Неплохо, — сказал Генро. — Вы держите корабль в хорошем состоянии, Димон. Он невелик, но у него есть свои достоинства.
— Я думаю, вы захотите испробовать его на скорость и маневренность, сказал осторожно Теренс. — Я не возражаю.
— Очень хорошо. Куда бы нам направиться, по-вашему? Что, если… — Он поколебался, потом закончил: — Ну да, почему бы и не на Сарк?
Дыхание у Теренса слегка ускорилось. Он ожидал этого. Он был готов поверить, что живет в мире волшебства.
— Почему бы и нет, Генро? — сказал он порывисто.
— Значит, на Сарк.
С нарастающей скоростью диск Флорины соскользнул с экрана…
Теренс просыпался медленно, с туманом в глазах. Несколько долгих минут у него не было ни малейшего представления об окружающем.
— Я, кажется, уснул, — позевывая, сказал он.
— Кажется, да. Вот Сарк. — Генро кивнул на большой белый полумесяц на экране.
— Когда мы опустимся?
— Примерно через час.
И вдруг Теренс заметил, что серый металлический предмет в руке у Генро — изящное дуло иглоружья.
— Что, в чем дело? — начал было Теренс, вставая.
— Садитесь, — сдержанно произнес Генро. В другой руке у него была ермолка.
Теренс поднял руку к голове, и его пальцы вцепились в светлые волосы.
— Да, — отчеканил Генро. — Это очевидно. Вы туземец.
Теренс молча смотрел перед собою.
— Я знал, что вы туземец, еще раньше, чем взошел на корабль бедного Димона. Вашей основной ошибкой, Резидент, была мысль, будто вы можете бесконечно хитрить с организованной полицейской силой. Что можно чувствовать, Резидент, хладнокровно убив человека, например Димона?
— Я не выбирал его, — прохрипел Теренс. Он задыхался. И пробормотал, сквозь красный туман гнева и разочарования: — Вы, саркиты, убили миллионы флориниан. Женщин. Детей. Вы разбогатели на этом. Эта яхта…
— Димон не виноват, что родился господином, а не слугой, — сказал Генро. — Будь вы саркитом, что бы вы сделали? Отказались от имущества, если бы оно у вас было, и пошли работать на кыртовых полях?
— Ну, так стреляйте! — корчась, закричал Теренс. — Чего ждете?
— Спешить незачем. У меня много времени, чтобы окончить рассказ. У нас не было уверенности относительно личностей убитого и убийцы, но я кое о чем догадывался. Необходимо было убедить Безопасность, что я один смогу доставить вас на Сарк. Без шума и затруднений. Вы должны согласиться, что именно это я и сделал. Признаться, сначала я сомневался: действительно ли вы тот, кого мы ищем. Вы, находясь на территории порта, были одеты в обычный костюм. Это невероятно дурной вкус. Никто, подумал я, не станет притворяться яхтсменом, не нося соответствующего костюма.
Я подумал, что вас нарочно выставили, как приманку, что вы стараетесь быть арестованным, в то время как преступник ускользает в другом направлении.
Я колебался и испытывал вас другими способами. Я возился с ключами от корабля не там, где нужно. Нет такого корабля, который открывался бы с правой стороны воздушного шлюза. Все они всегда и неизменно открываются с левой. Вы не выказали удивления при моей ошибке. Никакого!
Потом я спросил вас, может ли ваш корабль проделать путь от Флорины до Сарка меньше чем за шесть часов. Вы сказали, что да. Это поразительно! Рекордное время для такого перелета — свыше девяти часов.
Я решил, что вы вовсе не приманка. Ваше неведение было чересчур велико… Кстати, вы знаете, почему я рассказываю вам все это? неожиданно мягко докончил Генро.
Теренс молчал.
— Во-первых, — сказал Генро, — мне нравится видеть, как вы страдаете. Я не люблю убийц, и особенно не люблю, когда туземцы убивают саркитов. Мне было приказано доставить вас живым, но в моих инструкциях ничего не сказано о том, чтобы сделать перелет приятным для вас. Во-вторых, вам необходимо ознакомиться с ситуацией сейчас, поскольку позже, когда мы опустимся на Сарк, следующие шаги вы должны сделать сами.
Теренс взглянул на него.
— Не понимаю.
— Безопасность знает, что вы прибываете. Флоринианский отдел сообщил им об этом, как только мы вышли из атмосферы планеты.
— Не понимаю, — безнадежно сказал Теренс.
— Я сказал: вас ждут на Сарке. Но я подразумевал не Отдел Безопасности. Я подразумевал Трантор…

РЕНЕГАТ

 

За кофе Эбл рассказал Джунцу о случившемся за последние тридцать шесть часов.
Джунц был поражен. Он поставил свою наполовину выпитую чашку и сказал:
— Допустим, что из всех кораблей они смогли спрятаться именно в этом. Но ведь их могут и не обнаружить. Если вы пошлете людей навстречу этому кораблю при посадке…
— Ба! Вы и сами знаете: на любом из нынешних кораблей нельзя не обнаружить лишнего теплоизлучающего тела.
— Это могли просто не заметить. Приборы, разумеется непогрешимы, но люди — нет.
— Напрасно вы так думаете. Послушайте, в то время, когда корабль с космоаналитиком на борту приближается к Сарку, были получены вполне надежные сведения о том, что Сквайр Файф сообщается с прочими Великими Сквайрами. Эти межконтинентальные совещания редки, как звезды в Галактике. Совпадение? Странное совпадение!
— Как вы узнали все это?
— Что «все»?
— Все. Как и когда космоаналитик спрятался. Как и каким образом Резидент ускользал от поимки. Или вы собираетесь хитрить со мной?
— Дорогой мой доктор Джунц!
— Вы признали, что ваши люди следили за космоаналитиком независимо от меня. Вы позаботились безопасно устранить меня с дороги, не предоставляя ничего случаю.
— Всю эту ночь, доктор, я держал постоянную связь с некоторыми из своих агентов…
— Чтобы узнать все это, вам нужно было иметь разведчиков в самом правительстве Сарка.
— Ну, разумеется… Один такой человек, мой лучший агент, работает в Отделе Безопасности на Сарке. Кстати, сейчас он везет мне Резидента.
— Вы говорили, Резидент схвачен.
— Отделом Безопасности. Но мой агент — он еще и агент Безопасности.
— Что вы планируете теперь?
— Почти не знаю сам. Прежде всего мы должны получить Резидента. Я уверен только в том, что он опустится в порту. А потом? Ведь Сквайры тоже будут ждать Резидента.
Строго говоря, инопланетные посольства по всей Галактике имели права экстерриториальности. Практически это означало, что действительно независимым на территории своих посольств был только Трантор.
Территория транторианского посольства занимала почти квадратную милю, и эту площадь контролировали патрули в форме и со значками Трантора. Ни один саркит не мог войти иначе, как по приглашению, а вооруженный саркит ни в коем случае. Все отчетливо сознавали, что за патрулями стояла карающая сила миллиона организованных планет. Посольство оставалось неприкосновенным.
Оно даже сообщалось с Трантором, минуя саркитские порты прибытия и отправления. Из трюмов транторианского корабля-матки, означающей границу между «планетным пространством» и «свободным пространством», могли выскальзывать маленькие гирокорабли, снабженные направляющими лопастями для полета в атмосфере, и опускаться на площадку территории посольства.
Гирокорабль, появившийся сейчас над посольством, не шел по расписанию и не был транторианским. По сигналу тревоги в воздух ринулись маленькие истребители посольства. Подняла к небу свой сморщенный ствол иглопушка. Задвигались, поднимаясь, энергетические экраны.
— Требую убежища! Меня собьют через две минуты, если вы не позволите мне опуститься.
— Кто вы такой?
— Мне нужно говорить с послом! — Коротковолновой приемник закашлялся, и полуистерический голос закричал: — Есть тут кто-нибудь? Я спускаюсь, вот и все! Я не могу ждать ни секунды, говорю вам!
Гирокорабль опустился вертикально быстрее, чем должен был бы, поскольку руки, державшие управление, были скованы ужасом. Эскадрилья саркитских кораблей, появившихся над ним минут через десять, держала грозную стражу два часа, потом исчезла.
Они сидели за обедом: Эбл, Джунц и новоприбывший — Сквайр Стин. Эбл держал себя как непринужденный хозяин, воздерживаясь от расспросов. За вином Сквайр, наконец, заговорил.
— Вам интересно, почему я покинул материк?
— Я не могу догадаться, — согласился Эбл, — зачем Сквайру Стину пришлось убегать от саркитстких кораблей.
— Сегодня было межконтинентальное совещание.
— В самом деле? — удивился Эбл.
Он выслушал рассказ о совещании, не дрогнув и бровью.
— И он дал нам двадцать четыре часа, — возмущенно сказал Стин. Теперь уже осталось шестнадцать. Право!
— А вы Икс! — вскричал Джунц, беспокойство которого все нарастало во время рассказа. — Вы Икс! Вы прилетели сюда потому, что он поймал вас. Ну что ж, это замечательно! Эбл, вот вам доказательство относительно космоаналитика. Мы можем заставить их выдать нам нашего человека.
— Ну, право! Право! Вы с ума сошли! Перестаньте! Дайте мне сказать, говорю вам… Ваша светлость, я не могу вспомнить имя этого человека.
— Это доктор Селим Джунц, Сквайр.
— Послушайте, доктор Селим Джунц, я никогда не видел этого идиота, космоаналитика или как там его… Я никогда не слышал такой чепухи. Я не Икс. Право! Я буду вам благодарен, если вы перестанете называть меня этой дурацкой буквой. Подумать только, вы поверили смешной мелодраме Файфа! Он считает нас дураками и идиотами. Право! Он сочинил всю эту гадкую ерунду про идиотов и космоаналитиков. Я не удивлюсь, если туземец, якобы убивающий патрульных дюжинами, окажется просто одним из агентов Файфа в рыжем парике. Так вот, никакого Икса вообще нет, но если Файфа не остановить, он завтра же заполнит все субрадио известиями о заговорах, требованиями чрезвычайного положения и, наконец, объявит себя Вождем. У нас на Сарке Вождей не было уже пятьсот лет, но Файфа это не остановит. Он просто перечеркнет конституцию… Как только совещание окончилось, я велел проверить свой личный порт, и, знаете ли, он был захвачен его людьми. Это явное нарушение автономии материков. Это было сделано так подло. Право! Но хоть он и гадкий человек, но он очень умен. Он подумал, что некоторые из нас попытаются бежать, и велел стеречь космопорты, но… — Тут Стин улыбнулся по-лисьему и чуть слышно хихикнул, — ему не пришло в голову стеречь гиропорты. Вероятно, он думал, что на всей планете нет безопасного места для нас. Он забыл о транторианском посольстве. И вот я здесь.
— Вы оставили семью, — осторожно начал Эбл. — Подумали ли вы, что у Файфа все-таки может быть оружие против вас?
— Конечно, я не мог запихнуть всех моих любимых в свой гироплан. Стин слегка покраснел. — Файф не посмеет тронуть их! Кроме того, я завтра вернусь на мой материк.
— Как? — спросил Эбл.
Сквайр в замешательстве взглянул на него, тонкие губы его приоткрылись.
— Я предлагаю союз, ваша светлость. Вы не можете притворяться, будто Трантор не интересуется Сарком. Вы наверняка скажете Файфу, что всякая попытка изменить конституцию Сарка повлечет за собой вмешательство Трантора.
Эбл сложил вместе свои узловатые пальцы и смотрел на них.
— Я не могу поверить, Сквайр Стин, что вы действительно хотите объединить свои силы с Трантором.
По слабо улыбающемуся лицу Стина прошла мгновенная тень ослепляющей ненависти.
— Лучше Трантор, чем Файф! — воскликнул он.
— Мне не хочется угрожать силой. Не можем ли мы подождать некоторого развития событий?
— Нет, нет! — вскричал Стин. — Ни одного дня. Право! Если вы не решитесь сейчас, немедленно, то потом будет поздно. Как только срок пройдет, он увидит, что зашел слишком далеко, чтобы отступить с достоинством. Если вы поможете мне сейчас, остальные Великие Сквайры присоединятся ко мне. Если вы промедлите хотя бы день, Файфова машина пропаганды заработает. Я буду заклеймен как перебежчик.
— А если мы попросим у него разрешения поговорить с космоаналитиком?
— Какая от этого польза? Он будет вести двойную игру. Он скажет нам, что флоринианский идиот — это космоаналитик, но вам он скажет, что космоаналитик — это флоринианский идиот. Вы не знаете этого человека. Он ужасен!
Эбл раздумывал. Он напевал про себя, тихонько отбивая пальцем такт. Потом произнес:
— Резидент в наших руках.
— Какой Резидент?
— Тот, который убил патрульных и саркита.
— О? Ну, право! Вы думаете, Файфу это будет интересно, когда он готовится захватить весь Сарк?
— Думаю, что да. Видите ли, дело не в том, что Резидент в наших руках. Дело в обстоятельствах его захвата. Я думаю, Сквайр, что Файф выслушает меня, и выслушает весьма смиренно.

Впервые за все время своего знакомства с Эблом Джунц ощутил, что холодность в голосе старика уменьшилась и ее заменяет удовлетворение, почти торжество.

ПЛЕННИК

В конце концов Высокородная Сэмия Файфская была вынуждена перейти от выражения своих желаний к заявлению своих прав, как самая обыкновенная саркитка.
— Я полагаю, что имею право встречать любой прибывающий корабль, какой захочу, — капризно сказала она.
Начальник порта высказался вполне определенно:
— Госпожа моя, мы совсем не хотим ущемлять вас. Дело в том, что мы получили от Сквайра, вашего отца, специальные распоряжения: помешать вам встретить этот корабль.
— Может быть, вы хотите приказать мне покинуть порт?
— Нет, госпожа. Нам не было приказано удалить вас из порта. Если угодно, вы можете оставаться. Но при всем уважении к вам мы должны задержать вас, если вы захотите подойти к колодцам поближе.
Он ушел, а Сэмия сидела в бесполезной роскоши своей машины, остановившейся неподалеку от самого внешнего входа порта.
Со стороны отца это было нечестно. Они всегда обращались с нею как с ребенком. Вот и сегодня…
Едва Сэмия рассказала отцу о психозондированном космоаналитике и об опасности, надвигающейся на Флорину, как Файф, даже не дав дочери договорить, резко спросил:
— Откуда ты знаешь, что он космоаналитик, Миа?
— Он так говорит.
— А подробности об этой опасности?
— Он не знает. Он был психозондирован. Разве ты не видишь, что это самое лучшее доказательство? Он знал слишком много. Кому-то было нужно скрыть это. — Ее голос инстинктивно понизился и зазвучал конфиденциально. — Видишь ли, если бы его теории были неверны, его не нужно было бы психозондировать.
— Почему же его не убили в таком случае?
— Если ты прикажешь Отделу Безопасности, чтобы мне позволили говорить с ним, то я узнаю это. Он мне верит. Я знаю, что верит. Я узнаю от него больше, чем может Отдел Безопасности. Пожалуйста, прикажи допустить меня к нему, папа. Это очень важно.
Файф нежно притронулся к ее сжатым кулачкам и улыбнулся.
— Не время, Миа. Не время. Скоро в наших руках будет третий человек. Тогда — может быть.
— Третий? Туземец-убийца?
— Вот именно. Корабль, на котором его везут, опустится примерно через час.
— И до тех пор ты не сделаешь ничего с космоаналитиком и с туземкой?
— Ничего.
— Хорошо! Я встречу корабль.
— Очень важно, чтобы о прибытии этого человека никто не знал. Ты будешь в порту слишком заметна.
— Ну и что?
— Я не могу объяснять тебе государственную политику, Миа.
— Политику, фи! — Она наклонилась к нему, клюнула его в середину лба быстрым поцелуем и исчезла.
А теперь она сидела беспомощно в своей машине на территории порта, пока высоко в небесах росла какая-то точка, черная на фоне яркого послеполуденного неба.
Сэмия нажала кнопку, открыла боковой шкафчик и достала оттуда бинокль. Она поднесла его к глазам, и точка превратилась в крошечный кораблик с ясно видимым красноватым сиянием кормовых дюз.
Сарк заполнял весь экран.
— Космопорт не будет строго охраняться, — сказал Генро, не отрываясь от управления. — Это тоже было мое предложение. Я сказал, что всякий необычный прием корабля может внушить Трантору какие-нибудь подозрения. Я сказал, что успех зависит от того, насколько Трантор не догадается об истинном положении вещей, пока не станет слишком поздно.
— Сарк, Трантор, — угрюмо сказал Теренс, — какая разница…
— Для вас большая. Я воспользуюсь ближайшим к восточным воротам колодцем. Вы выйдете через аварийный шлюз на корме, как только я сяду. Идите к воротам быстро, но не слишком. Предоставляю вам свободу действий, если встретится препятствие. Судя по вашей истории, в этом на вас можно положиться. За воротами будет ждать машина, которая повезет вас в посольство. Вот и все…
Улыбка Генро была холодной и невеселой.
— Когда увидят, что вы бежали, меня могут в худшем случае расстрелять как изменника. Если же меня найдут совершенно беспомощным и физически неспособным задержать вас, то просто уволят, как дурака. Последнее, кажется, предпочтительнее, так что я попрошу вас, перед тем как уйти, применить ко мне нейрохлыст.
Они садились. Уже можно было различить что-то вроде радуги саркитского города.
— Надеюсь, — сказал Генро, — вы не собираетесь делать что-нибудь сами. Сарк не место для этого. Либо Трантор, либо Сквайры. Помните. Если Трантор не получит вас через час, то Сквайры поймают вас еще до конца дня. И тогда… Впрочем, вы и сами знаете, что они сделают с вами…
Порт стойко держался на экране, но Генро больше не смотрел на него. Он переключил приборы, направляя пульсолуч книзу.
Корабль медленно поворачивался в воздухе на высоте мили и опускался хвостом вниз.
В сотне ярдов над колодцем двигатели запели высоким тоном. Теренс ощущал их вибрацию, сидя на гидравлических пружинах. Голова у него кружилась.
— Берите хлыст. Быстро. Каждая секунда на счету. Аварийный шлюз закроется за вами. Встречающим понадобится пять минут, чтобы удивиться, почему я не открываю главный шлюз, еще пять — чтобы прорваться сюда, еще пять — чтобы найти вас. В вашем распоряжении пятнадцать минут: выйти из порта и сесть в машину…
Теренс ощутил холодок саркитской осени. Он провел годы в этом суровом климате, но почти забыл о нем в мягком вечном лете Флорины. И вдруг прошлое нахлынуло на него так, словно он никогда не покидал планеты Сквайров.
Но теперь Теренс был беглецом, и на нем горело клеймо величайшего преступления — убийства Сквайра.
Видел ли кто-нибудь, как он выходил из корабля?
Он слегка притронулся к шляпе. Она еще была надвинута ему на уши, и маленький медальон, украшавший ее теперь, был гладким на ощупь. Генро сказал, что это нужно для его опознания. Люди с Трантора будут искать именно этот медальон, сверкающий на солнце.
Он мог бы снять его, уйти самостоятельно, найти путь на какой-нибудь другой корабль, как-нибудь. Он мог бы покинуть Сарк, как-нибудь. Мог бы бежать, как-нибудь.
Слишком много «как-нибудь»! В глубине сердца он знал, что дошел до конца. Как и говорил Генро: либо Трантор, либо Сарк. Он боялся Трантора и ненавидел его, но знал, что выбора нет: ни в коем случае он не может выбрать Сарк.
— Вы! Эй, вы! — Молодая женщина выглядывала из окна сверхроскошной машины. — Подите сюда.
Теренс подошел.
— Вы прибыли на корабле, который только что опустился, да?
Он молчал.
— Ну, что же вы?
— Да. Да, — выдавил из себя Теренс.
— Тогда садитесь.
Она открыла дверцу перед ним. Внутри машина была еще роскошнее.
— Вы из команды?
Испытывают, подумал Теренс. И спокойно сказал:
— Вы знаете, кто я. — На мгновение он поднял пальцы к медальону.
Машина попятилась и повернула.
У ворот, где стояла охрана, Теренс вжался в мягкую, покрытую кыртом спинку. Но для тревоги не было никаких причин. Его благодетельница повелительно произнесла:
— Этот человек со мной. Я Сэмия Файф.
Усталому Теренсу понадобились секунды, чтобы услышать и понять это. Когда он напряженно подался вперед, машина уже мчалась по экспресс-полосе, делая сотню миль в час.
Их видел рабочий на территории порта. Он увидел их и коротко пробормотал что-то в лацкан своей куртки. И через несколько минут за пределами порта один агент Трантора сказал в машине досадливо другому:
— Человек с медальоном только что покинул порт в роскошной машине. Это машина Высокородной Сэмии! Значит, мы его прохлопали. Великий Космос, что делать?
— Следовать за ними.
— Но Высокородная Сэмия…
— Она для меня ничто. Она не должна быть ничем и для тебя. Иначе, что ты здесь делаешь?
— Откуда мы знаем, что убийца Сквайра с нею? Может быть, это притворство, чтобы заставить нас покинуть пост.
— Я знаю, но Файф не послал бы свою дочь, чтобы устранить нас. В конце концов достаточно отряда патрульных.
— Может быть, это вовсе не Сэмия…
— Все равно. Быстрее! Еще быстрее!..
— Я хочу поговорить с вами, — сказала девушка.
— Я готов говорить.
— Вы были на корабле, привезшем туземца с Флорины? Того, которого ловят за убийства?
— Я сказал, что да.
— Очень хорошо. Так вот, я привезла вас сюда для того, чтобы нам никто не помешал. Допрашивали ли туземца по пути на Сарк?
Такая наивность, подумал Теренс, не может быть поддельной. Сэмия действительно не знала, кто он такой. Он сказал осторожно:
— Да.
— Вы присутствовали при допросе?
— Да.
— Хорошо. Я так и думала. Кстати, почему вы ушли с корабля?
— Я должен был доставить специальный отчет…
Он заколебался. Она быстро ухватилась за его слова.
— Моему отцу? Не беспокойтесь об этом. Я полностью оправдаю вас. Скажу, что вы приехали со мной по моему приказанию.
— Хорошо, госпожа моя.
Слова «госпожа моя» глубоко поразили его самого. Она была высокородной, самой высокой в стране, а он флоринианин. Но человек, убивающий патрульных, легко может научиться убивать Сквайров, а убийца Сквайров может взглянуть Высокородной в лицо.
Он взглянул на нее твердо и испытующе.
Она была чрезвычайно красива.
И он понял вдруг, что убийство Сквайра не было тягчайшим из преступлений.
Он даже не сознавал, что двигается. Но ее фигурка очутилась в его объятиях, и она напряглась и вскрикнула, и тогда он заглушил ее крик поцелуем…
Ее руки покоились у него на плечах, когда в спину подуло холодным ветром и дверца машины открылась.
Сэмия молча смотрела, приоткрыв рот, как взбешенный саркит вытаскивал Теренса из машины.
— И она позволила ему, — бормотал он. — Позволила ему…
Сэмия беспомощно отодвинулась в сторону, насколько могла, а потом быстро закрыла лицо обеими руками, прижав пальцы так, что кожа под ними побелела.
— Что мы с нею сделаем?
— Ничего.
— Она видела нас. Она бросит за нами всю планету, раньше чем мы проедем хоть милю.
— Ты хочешь убить Высокородную Даму?
— Нет. Но мы можем испортить ей машину. К тому времени, как она доберется до радиофона, мы будем в безопасности.
— Не нужно. — Агент наклонился в машину. — Госпожа моя, у меня мало времени. Вы слышите меня?
Она не шевельнулась.
— Вам лучше выслушать меня. Сожалею, что помешал вам в нежную минутку, но, к счастью, эту минутку я использовал. Я действовал быстро и успел запечатлеть эту сцену с помощью стереоскопического фотоаппарата. Вы меня поняли? — Он повернулся к спутнику. — Она ничего не скажет обо всем этом. Ни словечка. Идите за мной, Резидент.
Теренс последовал за ним. Он не мог обернуться на белое, осунувшееся личико в машине.
Что бы теперь с ним не случилось, он совершил чудо. Он целовал самую гордую даму на Сарке, ощущал беглое прикосновение ее нежных, ароматных уст.

ОБВИНЯЕМЫЙ

 

В своей частной жизни Эбл предпочитал обходиться без дипломатических двусмысленностей. Соединившись личным лучом с Файфом, он мог быть просто пожилым человеком, любезно беседующим за стаканом вина.
— Трудно было добиться вас, Файф.
Файф улыбнулся. Он выглядел спокойно и беззаботно.
— Я был занят, Эбл.
— Да. Я кое-что слышал об этом.
— От Стина?
— Отчасти. Стин пробыл у нас часов семь.
— Знаю. Моя ошибка. Вы намерены выдать его нам?
— Боюсь, что нет.
— Он преступник.
Эбл коротко рассмеялся и передвинул свой кубок, следя за медленно поднимающимися пузырьками.
— Я думаю, мы можем назвать его политическим эмигрантом. Космический закон защищает его на территории Трантора.
— Ваше правительство поддерживает вас?
— Думаю, что да, Файф. Я пробыл на иностранной службе около четырех столетий и знаю, что Трантор поддержит, а что нет.
— Мне кажется, у вас есть какое-то предложение…
— Есть. У вас находится наш человек.
— Какой ваш человек?
— Космоаналитик. Уроженец планеты Земля, которая, кстати, входит в состав владений Трантора. У меня есть Стин, у вас землянин. В некотором смысле мы равны. Прежде чем начать выполнять свои планы, прежде чем истечет ваш ультиматум и произойдет ваш переворот почему бы не посовещаться насчет общего положении с кыртом?
— Не вижу необходимости. То, что происходит сейчас на Сарке, целиком его внутреннее дело. Я лично готов гарантировать, что в кыртовой промышленности перебоев не будет, независимо от политических событий здесь. Думаю, это удовлетворит законные интересы Трантора.
Эбл задумчиво сказал:
— Кажется, у нас есть еще один политический эмигрант. Любопытный случай. Кстати, это один из ваших флоринианских подданных. Резидент. Называет себя Мирлином Теренсом.
Глаза у Файфа вдруг загорелись.
— Мы подозревали это. Клянусь Сарком, Эбл, есть пределы открытого вмешательства Трантора на этой планете. Человек, похищенный вами, убийца. Вы не можете давать ему политическое убежище.
— Этот человек вам нужен?
— У вас на уме какой-то обмен? Что вы предлагаете?
— Совещание, о котором я говорил.
— Ради флоринианского убийцы? Конечно, нет!
— Но способ, каким Резиденту удалось ускользнуть от вас к нам, довольно любопытен. Вам должно быть интересно…
Уже занимался рассвет. Джунцу хотелось бы уснуть, но он знал, что ему опять понадобится сомнин.
— Я мог бы пригрозить силой, как советовал Стин, — сказал Эбл Джунцу. — Это было бы плохо. Риск велик, результаты — неясны. Пока Резидента не доставили к нам, у меня не было выбора. Кроме политики ничегонеделания.
— Я что дальше? — угрюмо спросил Джунц. — Шантажировать Файфа этим пикантным снимком?
— Называйте это как угодно: шантажировать, вести не совсем честную игру. Это не имеет значения. Высокородная Сэмия виновна только в некоторой податливости и известной наивности. Я уверен, что ее целовали и раньше. Если она поцелуется снова, если поцелуется несчетное число раз с кем угодно, кроме флоринианина, никто ничего не скажет. Но она поцеловалась с флоринианином.
Неважно, что она не знала, что он флоринианин. Неважно, что он поцеловал ее насильно. Если мы опубликуем этот снимок, то для нее и для ее отца жизнь станет невыносимой. Я видел, какое лицо было у Файфа, когда он смотрел копию.
— О чем же договорились в конце концов? — Джунц вздохнул.
— Мы встретимся завтра в полдень.
— Значит, он отсрочил свой ультиматум?
— До бесконечности. Я буду в его кабинете лично.
— И вы рискнете?..
— Риск тут небольшой. Будут свидетели. И мне очень хочется самому увидеть космоаналитика, которого вы ищете так долго.
— Надеюсь, я могу быть при встрече? — спросил Джунц.
— О да! Резидент тоже будет. Он нам понадобится, чтобы опознать космоаналитика. Стин тоже. Все вы будете присутствовать в трехмерной проекции.
— Благодарю.
С усовершенствованием трехмерной передачи важные совещания редко происходили лицом к лицу. Файф ощущал материальное присутствие старого посла как элемент явной непристойности.
Эбл! Старый скряга в потертом платье и с миллионом планет за спиной.
Джунц! Темнокожий, шерстистоволосый надоедала, чье упрямство ускорило кризис.
Стин! Предатель! Не смеет взглянуть ему в глаза!
Резидент! Смотреть на него было всего тяжелее. Туземец, оскорбивший его дочь своим прикосновением, но остающийся живым и неприкосновенным за стенами транторианского посольства.
— Совещание навязано мне насильно, — мрачно сказал Файф. — Я не вижу необходимости говорить что-нибудь. Я здесь для того, чтобы слушать.
— Я думаю, Стин хотел бы высказаться первым, — ответил Эбл.
Тогда Стин закричал:
— Вы заставили меня обратиться к Трантору, Файф! Вы нарушили принцип автономии. Не ждите, чтобы я благодарил вас за это. Я не претендую на звание сыщика, каким считает себя Сквайр Файф, но думать я умею. Право! И я думал! Вчера Файф рассказывал нам историю насчет таинственного преступника, которого он называет «Икс». Я вижу: это была только болтовня с целью объявить чрезвычайное положение. Я не был одурачен ни на минуту!
— Так никакого Икса нет? — спокойно спросил Файф. — Тогда почему вы бежали? Если человек бежит, ему не нужно других обвинений.
— Вот как? — вскочил Стин. — Ну, а я могу бежать из горящего дома даже не будучи поджигателем!..
— Продолжайте, Стин, — произнес Эбл.
— И продолжу!.. Так кто же этот Икс? Я знаю, что не я! И все же не сомневаюсь: предатель — Великий Сквайр. Но кто из Великих Сквайров знал об этом больше всех? Кто пытался использовать историю с космоаналитиком, чтобы запугать остальных и вынудить их к «объединенным действиям», этой капитуляции перед диктаторством Файфа? Я вам скажу, кто этот Икс. — Стин встал; его темя касалось верхнего края куба приемника и сделалось плоским. Он указал дрожащим пальцем. — Икс — это он! Это — Сквайр Файф! Он нашел космоаналитика. Он устранил его, когда увидел, что не произвел на нас впечатления своими глупыми россказнями на первом совещании, а теперь вытащил снова, когда уже подготовил военный переворот!
Файф устало повернулся к Эблу.
— Кончил он? Если да, уберите его: он невыносимое оскорбление для всякого порядочного человека.
— Стин сказал, что хотел, — ответил Эбл. — Но ближе к делу. Мы хотели бы видеть космоаналитика.
— У нас под стражей есть человек с пониженным интеллектом, называющий себя космоаналитиком. Я прикажу привести его!
Такое Валоне Марч никогда в жизни не снилось. Вот уже больше суток прошло с того момента, как они спустились на эту планету, а она не переставала удивляться. Даже тюремные камеры, куда ее и Рика поместили отдельно, были сказочно великолепны. Вода шла из отверстия в трубе, стоило только нажать кнопку. От стен исходило тепло, хотя воздух снаружи был холоднее, чем она считала возможным для воздуха. И всякий, кто говорил с нею, был так роскошно одет.
А вот теперь ее привели в эту большую и светлую комнату. Тут находилось несколько человек. Один, сурового вида, за столом, и другой, гораздо старше, весь сморщенный, в кресле, и еще трое…
И одним из них был Резидент!
Она вскочила и кинулась к нему.
— Резидент! Резидент!
Она пробежала прямо сквозь него. Ее ноги прошли сквозь тяжелое кресло, где сидел Резидент. Она видела его ясно, отчетливо. Она протянула дрожащую руку, и рука погрузилась в обивку, которой она тоже не ощутила.
Она вскрикнула и упала. Резидент машинально протянул руки, чтобы поддержать ее, и она упала сквозь них, как сквозь воздух телесного цвета…
Она снова была в кресле, и Рик крепко держал ее за руку, а морщинистый старик наклонялся над нею.
— Не бойся, милая. Это только изображение. Как фотография, знаешь ли.
Она указала пальцем на Резидента.
— Его здесь нет?
— Это трехмерная проекция, Лона, — вдруг вмешался Рик. — Резидент находится в другом месте, но мы видим его здесь.
Валона покачала головой. Если Рик говорит так, значит, все в порядке. Она потупилась. Она не смела смотреть на людей, которые одновременно и есть и нет.
Эбл обратился к Рику:
— Так вы знаете, что такое трехмерная проекция, молодой человек?
— Да, сударь. — Этот день был потрясающим и для Рика, но в то время, как Валону он ошеломлял, Рик находил окружающее все более знакомым и понятным.
— Где вы узнали о ней?
— Не знаю. Я знал раньше. Прежде, чем забыть.
— Обратите внимание, Файф, — вмешался Эбл, — ваш флоринианин с пониженным интеллектом довольно хорошо знаком с трехмерной проекцией.
— Его хорошо дрессировали, я думаю, — отрезал Файф.
— Допрашивали его со времени прибытия на Сарк?
— Конечно.
— И что же?
— Ничего нового.
Эбл обратился к Рику:
— Как вас зовут?
— Рик — единственное имя, которое я помню, — ответил тот спокойно.
— Знаете ли вы кого-нибудь из присутствующих?
Рик без страха переводил взгляд с одного лица на другое.
— Только Резидента. И Лону, конечно.
— Это, — сказал Эбл, указывая на Файфа, — величайший из Сквайров, какие когда-нибудь жили. Ему принадлежит целая планета. Что вы думаете о нем?
— Я землянин, — ответил Рик. — Я-то ему не принадлежу.
— Слушайте, Рик, — снова заговорил Эбл. — Расскажу вам одну историю. Я хочу, чтобы вы слушали ее всем своим разумом и думали. Думали и думали! Вы понимаете?
Рик кивнул.
Эбл заговорил медленно, повторяя ход событий.
Он рассказывал о сообщении относительно опасности, о его перехвате, о встрече Рика с Иксом, о психозондировании, о том, как Рика нашли и выхаживали на Флорине, о враче, который поставил ему диагноз, а потом умер, обо всем остальном.
— Вот и вся история, Рик. Знакомо ли вам что-нибудь в ней?
— Я помню последнюю часть, — медленно произнес Рик. — Последние несколько дней. Я вспоминаю кое-что из прошлого… Это очень смутно… Но это все.
— Но вы вспоминаете прошлое? Вы вспоминаете опасность для Флорины?
— Да, да. Это первое, что я вспомнил.
— А что было потом? Вы опустились на Сарке и встретили одного человека…
— Не могу. Не могу вспомнить! — Рик застонал.
— Попытайтесь! Попытайтесь!
Рик взглянул на него, весь побелев, с мокрым лицом.
— Я помню одно слово.
— Какое слово, Рик?
— У него нет смысла.
— Все равно скажите.
— Оно связано со столом. Давно, очень давно. Очень смутно. Я сидел. Кажется, кто-то другой тоже сидел. Потом он встал и смотрел на меня сверху вниз. И тут было слово.
Эбл спросил терпеливо:
— Какое слово?
Рик сжал кулаки и прошептал:
— Файф!

ОБВИНИТЕЛЬ

 

— Покончим с этой комедией! — прорычал Файф.
— Почему вы называете это комедией? — почти закричал Эбл.
— А разве не так? Я согласился на эту встречу главным образом потому, что вы говорили об опасности для Флорины. Я отказался бы, если бы предвидел, что на этом совещании меня самого будут судить предатели и убийцы, играющие роль и прокурора и судьи.
Эбл произнес с ледяной учтивостью:
— Это не суд, Сквайр. Доктор Джунц пришел, чтобы выручить члена МКБ, это его право и обязанность. Я — для того, чтобы защитить интересы Трантора в смутное время. У меня нет сомнений относительно этого человека, Рика: он и есть пропавший космоаналитик. Мы можем кончить эту часть совещания немедленно, если вы согласитесь отдать Рика доктору Джунцу для дальнейших исследований, включая проверку медицинских характеристик. Разумеется, нам понадобится ваша дальнейшая помощь. Нужно найти преступника, произведшего зондирование, и установить гарантии против повторения таких актов в будущем.
— Вот так речь! — усмехнулся Файф. — Ваши планы видны насквозь. Что будет, если я выдам этого человека? Тогда, наверное, МКБ сумеет найти в нем именно то, что хочет найти. Оно называет себя межзвездным учреждением без всяких местных связей. Но разве не факт, что Трантор финансирует две трети годового бюджета МКБ?
И что же оно найдет? Это тоже очевидно. Память вернется к этому человеку медленно. МКБ будет выпускать ежедневные бюллетени. Мало-помалу он будет вспоминать все новые и новые нужные подробности. Сначала мое имя. Потом мою внешность. Потом мои точные слова. Меня торжественно признают виновным. Будут потребованы репарации, и Трантор будет вынужден оккупировать Сарк. Временно, разумеется. Потом оккупация станет постоянной.
Но есть границы, которых не может перейти никакой шантаж. Ваш шантаж, господин посланник, дошел до них. Если этот человек нужен вам, пусть за ним прилетит весь флот Трантора!
— О силе не может быть и речи, — сказал Эбл. — Но я замечаю, что вы тщательно избегаете отрицать значение того, что космоаналитик сказал под конец.
— Это ничего не значит. Имя Файфа — великое имя на Сарке. Даже если предположить, что так называемый космоаналитик правдив, у него в распоряжении был целый год, чтобы услышать это имя на Флорине. Он прибыл на Сарк в корабле, везшем мою дочь, это еще лучшая возможность, чтобы услышать имя Файф. Разве не естественно, что это имя слилось с его смутными воспоминаниями? Конечно, он может и не говорить правды. Эти постепенные откровения могут быть и заученными.
— Слушайте, слушайте! — закричал Рик, вырвавшись из цепких рук Валоны.
— Еще одно откровение, кажется, — заметил Файф.
— Слушайте. Мы сидели за столом. В чае было зелье. Мы ссорились. Не помню, из-за чего. Потом я не мог шевелиться. Мог только сидеть. Не мог говорить. Мог только думать: «Великий Космос, меня опоили». Мне хотелось вскочить, и закричать, и убежать, но я не мог. Потом другой, Файф, подошел ко мне. Он стоял и возвышался надо мной. А я не мог ничего сказать. Не мог ничего сделать. Мог только смотреть, подняв на него глаза.
— Повернитесь и взгляните на него! — быстро сказал Джунц. — Вы его знаете?
Рик обернулся к Сквайру Файфу. С минуту он пристально смотрел на него, потом отвернулся.
— Теперь вы вспоминаете?
— Нет! Нет!
Файф сделал свирепую гримасу.
— Ваш человек забыл свою роль, или же его история станет более вероятной, если он вспомнит мое лицо в следующий раз?
— Я никогда не видел этого человека, и никогда не говорил с ним, возразил Джунц. — Я ищу только правду.
— Тогда могу ли я задать несколько вопросов?
— Задавайте.
— Благодарю вас за любезность. Теперь ты, Рик, или как там тебя зовут…
— Да, сударь?
— Ты помнишь человека, который подходил к тебе из-за стола, пока ты сидел, оглушенный и беспомощный?
— Да, сударь.
— Последнее, что ты помнишь, это то, что человек смотрел на тебя сверху вниз?
— Да, сударь.
— А ты смотрел на него снизу вверх или пытался смотреть?
— Да, сударь.
— Сядь.
Рик повиновался.
Некоторое время Файф не делал ничего. Безгубый рот у него сжался, мускулы под иссиня-черной тенью на щеках и подбородке напряглись. Потом он соскользнул с кресла.
Соскользнул вниз! Словно опустился под столом на колени. Но он вышел из-за стола, и тогда стало ясно, что он стоит.
Голова у Джунца закружилась. Человек, такой большой и величественный, пока сидел, внезапно превратился в жалкого карлика.
Уродливые ноги Файфа двигались с усилием, неуклюже неся его крупное тело и голову. Лицо у него налилось кровью, но глаза сохранили высокомерное выражение.
Рик сидел, Файф стоял, но они смотрели друг другу в глаза на одном уровне.
— Могу ли я быть этим человеком? — спокойно спросил Файф.
— Нет, сударь.
— Ты уверен?
— Да, сударь.
— Ты все-таки говоришь, что помнишь имя «Файф»?
— Я помню это имя, — настойчиво ответил Рик.
— Значит, кто-то ложно воспользовался моим именем?
— Да, должно быть.
Файф повернулся, медленно, с достоинством вернулся к столу и вскарабкался на свое кресло.
— С тех пор как я стал взрослым человеком, я никому еще не позволял видеть меня стоящим. Есть у вас основания продолжать совещание?
Вот тогда заговорил Джунц:
— Мне кажется, надо продолжать совещание. Ведь Рика подвергли зондированию не просто потому, что он космоаналитик!
— Вот и спросите его сами: почему его психозондировали, — сказал Файф.
— Разумеется, он не вспомнит, — гневно возразил Джунц. — Психозонд действует всего сильнее на наиболее логические цепи суждений, хранящиеся в мозгу. И все же стоит спросить у него об опасности, нависшей над Флориной. Итак, что вы помните, Рик?
— Только то, что была опасность и что она связана с космическими течениями, — пробормотал Рик.
Наступило молчание, которое снова нарушил Джунц:
— Вы говорили, что не доверяете показаниям, как вы их называете, туземцев. Но у нас есть один человек — не простой туземец. Мне кажется, он показал достаточно ясно, что не похож на почтительного флоринианина. Пора уже задать и ему несколько вопросов. Если он окажется упрямым и ненадежным, мы можем рассмотреть заявление о его выдаче Сарку.
Теренс, до сих пор упрямо рассматривавший пальцы на своих сжатых руках, бросил беглый взгляд на Джунца.
— Рик был в вашем поселке с тех пор, как его впервые нашли на Флорине, не так ли?
— Да.
— И вы были в поселке все это время? То есть вам не приходилось уезжать по делам надолго, да?
— Резиденты не ездят по делам. Все их дела — в поселке.
— Кто именно из Сквайров посещал ваш поселок в прошлом году?
— Откуда мне знать? Я не могу ответить на этот вопрос: Сквайры — это Сквайры, а туземцы — это туземцы. Для вас я Резидент, для них всегда туземец. Я не встречаю их у ворот и не проверяю документы.
— Кому принадлежат ваши земли?
— Сквайру Файфу.
Стин вмешался совершенно неожиданно:
— О, послушайте! Право! С такими расспросами вы играете на руку Файфу, доктор Джунц. Разве вы не видите, что никуда не придете? Неужели Файф заинтересован в слежке за этим человеком, неужели он возьмет на себя труд летать на Флорину и обратно? А зачем тогда патрульные?
— В подобном случае, — сказал Джунц, — когда экономика и, может быть, физическая сохранность планеты зависят от мозга одного человека, тот, кто применил зондирование, естественно, не станет доверять патрульным.
— Даже если он уничтожил этот мозг? — спросил, улыбаясь, Файф.
Эбл выпятил нижнюю губу и нахмурился. Его последняя ставка уплывала, как и все прочие, в руки Файфа.
Помощь пришла неожиданно со стороны угрюмо молчавшей Валоны:
— Я хочу сказать что-то.
— Говори, девушка. В чем дело? — сказал Джунц.
— Я только крестьянская девушка. Пожалуйста, не сердитесь на меня. Мне просто кажется, что все может быть по-другому. Был ли мой Рик таким важным? Ну, этим, космоаналитиком?
— Я думаю, был.
— Тогда это должно быть так, как вы говорили. Тот, кто поместил его на Флорину, не смел потом ни на минуту потерять его из виду. Я хочу сказать, чтобы Рика не бил начальник фабрики, чтобы дети не забрасывали его камнями, чтобы он не заболел и не умер. Его не оставили бы беспомощным в поле, где он мог умереть раньше, чем его найдут, верно? Не полагались бы только на удачу, чтобы он остался жив. — Она говорила напряженно и медленно.
— Продолжай, — сказал Джунц, наблюдая за ней.
— Потому что есть человек, следивший за Риком с самого начала. Он нашел его в полях, он устроил так, чтобы я заботилась о нем, он знал о каждом его дне. Он даже знал все о докторе, потому что я рассказала ему. Это он! Он! — Ее голос поднялся до крика, а рука твердо указывала на Мирлина Теренса, Резидента.
И на этот раз даже сверхчеловеческое спокойствие Файфа изменило ему. Его руки сжались на краю стола, массивное тело приподнялось над креслом, а голова быстро повернулась к Резиденту.

ПОБЕДИТЕЛИ

 

Все были поражены словно параличом.
Потом раздался пронзительный смех Стина.
— Я верю, — хохотал Стин. — Я все время говорил это. Я говорил, что туземец был нанят Файфом. Теперь вы видите, что за человек Файф. Он нанял туземца, чтобы…
— Это адская ложь!
Говорил не Файф, а Резидент. Он вскочил, и глаза у него пылали от возбуждения.
— Что — ложь? — спросил Эбл.
Теренс некоторое время смотрел на него, не понимая, потом ответил, задыхаясь:
— То, что сказал Сквайр. Никто из саркитов не платит мне.
— А то, что сказала девушка? Это тоже ложь?
— Нет. Правда. Психозонд применял я. Не смотри на меня так, Лона! Я не хотел повредить Рику. Я не хотел ничего того, что случилось.
— Все подстроено, — возмутился Файф. — Не знаю в точности ваших замыслов, Эбл, но для этого преступника явно невозможно включить в свою биографию и это преступление. Как известно, только Великий Сквайр может обладать достаточными познаниями и возможностями. Или вы хотите спасти своего наемника, Стин, подстраивая ложные признания?
— Я не беру денег и от Трантора, — сказал Резидент. — Но если хотите знать, что произошло, я расскажу вам. В конце концов либо Сарк, либо Трантор, так что пропадай все! По крайней мере у меня будет случай высказаться. — Он указал на Файфа. — Вот это — Великий Сквайр. Только Великий Сквайр, говорит Файф, может обладать достаточными познаниями и возможностями, чтобы сделать то, что сделал преступник. Он сам верит в это. А что он умеет? Что умеет любой из саркитов?
Они не участвуют в управлении. Управляют флориниане! Управляет Флоринианская Гражданская Служба. Флориниане получают бумаги, пишут бумаги, раскладывают бумаги. А бумаги управляют Сарком. Конечно, большинство из нас слишком забито, чтобы даже пищать, но знаете ли вы, что мы можем сделать, если захотим, под самым носом у наших проклятых Сквайров? Ну вот, посмотрите, что сделал я.
Год назад я временно был начальником движения в космопорте. Это записано в моем послужном списке. Вам придется немножко порыться, чтобы найти это, так как официальным начальником движения был саркит. Официальное звание было у него, а всю работу делал я. Мое имя можно отыскать лишь в специальном отделе с пометкой «Туземный персонал». Ни один саркит не стал бы пачкать глаз, заглядывая туда.
Когда местное отделение МКБ прислало сообщение космоаналитика, предлагая встретить корабль с каретой «Скорой помощи», эти сведения получил я. Согласитесь: не так уж часто приходится слышать о гибели Флорины.
Я договорился встретиться с космоаналитиком в маленьком пригородном порту. Сделать это было легко. Все рычаги и нити, приводившие в движение Сарк, были к меня в кулаке.
Я встретил космоаналитика, спрятал его и от Сарка и от МКБ. Я выжал из него все сведения, сколько мог, и решил использовать их ради Флорины и против Сарка.
У Файфа невольно вырвался вопрос:
— Так это ты послал первые письма?
— Я посылал эти первые письма, Великий Сквайр, — спокойно произнес Теренс. — Я думал, что смогу овладеть достаточной долей кыртовых площадей, чтобы поставить Трантору свои условия и прогнать саркитов с моей планеты.
— Ты с ума сошел!
— Возможно. Во всяком случае, ничего не по-лучилось. Я сказал космоаналитику, что я Файф. Это было необходимо, ибо он знал, что Файф крупнейший человек на планете, и, пока он считал меня Файфом, он говорил открыто.
К несчастью, у него терпения еще меньше, чем у меня. Он упорно требовал свидания с представителем МКБ. Мне было трудно справиться с ним, пришлось прибегнуть к зондированию. Зонд я смог достать. Как с ним обращаться, я видел в госпиталях. Я знал о нем немного. К несчастью, недостаточно. Я настроил зонд так, чтобы убрать страх и тревогу из верхних слоев его разума. Это была простая операция. Я до сих пор не знаю, что произошло. Вероятно, страх и тревога лежали глубже, очень глубоко, и зонд автоматически следовал за ними, попутно разрушая весь сознательный разум. На руках у меня осталось лишенное разума существо… Я сожалею, Рик… Итак, космоаналитик остался совершенно беспомощным. Нельзя было позволять, чтобы его нашел кто-нибудь, кто мог бы разузнать насчет его личности. Нельзя было и убивать его. Я был уверен, что память к нему вернется, а мне его знания еще были нужны.
Я устроил так, что меня послали на Флорину Резидентом, и взял с собою космоаналитика с поддельными документами. Я устроил так, что его нашли, и выбрал Валону, чтобы ходить за ним. С тех пор опасностей не было, кроме одного раза с доктором. Тогда мне пришлось пойти на силовые станции Верхнего Города. Там инженерами были саркиты, но у входа стояли флориниане. На Сарке я узнал о механизмах энергии достаточно, чтобы закоротить силовую линию. С тех пор убивать мне стало легко. Но я никогда не думал, что доктор держит копии карточек в обеих половинах своего кабинета. А подумать было бы нужно. Потом, сто часов назад, — а кажется, будто сто лет, — Рик начал вспоминать снова. Ну, вот и все. Джунц прав.
Теперь смотрите. Только я знаю, где находятся бумаги Рика. Ни один саркит, ни один транторианин никогда не найдет их. Если они вам нужны, вы должны мне дать политическое убежище. Саркит или транторианин могут называть себя патриотами; почему не может флоринианин?
— Мы не отдадим вас Сарку, — сказал Джунц. — За вред, нанесенный космоаналитику, вас будут судить. Я не могу гарантировать исхода, но если вы пойдете нам навстречу, то это зачтется в вашу пользу.
Теренс испытующе поглядел на Джунца.
— Попытаюсь поверить вам, доктор… По словам космоаналитика, солнце Флорины вошло в стадию, предшествующую взрыву новой звезды.
— Как? — Это восклицание вырвалось у всех, кроме Валоны.
— Оно готово бабахнуть и взорваться, — насмешливо произнес Теренс. А когда это случится, то вся Флорина исчезнет, как облачко табачного дыма.
— Я не космоаналитик, но слышал, что невозможно предсказать, когда звезда взорвется, — сказал Эбл.
— Это верно. Объяснял ли вам Рик, почему он так думает? — спросил Джунц.
— Вероятно, в его бумагах это сказано. Я помню только что-то об углеродном течении.
— Что такое?
— Он все время твердил: «Углеродное космическое течение. Углеродное космическое течение». Это и еще что-то о «каталитическом эффекте». Вот и все.
Стин хихикнул. Файф нахмурился. Джунц широко открыл глаза.
Потом Джунц пробормотал:
— Простите, я сейчас вернусь. — Он вышел из куба приемника и исчез.
Он вернулся через четверть часа.
Вернувшись, Джунц изумленно огляделся. В комнате были только Эбл и Файф.
— Мы ждали вас, доктор Джунц, — сказал Эбл. — Космоаналитик и девушка находятся на пути в посольство. Совещание окончено.
— Окончено? Великий Космос, мы только начали! Я хочу объяснить вам условия взрыва новой звезды.
Эбл смущенно задвигался в кресле.
— В этом нет надобности, доктор.
— Это очень нужно. Это необходимо. Дайте мне пять минут.
— Пусть говорит, — произнес Файф. Он улыбался.
— Начнем сначала. В самых ранних научных записях Галактической цивилизации уже отмечалось, что звезды получают свою энергию от ядерных превращений в своих недрах. Было известно также, что, насколько мы знаем относительно условий в недрах звезд, их энергия получается от двух, и только двух, типов ядерных реакций. Оба ведут к превращению водорода в гелий. Первая реакция — прямая: два ядра водорода соединяются с двумя нейтронами, давая одно ядро гелия. Вторая — проходит несколько фаз. Она кончается тем, что водород превращается в гелий, но в промежуточных фазах участвуют ядра углерода. Эти ядра не используются, но снова образуются в ходе реакции, так что ничтожное количество углерода участвует в ней снова и снова, служа для превращения в гелий огромных количеств водорода. Иначе говоря, углерод действует как катализатор. Все это было известно еще в доисторические времена, еще когда человечество было привязано к одной планете, если такое время когда-нибудь было.
— Если это известно всем, — заметил Файф, — вы лишь тратите время.
— Но это все, что мы знаем. Идет ли в звездах только одна из этих реакций или обе, это никогда не было известно. Всегда существовали школы, предпочитавшие либо ту либо другую теорию. Но обычно общее мнение склонялось к непосредственному превращению водорода в гелий, как более простому.
Так вот, теория Рика должна была быть следующей. Непосредственное превращение водорода в гелий — это нормальный источник звездной энергии, но в некоторых условиях начинает участвовать и углеродный катализ, подстегивая этот процесс, ускоряя его, разогревая звезду.
В пространстве есть течения. Вы это тоже знаете. Некоторые из них углеродные. Звезды, проходя сквозь течения, захватывают из них несчетные количества атомов. Однако общая масса захваченных атомов микроскопически мала в сравнении с массой самой звезды и ничуть не влияет на нее. Кроме углерода! Звезда, проходящая сквозь течение с повышенным содержанием углерода, становится устойчивой. Я не знаю, сколько лет, или столетий, или миллионолетий нужно, чтобы атомы углерода просочились в недра земли, но для этого, вероятно, нужно много времени. Это означает, что углеродное течение должно быть широким, а звезда — входить в него под малым углом. Во всяком случае, как только количество углерода, просочившегося в звезду, перешло известный критический уровень, излучение звезды внезапно и резко возрастает. Внешние слои разлетаются в чудовищном взрыве, и рождается новая звезда. Что вы скажете?
Джунц ждал.
— Вы придумали все это за две минуты, на основании туманной фразы, которую, судя по воспоминаниям Резидента, космоаналитик произнес год тому назад?
— Да. Да. В этом нет ничего удивительного. Космический анализ готов к этой теории. Если бы ее не выдвинул Рик, то вскоре выдвинул бы кто-нибудь другой. Действительно, подобные теории предлагались и раньше, но их никогда не принимали всерьез. Их выдвигали еще до того, как развилась техника космического анализа, и ни одна не была в состоянии объяснить внезапный рост содержания углерода в данной звезде.
Но теперь мы знаем: углеродные течения существуют. Мы можем нанести их пути на карту, узнать, какие звезды входили в них за последние десятки тысяч лет, проверить и сравнить это с записями появления новых звезд и изменения радиации. Именно это должен был сделать Рик. Таковы должны были быть расчеты и наблюдения, которые он пытался показать Резиденту. Но все это сейчас неважно. Важно вот что: надо начать немедленную эвакуацию Флорины.
— Я так и думал, что дойдет до этого, — сдержанно произнес Файф.
— Простите, Джунц, — сказал Эбл, — но это невозможно.
— Почему невозможно?
— Когда взорвется солнце Флорины?
— Не знаю. Судя по тревоге Рика год назад, я сказал бы, что времени у нас мало.
— Но вы можете установить срок?
— Конечно, нет.
— Когда вы сможете установить его?
— Не могу сказать. Даже если мы получим расчеты Рика, их все нужно будет проверить.
— Можете ли вы ручаться, что теория космоаналитика окажется верной?
Джунц нахмурился.
— Я лично в этом уверен, но никакой ученый не станет ручаться за теорию заранее.
— Тогда выходит, что вы требуете эвакуации Флорины на основании простых рассуждений!
— Я думаю, что жизнь населения всей планеты — это не такая вещь, которой можно рисковать.
— Если бы Флорина была обычной планетой, я согласился бы с вами. Но Флорина — это источник кырта для всей Галактики. То, чего вы требуете, невозможно.
— Господа, тайна дешевого кырта скоро будет у нас в руках. Через год кыртовой монополии не станет.
— Что вы хотите сказать?
— Вот теперь совещание дошло до самого существенного, Файф. Из всех обитаемых планет кырт растет только на Флорине. Так что весьма вероятно, что кырт и предвзрывная стадия взаимосвязаны. Ведь другого солнца, готового взорваться, в Галактике нет, как, впрочем, и других кыртовых планет.
— Чепуха, — сказал Файф.
— Разве? Должна же быть какая-то причина, почему кырт — это кырт на Флорине и хлопок — во всех других мирах. Ученые давно пытались получить кырт искусственно на других планетах, но эти попытки шли вслепую, а потому не удались. Теперь мы будем знать, что это может быть показателем предвзрывного состояния звезды.
— Они пытались повторить картину излучений солнца Флорины, — гневно сказал Файф.
— Да, с помощью электрических дуг, дававших только видимую и ультрафиолетовую часть спектра. А что можно сказать об инфракрасной части и за ее пределами? О магнитных полях? Об эмиссии электронов? О влиянии космических лучей? Я не физический биохимик, так что тут могут быть и такие факторы, о которых я ничего не знаю. Но этим займутся — и по всей Галактике — люди, знакомые с физической биохимией. Через год, ручаюсь вам, решение будет найдено.
— Блеф! — проворчал Файф.
— Сквайр Файф, через год ваши владения на Флорине потеряют всякую ценность, с новой звездой или без нее. Продайте их. Продайте всю Флорину. Трантор заплатит.
— Купить целую планету? — в отчаянии спросил Эбл.
— Почему бы и нет? Средства у Трантора есть, а симпатии населения всей Галактики окупят расходы тысячекратно. Вы спасете сотни миллионов жизней, дадите всем дешевый кырт.
— Я подумаю, — произнес Эбл.
Он взглянул на Файфа. Глаза Сквайра опустились. После долгого молчания он тоже сказал:
— Я подумаю.
Джунц хрипло рассмеялся.
— Не думайте слишком долго. История с кыртом распространится быстро. Ее ничем не остановить. А тогда ни у кого из вас не будет свободы действий. Лучше поторгуйтесь сейчас!
Резидент выглядел подавленным.
— Это верно? — повторял он. — Действительно так? Флорины не будет?
— Это верно, — сказал Джунц.
Теренс протянул руки, потом уронил их.
— Если вам нужны Риковы бумаги, то они спрятаны в статистических карточках у меня дома. Я взял старые карточки, за сто лет назад и раньше. Никому и в голову не пришло бы заглядывать в них.
— Послушайте, — сказал Джунц. — Я уверен: мы можем договориться с МКБ. Нам нужен человек на Флорине, человек, знающий флориниан, могущий объяснить им все факты, знающий, как организовать эвакуацию, как выбрать самые подходящие планеты для переселения. Хотите помочь вам?
— То есть загонять дичь для вас? И спасти шкуру от кары за убийство? Почему нет? — Глаза Резидента вдруг наполнились слезами. — Но я все-таки теряю. У меня не будет дома, не будет планеты. Мы все теряем. Флориниане теряют планету, саркиты теряют богатство, Трантор — возможность захватить это богатство. Выигрыша нет ни у кого.
— Если только не считать, — мягко произнес Джунц, — что в новой Галактике — в Галактике, избавленной от угрозы неустойчивых звезд, в Галактике, где кырт есть для всех, в Галактике, так приблизившейся к политическому объединению, — выигравшие все-таки есть. Целый квадрильон их. Обитатели Галактики — вот победители!

ЭПИЛОГ. ЧЕРЕЗ ГОД

— Рик! Рик! — Селим Джунц кинулся к кораблю, протягивая руки. — И Лона! Я бы никогда не узнал вас обоих. Как живете? Как поживаете?
— Как нельзя лучше. Наше письмо попало к вам, я вижу, — сказал Рик.
— Конечно. Расскажите мне, что вы обо всем этом думаете?
Они возвращались вместе, шли к кабинету Джунца.
Валона сказала печально:
— Мы были сегодня утром в своем поселке. Поля такие пустые!
Она была одета скорее как женщина Империи, чем как флоринианская крестьянка.
— Сколько уже эвакуировано меньше чем за год! — сказал Рик.
— Мы стараемся, как можем, Рик. О, я думаю, вас нужно называть вашим настоящим именем!
— Пожалуйста, не надо. Я никогда к нему не привыкну. Я — Рик. Это единственное имя, какое я помню.
— Решили вы, когда вернетесь к космоанализу? — спросил Джунц.
Рик покачал головой.
— Да, я решил, но решил не возвращаться. Эта часть памяти исчезла навсегда. Но мне безразлично. Я вернусь на Землю… Кстати, я надеялся, что встречусь с Резидентом.
— Кажется, не встретитесь. Он решил уехать сегодня. Кажется, ему не хотелось видеть вас. Он чувствует себя виноватым. У вас нет к нему враждебных чувств?
— Нет. Он хотел сделать хорошо, и он во многом изменил мою жизнь к лучшему. Прежде всего я узнал Лону. — Он обнял ее за плечи. Валона взглянула на него и улыбнулась. — Резидент настроил психозонд так, чтобы устранить чувство тревоги, но не позаботился об интенсивности. Да, мне уже нельзя быть космоаналитиком. Зато я вернусь на Землю. Я могу работать, а люди там всегда нужны.
— А я теперь — женщина Земли, — сказала Валона.
Рик посмотрел на горизонт. Верхний Город был ярким, как всегда, но людей там не было.
— Много еще осталось на Флорине? — спросил он.
— Миллионов двадцать, — ответил Джунц. — Переселение находится еще в самой начальной стадии. Большинство переселенцев живет на соседних планетах во временных лагерях. Это неизбежные трудности.
— Когда отсюда уйдет последний человек?
— Конечно, никогда.
— Не понимаю.
— Резидент неофициально попросил разрешения остаться. Ему разрешили, тоже неофициально. Общественность об этом не узнает.
— Остаться? — Рик был поражен. — Но, во имя всей Галактики, зачем?
— Не знаю, — ответил Селим Джунц, — но, кажется, вы объяснили это, когда говорили о Земле. Он чувствует то же, что и вы. «Я не могу, говорит он, — даже допустить мысли о том, чтобы дать Флорине умереть в одиночестве».

Профессия

 

Джордж Плейтен сказал с плохо скрытой тоской в голосе:
— Завтра первое мая. Начало Олимпиады!
Он перевернулся на живот и через спинку кровати пристально посмотрел на своего товарища по комнате. Неужели он не чувствует того же? Неужели мысль об Олимпиаде совсем его не трогает?
У Джорджа было худое лицо, черты которого еще более обострились за те полтора года, которые он провел в приюте. Он был худощав, но в его синих глазах горел прежний неуемный огонь, а в том, как он сейчас вцепился пальцами в одеяло, было что-то от затравленного зверя.
Его сосед по комнате на мгновение оторвался от книги и заодно отрегулировал силу свечения стены, у которой сидел. Его звали Хали Омани, он был нигерийцем. Темно-коричневая кожа и крупные черты лица Хали Омани, казалось, были созданы для того, чтобы выражать только одно спокойствие, и упоминание об Олимпиаде нисколько его не взволновало.
— Я знаю, Джордж, — произнес он.
Джордж многим был обязан терпению и доброте Хали; бывали минуты, когда он очень в них нуждался, но даже доброта и терпение могут стать поперек глотки. Разве сейчас можно сидеть с невозмутимым видом идола, вырезанного из дерева теплого, сочного цвета?
Джордж подумал, не станет ли он сам таким же через десять лет жизни в этом месте, и с негодованием отогнал эту мысль. Нет!
— По-моему, ты забыл, что значит май, — вызывающе сказал он.
— Я очень хорошо помню, что он значит, — отозвался его собеседник. Ровным счетом ничего! Ты забыл об этом, а не я. Май ничего не значит для тебя, Джорджа Плейтена… и для меня, Хали Омани, — негромко добавил он.
— Сейчас на Землю за новыми специалистами прилетают космические корабли, — произнес Джордж. — К июню тысячи и тысячи этих кораблей, неся на борту миллионы мужчин и женщин, отправятся к другим мирам, и все это, по-твоему, ничего не значит?
— Абсолютно ничего. И вообще, какое мне дело до того, что завтра первое мая?
Беззвучно шевеля губами. Омани стал водить пальцем по строчкам книги, которую он читал, — видимо, ему попалось трудное место.
Джордж молча наблюдал за ним. «К черту! — подумал он. — Закричи, завизжи! Это-то ты можешь? Ударь меня, ну, сделай хоть что-нибудь!»
Лишь бы не быть одиноким в своем гневе. Лишь бы разделить с кем-нибудь переполнявшее его возмущение, отделаться от мучительного чувства, что только он, он один умирает медленной смертью!
В те первые недели, когда весь мир представлялся ему тесной оболочкой, сотканной из какого-то смутного света и неясных звуков, — тогда было лучше. А потом появился Омани и вернул его к жизни, которая того не стоила.
Омани! Он-то стар! Ему уже по крайней мере тридцать. «Неужели и я в этом возрасте буду таким же? — подумал Джордж. — Стану таким, как он, через каких-нибудь двенадцать лет?»
И оттого, что эта мысль вселила в него панический страх, он заорал на Омани:
— Брось читать эту идиотскую книгу!
Омани перевернул страницу и, прочитав еще несколько слов, поднял голову, покрытую шапкой жестких курчавых волос.
— А? — спросил он.
— Какой толк от твоего чтения? — Джордж решительно шагнул к Омани, презрительно фыркнул: — Опять электроника! — и вышиб книгу из его рук.
Омани неторопливо встал и поднял книгу. Без всякого раздражения он разгладил смятую страницу.
— Можешь считать, что я удовлетворяю свое любопытство, — произнес он. — Сегодня я пойму кое-что, а завтра, быть может, пойму немного больше. Это тоже своего рода победа.
— Победа! Какая там победа? И больше тебе ничего не нужно от жизни? К шестидесяти пяти годам приобрести четверть знаний, которыми располагает дипломированный инженер-электронщик?
— А может быть, не к шестидесяти пяти годам, а к тридцати пяти?
— Кому ты будешь нужен? Кто тебя возьмет? Куда ты пойдешь с этими знаниями?
— Никому. Никто. Никуда. Я останусь здесь и буду читать другие книги.
— И этого тебе достаточно? Рассказывай! Ты заманил меня на занятия. Ты заставил меня читать и заучивать прочитанное. А зачем? Это не приносит мне никакого удовлетворения.
— Что толку в том, что ты лишаешь себя возможности получать удовлетворение?
— Я решил наконец покончить с этим фарсом. Я сделаю то, что собирался сделать с самого начала, до того как ты умаслил меня и лишил воли к сопротивлению. Я заставлю их… заставлю…
Омани отложил книгу, а когда Джордж, не договорив, умолк, задал вопрос:
— Заставишь, Джордж?
— Заставлю исправить эту вопиющую несправедливость. Все было подстроено. Я доберусь до этого Антонелли и заставлю его признаться, что он… он…
Омани покачал головой.
— Каждый, кто попадает сюда, настаивает на том, что произошла ошибка. Мне казалось, что у тебя этот период уже позади.
— Не называй это периодом, — злобно сказал Джордж. — В отношении меня действительно была допущена ошибка. Я ведь говорил тебе…
— Да, ты говорил, но в глубине души ты прекрасно сознаешь, что в отношении тебя никто не совершил никакой ошибки.
— Не потому ли, что никто не желает в этом сознаваться? Неужели ты думаешь, что кто-нибудь из них добровольно признает свою ошибку?.. Но я заставлю их сделать это.
Во всем виноват был май, месяц Олимпиады. Это он возродил в Джордже былую ярость, и он ничего не мог с собой поделать. Да и не хотел: ведь ему грозила опасность все забыть.
— Я собирался стать программистом вычислительных машин, и я действительно могу им быть, что бы они там ни говорили, ссылаясь на результаты анализа. — Он стукнул кулаком по матрасу. — Они не правы. И не могут они быть правы.
— В анализах ошибки исключены.
— Значит, не исключены. Ведь ты же не сомневаешься в моих способностях?
— Способности не имеют к этому ровно никакого отношения. Мне кажется, что тебе достаточно часто это объясняли. Почему ты никак не можешь понять?
Джордж отодвинулся от него, лег на спину и угрюмо уставился в потолок.
— А кем ты хотел стать, Хали?
— У меня не было определенных планов. Думаю, что меня вполне устроила бы профессия гидропониста.
— И ты считал, что тебе это удастся?
— Я не был в этом уверен.
Никогда раньше Джордж не расспрашивал Омани о его жизни. Мысль о том, что у других обитателей приюта тоже были свои стремления и надежды, показалась ему не только странной, но даже почти противоестественной. Он был потрясен. Подумать только — гидропонист!
— А тебе не приходило в голову, что ты попадешь сюда?
— Нет, но, как видишь, я все-таки здесь.
— И тебя это удовлетворяет. Ты на самом деле всем доволен. Ты счастлив. Тебе здесь нравится, и ничего другого ты не хочешь.
Омани медленно встал и аккуратно начал разбирать постель.
— Джордж, ты неисправим, — произнес он. — Ты терзаешь себя, потому что отказываешься признать очевидные факты. Ты находишься в заведении, которое называешь приютом, но я ни разу не слышал, чтобы ты произнес его название полностью. Так сделай это теперь, Джордж, сделай! А потом ложись в кровать и проспись.
Джордж скрипнул зубами и ощерился.
— Нет! — сказал он сдавленно.
— Тогда это сделаю я, — сказал Омани, и, отчеканивая каждый слог, он произнес роковые слова.
Джордж слушал, испытывая глубочайший стыд и горечь. Он отвернулся.
В восемнадцать лет Джордж Плейтен твердо знал, что станет дипломированным программистом, — он стремился к этому с тех пор, как себя помнил. Среди его приятелей одни отстаивали космонавтику, другие холодильную технику, третьи — организацию перевозок и даже административную деятельность. Но Джордж не колебался.
Он с таким же жаром, как и все остальные, обсуждал преимущества облюбованной профессии. Это было вполне естественно. Впереди их всех ждал День образования — поворотный день их жизни. Он приближался, неизбежный и неотвратимый, — первое ноября того года, когда им исполнится восемнадцать лет.
Когда День образования оставался позади, появлялись новые темы для разговоров: можно было обсуждать различные профессиональные вопросы, хвалить свою жену и детей, рассуждать о шансах любимой космобольной команды или вспоминать Олимпиаду. Но до наступления Дня образования лишь одна тема неизменно вызывала всеобщий интерес — и это был День образования.
«Кем ты хочешь быть? Думаешь, тебе это удастся? Ничегошеньки у тебя не выйдет. Справься в ведомостях — квоту же урезали. А вот логистика…»
Или «а вот гипермеханика…», или «а вот связь…», или «а вот гравитика…»
Гравитика была тогда самой модной профессией. За несколько лет до того, как Джорджу исполнилось восемнадцать лет, появился гравитационный двигатель, и все только и говорили, что о гравитике. Любая планета в радиусе десяти световых лет от звезды-карлика отдала бы правую руку, лишь бы заполучить хоть одного дипломированного инженера-гравитационника.
Но Джорджа это не прельщало. Да, конечно, такая планета отдаст все свои правые руки, какие только сумеет наскрести. Однако Джордж слышал и о том, что случалось в других, только что возникших областях техники. Немедленно начнутся рационализация и упрощение. Каждый год будут появляться новые модели, новые типы гравитационных двигателей, новые принципы. А потом все эти баловни судьбы в один прекрасный день обнаружат, что они устарели, их заменят новые специалисты, получившие образование позже, и им придется заняться неквалифицированным трудом или отправиться на какую-нибудь захудалую планету, которая пока еще не догнала другие миры.
Между тем спрос на программистов оставался неизменным из года в год, из столетия в столетие. Он никогда не возрастал стремительно, не взвинчивался до небес, а просто медленно и неуклонно увеличивался в связи с освоением новых миров и усложнением старых.
Эта тема была постоянным предметом споров между Джорджем и Коротышкой Тревельяном. Как все закадычные друзья, они спорили до бесконечности, не скупясь на язвительные насмешки, и в результате оба оставались при своем мнении.
Дело в том, что отец Тревельяна, дипломированный металлург, в свое время работал на одной из дальних планет, а его дед тоже был дипломированным металлургом. Естественно, что сам Коротышка не колеблясь остановил свой выбор на этой профессии, которую считал чуть ли не неотъемлемым правом своей семьи, и был твердо убежден, что все другие специальности не слишком-то респектабельны.
— Металл будет существовать всегда, — заявил он, — и когда ты создаешь сплав с заданными свойствами и наблюдаешь, как слагается его кристаллическая решетка, ты видишь результат своего труда. А что делает программист? Целый день сидит за кодирующим устройством, пичкая информацией какую-нибудь дурацкую электронную машину длиной в милю.
Но Джордж уже в шестнадцать лет отличался практичностью.
— Между прочим, вместе с тобой будет выпущен еще миллион металлургов, — спокойно указал он.
— Потому что это прекрасная профессия. Самая лучшая.
— Но ведь ты попросту затеряешься в их массе, Коротышка, и можешь оказаться где-то в хвосте. Каждая планета может сама зарядить нужных ей металлургов, а спрос на усовершенствованные земные модели не так уж велик, да и нуждаются в них главным образом малые планеты. Ты ведь знаешь, какой процент общего выпуска дипломированных металлургов получает направление на планеты класса А. Я поинтересовался — всего лишь 13,3 процента. А это означает семь шансов из восьми, что тебя засунут на какую-нибудь третьесортную планету, где в лучшем случае есть водопровод. А то и вовсе можешь застрять на Земле — такие составляют 2,3 процента.
— Не вижу в этом ничего позорного, — вызывающе заявил Тревельян. Земле тоже нужны специалисты. И хорошие. Мой дед был земным металлургом. Подняв руку, Тревельян небрежно провел пальцем по еще не существующим усам.
Джордж знал про дедушку Тревельяна, и, памятуя, что его собственные предки тоже работали на Земле, не стал ехидничать, а, наоборот, дипломатично согласился:
— В этом, безусловно, нет ничего позорного. Конечно, нет. Однако попасть на планету класса А — это вещь, скажешь нет? Теперь возьмем программиста. Только на планетах класса А есть такие вычислительные машины, для которых действительно нужны высококвалифицированные программисты, и поэтому только эти планеты и берут их. К тому же ленты по программированию очень сложны и для них годится далеко не всякий. Планетам класса А нужно больше программистов, чем может дать их собственное население. Это же чистая статистика. На миллион человек приходится в среднем, скажем, один первоклассный программист. И если на планете живет десять миллионов, а им там требуется двадцать программистов, они вынуждены обращаться к Земле, чтобы получить еще пять, а то и пятнадцать специалистов. Верно? А знаешь, сколько дипломированных программистов отправилось в прошлом году на планеты класса А? Не знаешь? Могу тебе сказать. Все до единого! Если ты программист, можешь считать, что ты уже там. Так-то!
Тревельян нахмурился.
— Если только один человек из миллиона годится в программисты, почему ты думаешь, что у тебя это выйдет?
— Выйдет, можешь быть спокоен, — сдержанно ответил Джордж. Он никогда не осмелился бы рассказать ни Тревельяну, ни даже своим родителям, чти именно он делает и почему так уверен в себе. Он был абсолютно спокоен за свое будущее. (Впоследствии, в дни безнадежности и отчаяния, именно это воспоминание стало самым мучительным.) Он был так же непоколебимо уверен в себе, как любой восьмилетний ребенок накануне Дня чтения, этого преддверия следующего за ним через десять лет Дня образования.
Ну, конечно, День чтения во многом отличался от Дня образования. Во-первых, следует учитывать особенности детской психологии. Ведь восьмилетний ребенок легко воспринимает многие самые необычные явления. И то, что вчера он не умел читать, а сегодня уже умеет, кажется ему само собой разумеющимся. Как солнечный свет, например.
А во-вторых, от этого дня зависело не так уж много. После него толпы вербовщиков не теснились перед списками, с нетерпением ожидая, когда будут объявлены результаты ближайшей Олимпиады. День чтения практически ничего не менял в жизни детей, и они еще десять лет оставались под родительской кровлей, как и все их сверстники. Просто после этого дня они уже умели читать.
И Джордж, готовясь к Дню образования, почти не помнил подробностей того, что произошло с ним в День чтения, десять лет назад.
Он, правда, не забыл, что день выдался пасмурный и моросил сентябрьский дождь. (День чтения — в сентябре. День образования — в ноябре, Олимпиада — в мае. На эту тему сочиняли даже детские стишки.) Было еще темно, и Джордж одевался при стенном свете. Родители его волновались гораздо больше, чем он сам. Отец Джорджа был дипломированным трубопрокладчиком и работал на Земле, чего втайне стыдился, хотя все понимали, что большая часть каждого поколения неизбежно должна остаться на Земле.
Сама Земля нуждалась в фермерах, шахтерах и даже в инженерах. Для работы на других планетах требовались только самые последние модели высококвалифицированных специалистов, и из восьми миллиардов земного населения туда ежегодно отправлялось всего лишь несколько миллионов человек. Естественно, не каждый житель Земли мог попасть в их число.
Но каждый мог надеяться, что по крайней мере кому-нибудь из его детей доведется работать на другой планете, и Плейтен старший, конечно, не был исключением. Он видел (как, впрочем, видели и совершенно посторонние люди), что Джордж отличается незаурядными способностями и большой сообразительностью. Значит, его ждет блестящая будущность, тем более, что он единственный ребенок в семье. Если Джордж не попадет на другую планету, то его родителям придется возложить все надежды на внуков, а когда-то еще у них появятся внуки!
Сам по себе День чтения, конечно, мало что значил, но в то же время только он мог показать хоть что-нибудь до наступления того, другого, знаменательного дня. Когда дети возвращались домой, все родители Земли внимательно слушали, как они читают, стараясь уловить особенную беглость, чтобы истолковать ее как счастливое предзнаменование. Почти в любой семье подрастал такой многообещающий ребенок, на которого со Дня чтения возлагались огромные надежды только потому, что он легко справлялся с трехсложными словами.
Джордж смутно сознавал, отчего так волнуются его родители, и в то дождливое утро его безмятежный детский покой смущал только страх, что радостное выражение на лице отца может угаснуть, когда он вернется домой и покажет, как он научился читать.
Детей собрали в просторном зале городского Дома образования. В этот месяц во всех уголках Земли в миллионах местных Домов образования собирались такие же группы детей. Серые стены и напряженность, с которой держались дети, стеснявшиеся непривычной нарядной одежды, нагнали на Джорджа тоску.
Он инстинктивно поступил так же, как другие: отыскав кучку ребят, живших с ним на одном этаже, он присоединился к ним.
Тревельян, мальчик из соседней квартиры, все еще разгуливал в длинных локонах, а от маленьких бачков и жидких рыжеватых усов, которые ему предстояло отрастить, едва он станет к этому физиологически способен, его отделяли еще многие годы.
Тревельян (для которого Джордж тогда был еще Джорджи) воскликнул:
— Ага! Струсил, струсил!
— Вот и нет! — возразил Джордж и затем доверительно сообщил: — А папа с мамой положили печатный лист на мою тумбочку и, когда я вернусь домой, я прочту им все до последнего словечка. Вот! (В тот момент наибольшее мучение Джорджу причиняли его собственные руки, которые он не знал куда девать. Ему строго-настрого приказали не чесать голову, не тереть уши, не ковырять в носу и не засовывать руки в карманы. Так что же ему было с ними делать?)
Зато Тревельян как ни в чем не бывало сунул руки в карманы и заявил:
— А вот мой папа ничуточки не беспокоится.
Тревельян старший почти семь лет работал металлургом на Динарии, и, хотя теперь он вышел на пенсию и жил опять на Земле, соседи смотрели на него снизу вверх.
Возвращение на Землю не очень поощрялось из-за проблемы перенаселенности, но все же кое-кому удавалось вернуться. Прежде всего, жизнь на Земле была дешевле, и пенсия, мизерная в условиях Дипории, на Земле выглядела весьма солидно. Кроме того, некоторым людям особенно приятно демонстрировать свои успехи именно перед друзьями детства и знакомыми, а не перед всей остальной Вселенной.
Свое возвращение Тревельян старший объяснил еще и тем, что, останься он на Дипории, там пришлось бы остаться и его детям, а Дипория имела сообщение только с Землей. Живя же на Земле, его дети смогут в будущем попасть на любой из миров, даже на Новию.
Коротышка Тревельян рано усвоил эту истину. Еще до Дня чтения он беззаботно верил, что в конце концов будет жить на Новия, и говорил об этом как о деле решенном.
Джордж, подавленный мыслью о будущем величии Тревельяна и сознанием собственного ничтожества, немедленно в целях самозащиты перешел в наступление.
— Мой папа тоже не беспокоится. Ему просто хочется послушать, как я читаю! Ведь он знает, что читать я буду очень хорошо. А твой отец просто не хочет тебя слушать: он знает, что у тебя ничего не выйдет.
— Нет, выйдет! А чтение — это ерунда. Когда я буду жить на Новии, я найму людей, чтобы они мне читали.
— Потому что сам ты читать не научишься! Потому что ты дурак!
— А как же я тогда попаду на Новию?
И Джордж, окончательно выведенный из себя, посягнул на основу основ:
— А кто это тебе сказал, что ты попадешь на Новию?! Никуда ты не попадешь. Вот!
Коротышка Тревельян покраснел.
— Ну, уж трубопрокладчиком, как твой папаша, я не буду!
— Возьми назад, что сказал, дурак!
— Сам возьми!
Они были готовы броситься друг на друга. Драться им, правда, совсем не хотелось, но возможность заняться чем-то привычным в этом чужом месте сама по себе была уже облегчением. А к тому же Джордж сжал кулаки и встал в боксерскую стойку, так что мучительная проблема — куда девать руки временно разрешилась. Остальные дети возбужденно обступили их.
Но тут же все кончилось: по залу внезапно разнесся усиленный громкоговорителями женский голос — и сразу наступила тишина. Джордж разжал кулаки и забыл о Тревельяне.
— Дети, — произнес голос, — сейчас мы будем называть ваши фамилии. Тот, кто услышит свою фамилию, должен тут же подойти к одному из служителей, которые стоят у стен. Вы видите их? Они одеты в красную форму, и вы легко их заметите. Девочки пойдут направо, мальчики — налево. А теперь посмотрите, какой человек в красном стоит к вам ближе всего…
Джордж сразу же увидел своего служителя и стал ждать, когда его вызовут. Он еще побыл посвящен в тайну алфавита, и к тому времени, когда дошла очередь до его фамилии, уже начал волноваться.
Толпа детей редела, ручейками растекаясь к красным фигурам.
Когда наконец было произнесено имя «Джордж Плейтен», он испытал невыразимое облегчение и упоительную радость: его уже вызвали, а Коротышку — нет!
Уходя, Джордж бросил ему через плечо:
— Ага, Коротышка! А может, ты им вовсе и не нужен?
Но его приподнятое настроение быстро улетучилось. Его поставили рядом с незнакомыми детьми и всех повели по коридорам. Они испуганно переглядывались, но заговорить никто не осмеливался, и слышалось только сопение да иногда сдавленный шепот: «Не толкайся!» и «Эй, ты, поосторожней!»
Им раздали картонные карточки и велели их не терять. Джордж стал с любопытством рассматривать свою карточку. Он увидел маленькие черные значки разной формы. Он знал, что это называется печатными буквами, но был не в состоянии представить себе, как из них получаются слова.
Его и еще четверых мальчиков отвели в отдельную комнату и велели им раздеться. Они быстро сбросили свою новую одежду и стояли теперь голые и маленькие, дрожа скорее от волнения, чем от холода. Лаборанты быстро, по очереди ощупывали и исследовали их с помощью каких-то странных инструментов, кололи им пальцы, чтобы взять кровь для анализа, а потом каждый брал карточки и черной палочкой торопливо выводил на них аккуратные ряды каких-то значков. Джордж Пристально вглядывался в эти новые значки, но они оставались такими же непонятными, как и старые. Затем детям велели одеться.
Они сели на маленькие стулья и снова стали ждать. Их опять начали вызывать по фамилиям, и Джорджа Плейтена вызвали третьим.
Он вошел в большую комнату, заполненную страшными аппаратами с множеством кнопок и прозрачных панелей. В самом Центре комнаты стоял письменный стол, за которым, устремив взгляд на кипу лежавших перед ним бумаг, сидел какой-то мужчина.
— Джордж Плейтен? — спросил он.
— Да, сэр, — дрожащим шепотом ответил Джордж, который в результате длительного ожидания и бесконечных переходов из комнаты в комнату начал волноваться. Он уже мечтал о том, чтобы все это поскорее кончилось.
Человек за письменным столом сказал:
— Меня зовут доктор Ллойд. Как ты себя чувствуешь, Джордж?
Произнося эту фразу, доктор не поднял головы. Казалось, он повторял эти слова так часто, что ему уже не нужно было смотреть на того, к кому он обращался.
— Хорошо.
— Ты боишься, Джордж?
— Н-нет, сэр, — ответил Джордж, и даже от него самого не укрылось, как испуганно прозвучал его голос.
— Вот и прекрасно, — произнес доктор. — Ты же знаешь, что бояться нечего. Ну-ка, Джордж, посмотрим! На твоей карточке написано, что твоего отца зовут Питер и что по профессии он дипломированный трубопрокладчик. Имя твоей матери Эми, и она дипломированный специалист по домоведению. Правильно?
— Д-да, сэр.
— А ты родился 13 февраля и год назад перенес инфекционное заболевание уха. Так?
— Да, сэр.
— А ты знаешь, откуда мне это известно?
— Я думаю, все это есть на карточке.
— Совершенно верно, — доктор в первый раз взглянул на Джорджа и улыбнулся, показав ровные зубы. На вид он был гораздо моложе отца Джорджа — и Джордж несколько успокоился.
Доктор протянул ему карточку.
— Ты знаешь, что означают эти значки?
И хотя Джорджу было отлично известно, что этого он не знает, от неожиданности он взглянул на карточку с таким вниманием, словно по велению судьбы внезапно научился читать. Но значки по-прежнему оставались непонятными, и он вернул карточку доктору.
— Нет, сэр.
— А почему?
У Джорджа вдруг мелькнуло подозрение: а не сошел ли с ума этот доктор? Разве он этого не знает сам?
— Потому что я не умею читать, сэр.
— А тебе хотелось бы научиться читать?
— Да, сэр.
— А зачем, Джордж?!
Джордж в недоумении вытаращил глаза. Никто никогда не задавал ему такого вопроса, и он растерялся.
— Я не знаю, сэр, — запинаясь, произнес он.
— Печатная информация будет руководить тобой всю твою жизнь. Даже после Дня образования тебе предстоит узнать еще очень многое. И эти знания ты будешь получать из таких вот карточек, из книг, с телевизионных экранов. Печатные тексты расскажут тебе столько полезного и интересного, что не уметь читать было бы так же ужасно, как быть слепым. Тебе это понятно?
— Да, сэр.
— Ты боишься, Джордж?
— Нет, сэр.
— Отлично. Теперь я объясню тебе, с чего мы начнем. Я приложу вот эти провода к твоему лбу над уголками глаз. Они приклеятся к коже, но не причинят тебе никакой боли. Потом я включу аппарат и раздастся жужжание. Оно покажется тебе непривычным, и, возможно, тебе будет немного щекотно, но это тоже совершенно безболезненно. Впрочем, если тебе все-таки станет больно, ты мне скажешь, и я тут же выключу аппарат. Но больно не будет. Ну, как, договорились?
Судорожно глотнув, Джордж кивнул.
— Ты готов?
Джордж снова кивнул. С закрытыми глазами он ждал, пока доктор готовил аппаратуру. Родители не раз рассказывали ему про все это. Они тоже говорили, что ему не будет больно. Но зато ребята постарше, которым исполнилось десять, а то и двенадцать лет, всегда дразнили ожидавших своего Дня чтения восьмилеток и кричали: «Берегитесь иглы!» А другие, отозвав малыша в какой-нибудь укромный уголок, по секрету сообщали: «Они разрежут тебе голову вот таким большущим ножом с крючком на конце», — и добавляли множество жутких подробностей.
Джордж никогда не принимал это за чистую монету, но тем не менее по ночам его мучили кошмары. И теперь, испытывая непередаваемый ужас, он закрыл глаза.
Он не почувствовал прикосновения проводов к вискам. Жужжание доносилось откуда-то издалека, и его заглушал звук стучавшей в ушах крови, такой гулкий, словно все происходило в большой пустой пещере. Джордж рискнул медленно открыть глаза.
Доктор стоял к нему спиной. Из одного аппарата ползла узкая лента бумаги, на которой виднелась волнистая фиолетовая линия. Доктор отрывал кусочки этой ленты и вкладывал их в прорезь другой машины. Он снова и снова повторял это, и каждый раз машина выбрасывала небольшой кусочек пленки, который доктор внимательно рассматривал. Наконец, он повернулся к Джорджу, как-то странно нахмурив брови.
Жужжание прекратилось.
— Уже все? — прошептал Джордж.
— Да, — не переставая хмуриться, произнес доктор.
— И я уже умею читать? — Джордж не чувствовал в себе никаких изменений.
— Что? — переспросил доктор, и на его губах мелькнула неожиданная улыбка. — Все идет, как надо, Джордж. Читать ты будешь через пятнадцать минут. А теперь мы воспользуемся другой машиной, и это уже будет немного дольше. Я закрою тебе всю голову, и, когда я включу аппарат, ты на некоторое время перестанешь видеть и слышать, но тебе не будет больно. На всякий случай я дам тебе в руку выключатель. Если ты все-таки почувствуешь боль, нажми вот эту маленькую кнопку, и все прекратится. Хорошо?
Позже Джорджу довелось услышать, что это был не настоящий выключатель и его давали ребенку только для того, чтобы он чувствовал себя спокойнее. Однако он не знал твердо, так ли это, поскольку сам кнопки не нажимал.
Ему надели на голову большой шлем обтекаемой формы, выложенный изнутри резиной. Три-четыре небольшие выпуклости присосались к его черепу, но он ощутил лишь легкое давление, которое тут же исчезло. Боли не было.
Откуда-то глухо донесся голос доктора:
— Ну, как, Джордж, все в порядке?
И тогда, без всякого предупреждения, его как будто окутал толстый слой войлока. Он перестал ощущать собственное тело, исчезли чувства, весь мир, вся Вселенная. Остался лишь он сам и доносившийся из бездонных глубин небытия голос, который что-то шептал ему… шептал… шептал…
Он напряженно старался услышать и понять хоть что-нибудь, но между ним и шепотом лежал толстый войлок.
Потом с него сняли шлем. Яркий свет ударил ему в глаза, а голос доктора отдавался в ушах барабанной дробью.
— Вот твоя карточка, Джордж. Скажи, что на ней написано?
Джордж снова взглянул на карточку — и вскрикнул. Значки обрели смысл! Они слагались в слова, которые он понимал так отчетливо, будто кто-то подсказывал их ему на ухо. Он был уверен, что именно слышал их.
— Так что же на ней написано, Джордж?
— На ней написано… написано… «Плейтен Джордж. Родился 13 февраля 6492 года, родители Питер и Эми Плейтен, место…» — от волнения он не мог продолжать.
— Ты умеешь читать, Джордж, — сказал доктор. — Все уже позади.
— И я никогда не разучусь? Никогда?
— Ну конечно же, нет. — Доктор наклонился и серьезно пожал ему руку. — А сейчас тебя отправят домой.
Прошел не один день, прежде чем Джордж освоился со своей новой, замечательной способностью. Он так бегло читал отцу вслух, что Плейтен старший не смог сдержать слез умиления и поспешил поделиться этой радостной новостью с родственниками.
Джордж бродил по городу, читая все попадавшиеся ему по пути надписи, и не переставал удивляться тому, что было время, когда он их не понимал.
Он пытался вспомнить, что это такое — не уметь читать, и не мог. Ему казалось, будто он всегда умел читать. Всегда.
К восемнадцати годам Джордж превратился в смуглого юношу среднего роста, но благодаря худобе он выглядел выше, чем был на самом деле. А коренастый, широкоплечий Тревельян, который был ниже его разве что на дюйм, по-прежнему выглядел настоящим коротышкой. Однако за последний год он стал очень самолюбив и никому не позволял безнаказанно употреблять это прозвище. Впрочем, настоящее имя нравилось ему еще меньше, и его называли просто Тревельяном или каким-нибудь прилично звучавшим сокращением фамилии. А чтобы еще более подчеркнуть свое возмужание, он упорно отращивал баки и жесткие, как щетина, усики.
Сейчас он вспотел от волнения, и Джордж, к тому времени тоже сменивший картавое «Джооджи» на односложное гортанное «Джордж», глядел на него, посмеиваясь.
Они находились в том же огромном зале, где их однажды уже собирали десять лет назад (и куда они с тех пор ни разу не заходили). Казалось, внезапно воплотилось в действительность туманное сновидение из далекого прошлого. В первые минуты Джордж был очень удивлен, обнаружив, что все здесь как будто стало меньше и теснее, но потом он сообразил, что это вырос он сам.
Собралось их здесь меньше, чем в тот, первый раз, и одни юноши. Для девушек был назначен другой день.
— Не понимаю, почему нас заставляют ждать так долго, — вполголоса сказал Тревельян.
— Обычная волокита, — заметил Джордж. — Вез нее не обойдешься.
— И откуда в тебе это идиотское спокойствие? — раздраженно поинтересовался Тревельян.
— А мне не из-за чего волноваться.
— Послушать тебя, так уши вянут! Надеюсь, ты станешь дипломированным возчиком навоза, вот тогда-то я на тебя погляжу. — Он окинул толпу угрюмым, тревожным взглядом.
Джордж тоже посмотрел по сторонам. На этот раз система была иной, чем в День чтения. Все шло гораздо медленнее, а инструкции были розданы сразу в печатном виде — значительное преимущество перед устными инструкциями еще не умеющим читать детям. Фамилии «Плейтен» и «Тревельян» по-прежнему стояли в конце списка, но теперь они уже знали, в чем дело.
Юноши один за другим выходили из проверочных комнат. Нахмурившись и явно испытывая неловкость, они забирали свою одежду и вещи и отправлялись узнавать результаты.
Каждого окружала с каждым разом все более редевшая кучка тех, кто еще ждал своей очереди. «Ну, как?», «Очень трудно было?», «Как по-твоему, что тебе дали?», «Чувствуешь разницу?» — раздавалось со всех сторон.
Ответы были туманными и уклончивыми.
Джордж, напрягая всю волю, держался в стороне. Такие разговоры лучший способ вывести человека из равновесия. Все единогласно утверждали, что больше всего шансов у тех, кто сохраняет спокойствие. Но, несмотря ни на что, он чувствовал, как у него постепенно холодеют руки.
Забавно, как с годами приходят новые заботы. Например, высококвалифицированные специалисты отправляются работать на другие планеты только с женами (или мужьями). Ведь на всех планетах необходимо поддерживать правильное соотношение числа мужчин и женщин. А какая девушка откажется выйти за человека, которого посылают на планету класса А? У Джорджа не было на примете никакой определенной девушки, да он и не интересовался ими. Еще не время. Вот когда его мечта осуществится и он получит право добавлять к своему имени слова «дипломированный программист», вот тогда он, как султан в гареме, сможет выбрать любую. Эта мысль взволновала его, и он постарался тут же выкинуть ее из головы. Необходимо сохранять спокойствие.
— Что же это все-таки может значить? — пробормотал Тревельян. Сначала тебе советуют сохранять спокойствие и хладнокровие, а потом тебя ставят в такое вот положение — тут только и сохранять спокойствие!
— Может быть, это нарочно? Чтобы с самого начала отделить мужчин от мальчиков? Легче, легче, Трев!
— Заткнись!
Наконец вызвали Джорджа, но не по радио, как в тот раз, — его фамилия вспыхнула на световом табло.
Джордж помахал Тревельяну рукой.
— Держись, Трев! Не волнуйся.
Когда он входил в проверочную комнату, он был счастлив. Да, счастлив!
— Джордж Плейтен? — спросил человек, сидевший за столом.
На миг в сознании Джорджа с необыкновенной четкостью возник образ другого человека, который десять лет назад задал такой же вопрос, и ему вдруг показалось, что перед ним тот же доктор, а он, Джордж, переступив порог, снова превратился в восьмилетнего мальчугана.
Сидевший за столом поднял голову — его лицо конечно, не имело ничего общего с образом, всплывшим из глубин памяти Джорджа. У этого нос был картошкой, волосы жидкие и спутанные, а под подбородком висела складка, словно прежде он был очень толстым, а потом вдруг сразу похудел.
— Ну? — раздраженно произнес он.
Джордж очнулся.
— Да, я Джордж Плейтен, сэр.
— Так и говорите. Я — доктор Зэкери Антонелли. Сейчас мы с вами познакомимся поближе.
Он пристально, по-совиному, разглядывал на свет маленькие кусочки пленки.
Джордж внутренне содрогнулся. Он смутно вспомнил, что тот, другой доктор (он забыл, как его звали) тоже рассматривал такую же пленку. Неужели это та самая? Тот хмурился, а этот взглянул на него сейчас так, как будто его что-то рассердило.
Джордж уже не чувствовал себя счастливым.
Доктор Антонелли раскрыл довольно пухлую папку и осторожно отложил в сторону пленки.
— Тут сказано, что вы хотите стать программистом вычислительных машин.
— Да, доктор.
— Вы не передумали?
— Нет, сэр.
— Это очень ответственная и сложная профессия. Вы уверены, что она вам по силам?
— Да, сэр.
— Большинство людей, еще не получивших образования, не называют никакой конкретной профессии. Видимо, они боятся повредить себе.
— Наверное так, сэр.
— А вас это не пугает?
— Я полагаю, что лучше быть откровенным, сэр.
Доктор Антонелли кивнул, но выражение его лица осталось прежним.
— Почему вы хотите стать программистом?
— Как вы только что сказали, сэр, это ответственная и сложная профессия. Программисты выполняют важную и интересную работу. Мне она нравится, и я думаю, что справлюсь с ней.
Доктор Антонелли отодвинул папку и кисло взглянул на Джорджа.
— Откуда вы знаете, что она вам понравится? Вы, наверное, думаете, что вас тут же подхватит какая-нибудь планета класса А?
«Он пробует запугать меня, — с тревогой подумал Джордж. — Спокойно, Джордж, говори правду».
— Мне кажется, что у программиста на это большие шансы, — произнес он, — но, даже если бы меня оставили на Земле, работа эта мне все равно нравилась бы, я знаю. («Во всяком случае, это так и я не лгу», — подумал Джордж.)
— Пусть так, но откуда вы это знаете?
Вопрос был задан таким тоном, словно на него нельзя было ответить разумно, и Джордж еле сдержал улыбку. У него-то имелся ответ!
— Я читал о программировании, сэр, — сказал он.
— Что ?
На лице доктора отразилось неподдельное изумление, и это доставило Джорджу удовольствие.
— Я читал о программировании, сэр, — повторил он. — Я купил книгу на эту тему и изучал ее.
— Книгу, предназначенную для дипломированных программистов?
— Да, сэр.
— Но ведь вы могли не понять то, что там написано.
— Да, вначале. Но я достал другие книги по математике и электронике и разобрался в них, насколько мог. Я, конечно, знаю не так уж много, но все-таки достаточно, чтобы понять, что мне нравится эта профессия и что я могу быть программистом. (Даже его родители ничего не знали о тайнике, где он хранил эти книги, и не догадывались, почему он проводит так много времени в своей комнате и почему не высыпается.)
Доктор оттянул пальцами дряблую складку под подбородком.
— А зачем вы это делали, друг мой?
— Мне хотелось проверить, действительно ли эта профессия интересна.
— Но ведь вам известно, что это не имеет ни малейшего значения. Как бы вас ни привлекала та или иная профессия, вы не получите ее, если физическое устройство вашего мозга делает вас более пригодным для занятий иного рода. Вам ведь это известно?
— Мне говорили об этом, — осторожно ответил Джордж.
— Так поверьте, что это правда.
Джордж промолчал.
— Или вы думаете, что изучение какого-нибудь предмета перестроит мозговые клетки в нужном направлении? А еще одна теорийка рекомендует беременной женщине чаще слушать прекрасную музыку, если она хочет, чтобы ребенок стал композитором. Вы, значит, верите в это?
Джордж покраснел. Конечно, он думал и об этом. Он полагал, что, постоянно упражняя свой интеллект в избранной области, он получит таким образом дополнительное преимущество. Его уверенность в значительной мере объяснялась именно этим.
— Я никогда… — начал было он, но не нашел, что сказать.
— Ну, так это неверно, молодой человек! К моменту рождения ваш мозг уже окончательно сформирован. Он может быть изменен ударом, достаточно сильным, чтобы повредить его клетки, или разрывом кровеносного сосуда, или опухолью, или тяжелым инфекционным заболеванием — в любом случае обязательно к худшему. Но повлиять на строение мозга, упорно о чем-то думая, попросту невозможно. — Он задумчиво посмотрел на Джорджа и добавил: — Кто вам посоветовал делать это?
Окончательно расстроившись, Джордж судорожно глотнул и ответил:
— Никто, доктор. Это моя собственная идея.
— А кто знал об этих ваших занятиях?
— Никто. Доктор, я не хотел ничего плохого.
— Кто сказал, что это плохо? Бесполезно, только и всего. А почему вы скрывали свои занятия?
— Я… я думал, что надо мной будут смеяться. (Он вдруг вспомнил о недавнем споре с Тревельяном. Очень осторожно, как будто эта мысль только зародилась в самом отдаленном уголке его сознания, Джордж высказал предположение, что, пожалуй, можно кое-чему научиться, черпая знания, так сказать, вручную, постепенно и понемногу. Тревельян оглушительно расхохотался: «Джордж, не хватает еще, чтобы ты начал дубить кожу для своих башмаков и сам ткать материю для своих рубашек». И тогда он обрадовался, что сумел хорошо сохранить свою тайну.)
Погрузившись в мрачное раздумье, доктор Антонелли перекладывал с места на место кусочки пленки, которые рассматривал в начале их разговора. Наконец он произнес:
— Займемся-ка вашим анализом. Так мы ничего не добьемся.
К вискам Джорджа приложили провода. Раздалось жужжание, и снова в его мозгу возникло ясное воспоминание о том, что происходило с ним в этом здании десять лет назад.
Руки Джорджа были липкими от пота, его сердце отчаянно колотилось. Зачем, зачем он сказал доктору, что тайком читает книги?
Всему виной было его проклятое тщеславие. Ему захотелось щегольнуть своей предприимчивостью и самостоятельностью, а вместо этого он продемонстрировал свое суеверие и невежество и восстановил доктора против себя. (Он чувствовал, что Антонелли возненавидел его за самодовольную развязность.)
А теперь он довел себя до такого возбуждения, что анализатор, конечно, покажет полную бессмыслицу.
Он не заметил, когда именно с его висков сняли провода. Он только вдруг осознал, что доктор стоит перед ним и задумчиво смотрит на него. А проводов уже не было. Отчаянным усилием воли Джордж взял себя в руки. Он полностью распростился с мечтой стать программистом. За каких-нибудь десять минут она окончательно рассеялась.
— Наверно, нет? — уныло спросил он.
— Что нет?
— Из меня не выйдет программиста?
Доктор потер нос и сказал:
— Одевайтесь, заберите свои вещи и идите в комнату 15-С. Там вас будут ждать ваши бумаги и мое заключение.
— Разве я уже получил образование? — изумленно спросил Джордж. — Мне казалось, что это только…
Доктор Антонелли внимательно посмотрел на письменный стол.
— Вам все объяснят. Делайте, как я сказал.
Джордж почувствовал смятение. Что от него утаивают? Он годится только для профессии дипломированного чернорабочего, и его хотят подготовить, заставить смириться с этой судьбой?
Он сразу полностью уверовал в правильность своей догадки, и ему пришлось напрячь все силы, чтобы не закричать.
Спотыкаясь, он побрел к своему месту в зале. Тревельяна там не было, и, если бы Джордж в тот момент был способен осмысленно воспринимать окружающее, он обрадовался бы этому обстоятельству. В зале вообще уже почти никого не осталось, а те немногие, которые, судя по их виду, как будто намеревались его порасспросить, были слишком измучены ожиданием своей очереди в конце алфавита, чтобы выдержать его свирепый, полный злобной ненависти взгляд.
По какому праву они будут квалифицированными специалистами, а он чернорабочим? Чернорабочим! Он был в этом уверен.
Служитель в красной форме повел его по коридорам, полным деловой суеты, мимо комнат, в каждой из которых помещалась та или иная группа специалистов — где два, а где пять человек: механики-мотористы, инженеры-строители, агрономы… Существовали сотни различных профессий, и значительная их часть будет представлена в этом году по крайней мере одним или двумя жителями его родного городка.
В эту минуту Джордж ненавидел их всех: статистиков, бухгалтеров, тех, кто поважнее, и тех, кто помельче. Он ненавидел их за то, что они уже получили свои знания и им была ясна их дальнейшая судьба, а его самого, все еще не обученного, ждала какая-то новая волокита.
Наконец он добрался до двери с номером 15-С. Его ввели в пустую комнату и оставили одного. На какой-то миг он воспрянул духом. Ведь, если бы эта комната предназначалась для чернорабочих, тут уже сидело бы много его сверстников.
Дверь в невысокой, в половину человеческого роста, перегородке скользнула в паз, и в комнату вошел пожилой седовласый мужчина. Он улыбнулся, показав ровные, явно фальшивые зубы, однако на его румяном лице не было морщин, а голос сохранил звучность.
— Добрый вечер, Джордж, — сказал он. — Я вижу, что на этот раз к нам в сектор попал только один из вас.
— Только один? — с недоумением повторил Джордж.
— Ну, по всей Земле таких, как вы, наберется несколько тысяч. Да, тысяч. Вы не одиноки.
Джордж почувствовал раздражение.
— Я ничего не понимаю, сэр, — сказал он. — Какова моя классификация? Что происходит?
— Полегче, друг мой. Ничего страшного. Это могло бы случиться с кем угодно. — Он протянул руку, и Джордж, машинально взяв ее, почувствовал крепкое пожатие. — Садитесь. Меня зовут Сэм Элленфорд.
Джордж нетерпеливо кивнул.
— Я хочу знать, в чем дело, сэр.
— Естественно. Во-первых, Джордж, вы не можете быть программистом. Я думаю, что вы и сами об этом догадались.
— Да, — с горечью согласился Джордж. — Но кем же я тогда буду?
— Это очень трудно объяснить, Джордж. — Он помолчал и затем отчетливо произнес: — Никем.
— Что?!
— Никем!
— Что это значит? Почему вы не можете дать мне профессию?
— Мы тут бессильны, Джордж, у нас нет выбора. За нас решает устройство вашего мозга.
Лицо Джорджа стало землистым, глаза выпучились.
— Мой мозг никуда не годится?
— Да как сказать. Но в отношении профессиональной классификации можете считать, что он действительно не годится.
— Но почему?
Элленфорд пожал плечами.
— Вам, конечно, известно, как осуществляется на Земле программа образования. Практически любой человек может усвоить любые знания, но каждый индивидуальный мозг лучше подходит для одних видов знаний, чем для других. Мы стараемся по возможности сочетать устройство мозга с соответствующими знаниями в пределах квоты на специалистов каждой профессии.
Джордж кивнул.
— Да, я знаю.
— Но иногда, Джордж, нам попадается молодой человек, чей интеллект не подходит для наложения на него каких бы то ни было знаний.
— Другими словами, я не способен получить образование?
— Вот именно.
— Но это безумие. Ведь я умен. Я могу понять… — Он беспомощно оглянулся, как бы отыскивая какую-нибудь возможность доказать, что его мозг работает нормально.
— Вы неправильно меня поняли, — очень серьезно произнес Элленфорд. Вы умны. Об этом вопроса не встает. Более того, ваш интеллект даже выше среднего. К сожалению, это не имеет никакого отношения к тому, подходит ли он для наложения знаний. Вообще сюда почти всегда попадают умные люди.
— Вы хотите сказать, что я не могу стать даже дипломированным чернорабочим? — пролепетал Джордж. Внезапно ему показалось, что даже это лучше, чем открывшаяся перед ним пустота. — Что особенного нужно знать, чтобы быть чернорабочим?
— Вы недооцениваете чернорабочих, молодой человек. Существует множество разновидностей этой профессии, и каждая из этих разновидностей имеет свой комплекс довольно сложных знаний. Вы думаете, не требуется никакого искусства, чтобы правильно поднимать тяжести? Кроме того, для профессии чернорабочего мы должны отбирать не только подходящий тип мозга, но и подходящий тип тела. Вы не годитесь для этого, Джордж. Если бы вы стали чернорабочим, вас хватило бы ненадолго.
Джордж знал, что не обладает крепким телосложением.
— Но я никогда не слышал ни об одном человеке без профессии, возразил он.
— Таких людей немного, — ответил Элленфорд. — И мы оберегаем их.
— Оберегаете? — Джордж почувствовал, как в его душе растут смятение и страх.
— Вы находитесь под опекой планеты, Джордж. С того момента, как вы вошли в эту дверь, мы приступили к своим обязанностям. — И он улыбнулся.
Это была добрая улыбка. Джорджу она показалась улыбкой собственника, улыбкой взрослого, обращенной к беспомощному ребенку.
— Значит, я попаду в тюрьму? — спросил он.
— Ни в коем случае. Вы просто будете жить с себе подобными.
«С себе подобными!» Эти слова громом отдались в ушах Джорджа.
— Вам нужны особые условия. Мы позаботимся о вас, — сказал Элленфорд.
К своему ужасу, Джордж вдруг залился слезами. Элленфорд отошел в другой конец комнаты и, как бы задумавшись о чем-то, отвернулся.
Джордж напрягал все силы, и судорожные рыдания сменились всхлипываниями, а потом ему удалось подавить и их. Он думал о своем отце, о матери, о друзьях, о Тревельяне, о своем позоре…
— Я же научился читать! — возмущенно сказал он.
— Каждый нормальный человек может научиться этому. Нам никогда не приходилось сталкиваться с исключениями. Но именно на этом этапе мы обнаруживаем… э… э… исключения. Когда вы научились читать, Джордж, мы узнали об особенностях вашего мышления. Дежурный врач уже тогда сообщил о некотором его своеобразии.
— Неужели вы не можете попробовать дать мне образование? Ведь вы даже не пытались сделать это. Весь риск я возьму на себя.
— Закон запрещает нам это, Джордж. Но, послушайте, все будет хорошо. Вашим родителям мы представим дело в таком свете, что это не огорчит их. А там, куда вас поместят, вы будете пользоваться некоторыми привилегиями. Мы дадим вам книги, и вы сможете изучать все, что пожелаете.
— Собирать знания по зернышку, — горько произнес Джордж. — И к концу жизни я буду знать как раз достаточно, чтобы стать дипломированным младшим клерком в отделе скрепок.
— Однако, если не ошибаюсь, вы уже пробовали учиться по книгам.
Джордж замер. Его мозг пронзила страшная догадка.
— Так вот оно что…
— Что?
— Этот ваш Антонелли! Он хочет погубить меня!
— Нет, Джордж, вы ошибаетесь.
— Не разуверяйте меня. — Джорджа охватила безумная ярость. — Этот поганый ублюдок решил расквитаться со мной за то, что я оказался для него слишком умным. Я читал книги и пытался подготовиться к профессии программиста. Ладно, какого отступного вы хотите? Деньги? Так вы их не получите. Я ухожу, и когда я объявлю об этом…
Он перешел на крик.
Элленфорд покачал головой и нажал кнопку.
В комнату на цыпочках вошли двое мужчин и с двух сторон приблизились к Джорджу. Они прижали его руки к бокам, и один из них поднес к локтевой впадине его правой руки воздушный шприц. Снотворное проникло в вену и подействовало почти мгновенно.
Крики Джорджа тут же оборвались, голова поникла, колени подогнулись, и только служители, поддерживавшие его с обеих сторон, не дали ему, спящему, рухнуть на пол.
Как и было обещано, о Джордже позаботились. Его окружили вниманием и были к нему неизменно добры — Джорджу казалось, что он сам точно так же обращался бы с больным котенком.
Ему сказали, что он должен взять себя в руки и найти для себя какой-нибудь интерес в жизни. Потом ему объяснили, что большинство тех, кто попадает сюда, вначале всегда предается отчаянию и что со временем у него это пройдет. Но он даже не слышал их.
Джорджа посетил сам доктор Элленфорд и рассказал, что его родителям сообщили, будто он получил особое назначение.
— А они знают?.. — пробормотал Джордж.
Элленфорд поспешил успокоить его:
— Мы не вдавались в подробности.
Первое время Джордж отказывался есть и ему вводили питание внутривенно. От него спрятали острые предметы и приставили к нему охрану. В его комнате поселился Хали Омани, и флегматичность нигерийца подействовала на Джорджа успокаивающе.
Однажды, снедаемый отчаянной скукой, Джордж попросил какую-нибудь книгу. Омани, который сам постоянно что-то читал, поднял голову и широко улыбнулся. Не желая доставлять им удовольствия, Джордж чуть было не взял назад свою просьбу, но потом подумал: «А не все ли равно?»
Он не уточнил, о чем именно хочет читать, и Омани принес ему книгу по химии. Текст был напечатан крупными буквами, составлен из коротких слов и пояснялся множеством картинок. Это была книга для подростков, и Джордж с яростью швырнул ее об стену.
Таким он будет всегда. На всю жизнь он останется подростком, человеком, не получившим образования, и для него будут писать специальные книги. Изнывая от ненависти, он лежал в кровати и глядел в потолок, однако через час, угрюмо насупившись, встал, поднял книгу и принялся за чтение.
Через неделю он кончил ее и попросил другую.
— А первую отнести обратно? — спросил Омани.
Джордж нахмурился. Кое-чего он не понял, но он еще не настолько потерял чувство собственного достоинства, чтобы сознаться в этом.
— Впрочем, пусть остается, — сказал Омани. — Книги предназначены для того, чтобы их читали и перечитывали.
Это произошло в тот самый день, когда он наконец принял приглашение Омани посмотреть заведение, в котором они находились. Он плелся за нигерийцем, бросая вокруг быстрые злобные взгляды.
О да, это место не было тюрьмой! Ни запертых дверей, ни стен, ни охраны. Оно напоминало тюрьму только тем, что его обитатели не могли его покинуть.
И все-таки было приятно увидеть десятки подобных себе людей. Ведь слишком легко могло показаться, что во всем мире только ты один так… искалечен.
— А сколько здесь живет человек? — пробормотал он.
— Двести пять, Джордж, и это не единственное в мире заведение такого рода. Их тысячи.
Где бы он ни проходил, люди поворачивались в его сторону и провожали его глазами — и в гимнастическом зале, и на теннисных кортах, и в библиотеке. (Никогда в жизни он не представлял себе, что может существовать такое количество книг; ими были битком — именно битком набиты длинные полки.) Все с любопытством рассматривали его, а он бросал в ответ яростные взгляды. Уж они-то ничем не лучше его, как же они смеют глазеть на него, словно на какую-нибудь диковинку!
Всем им, по-видимому, было лет двадцать — двадцать пять.
— А что происходит с теми, кто постарше? — неожиданно спросил Джордж.
— Здесь живут только более молодые, — ответил Омани, а затем, словно вдруг поняв скрытый смысл вопроса Джорджа, укоризненно покачал головой и добавил: — Их не уничтожают, если ты это имеешь в виду. Для старшего возраста существуют другие приюты.
— А впрочем, мне наплевать… — пробормотал Джордж, почувствовав, что проявил к этому слишком большой интерес и ему угрожает опасность сдаться.
— Но почему? Когда ты станешь старше, тебя переведут в приют, предназначенный для лиц обоего пола.
Это почему-то удивило Джорджа.
— И женщин тоже?
— Конечно. Неужели ты считаешь, что женщины не подвержены этому?
И Джордж поймал себя на том, что испытывает такой интерес и волнение, каких не замечал в себе с того дня, когда… Он заставил себя не думать об этом.
Омани остановился на пороге комнаты, где стояли небольшая телевизионная установка и настольная счетная машина. Перед экраном сидели пять-шесть человек.
— Классная комната, — пояснил. Омани.
— А что это такое? — спросил Джордж.
— Эти юноши получают образование, — ответил Омани. — Но не обычным способом, — быстро добавил он.
— То есть они получают знания по капле?
— Да. Именно так учились в старину.
С тех пор как он появился в приюте, ему все время твердили об этом. Но что толку? Предположим, было время, когда человечество не знало диатермической печи. Разве из этого следует, что он должен довольствоваться сырым мясом в мире, где все остальные едят его вареным или жареным?
— Что толку от этого крохоборства? — спросил он.
— Нужно же чем-то занять время, Джордж, а кроме того, им интересно.
— А какая им от этого польза?
— Они чувствуют себя счастливее.
Джордж размышлял над этим, даже ложась спать.
На другой день он буркнул, обращаясь к Омани:
— Ты покажешь мне класс, где я смогу узнать что-нибудь о программировании?
— Ну конечно, — охотно согласился Омани.
Дело продвигалось медленно, и это возмущало Джорджа. Почему кто-то снова и снова объясняет одно и то же? Почему он читает и перечитывает какой-нибудь абзац, а потом, глядя на математическую формулу, не сразу ее понимает? Ведь людям за стенами приюта все это дается в один присест.
Несколько раз он бросал занятия. Однажды он не посещал классов целую неделю. Но всегда возвращался обратно. Дежурный наставник, который советовал им, что читать, вел телевизионные сеансы и даже объяснял трудные места и понятия, казалось, не замечал его поведения.
В конце концов Джорджу поручили постоянную работу в парке, а кроме того, когда наступала его очередь, он занимался уборкой и помогал на кухне. Ему представили это как шаг вперед, но им не удалось его провести. Ведь тут можно было бы завести куда больше всяческих бытовых приборов, но юношам нарочно давали работу, чтобы создать для них иллюзию полезного существования. Только его, Джорджа, им провести не удалось.
Им даже платили небольшое жалованье. Эти деньги они могли тратить на кое-какие дополнительные блага из числа указанных в списке либо откладывать их для сомнительного использования в столь же сомнительной старости. Джордж держал свои деньги в открытой жестянке, стоявшей на полке стенного шкафа. Он не имел ни малейшего представления, сколько там накопилось. Ему это было совершенно безразлично.
Он ни с кем по-настоящему не подружился, хотя к этому времени уже вежливо здоровался с обитателями приюта. Он даже перестал (вернее, почти перестал) терзать себя мыслями о роковой ошибке, из-за которой попал сюда. По целым неделям ему уже не снился Антонелли, его толстый нос и дряблая шея, его злобная усмешка, с которой он заталкивал Джорджа в раскаленный зыбучий песок и держал его там до тех пор, пока тот не просыпался с криком, встречая участливый взгляд склонившегося над ним Омани.
Как-то раз в снежный февральский день Омани сказал ему:
— Просто удивительно, как ты приспособился.
Но это было в феврале, точнее, тринадцатого февраля, в день его рождения. Пришел март, за ним апрель, а когда уже не за горами был май, Джордж понял, что ничуть не приспособился.
Год назад он не заметил мая. Тогда, впав в апатию и, потеряв цель в жизни, он целыми днями валялся в постели. Но этот май был иным.
Джордж знал, что повсюду на Земле вскоре начнется Олимпиада и молодые люди будут состязаться друг с другом в профессиональном искусстве, борясь за места на новых планетах. На всей Земле будет праздничная атмосфера, волнение, нетерпеливое ожидание последних новостей о результатах состязаний. Прибудут важные агенты-вербовщики с далеких планет. Победители будут увенчаны славой, но и потерпевшие поражение найдут чем утешиться.
Сколько было об этом написано книг! Как он сам мальчишкой из года в год увлеченно следил за олимпийскими состязаниями! И сколько с этим было связано его личных планов…
Джордж Плейтен сказал с плохо скрытой тоской в голосе:
— Завтра первое мая. Начало Олимпиады!
И это вызвало его первую ссору с Омани, так что тот, сурово отчеканивая каждое слово, произнес полное название заведения, где находился Джордж.
Пристально глядя на Джорджа, Омани сказал раздельно:
— Приют для слабоумных.
Джордж Плейтен покраснел. Для слабоумных!
Он в отчаянии отогнал эту мысль и глухо сказал:
— Я ухожу.
Он сказал это не думая, и смысл этих слов достиг его сознания, лишь когда они уже сорвались с языка.
Омани, который снова принялся за чтение, поднял голову.
— Что ты сказал?
Но теперь Джордж понимал, что говорит.
— Я ухожу! — яростно повторил он.
— Что за нелепость! Садись, Джордж, и успокойся.
— Ну, нет! Сколько раз повторять тебе, что со мной попросту расправились. Я не понравился этому доктору, Антонелли, а все эти мелкие бюрократишки любят покуражиться. Стоит только с ними не поладить, и они одним росчерком пера на какой-нибудь карточке стирают тебя в порошок.
— Ты опять за старое?
— Да, и не отступлю, пока все не выяснится. Я доберусь до Антонелли и выжму из него правду. — Джордж тяжело дышал, его била нервная дрожь. Наступал месяц Олимпиады, и он не мог допустить, чтобы этот месяц прошел для него безрезультатно. Если он сейчас ничего не предпримет, он окончательно капитулирует и погибнет навсегда.
Омани спустил ноги с кровати и встал. Он был почти шести футов ростом, и выражение лица придавало ему сходство с озабоченным сенбернаром. Он обнял Джорджа за плечи.
— Если я обидел тебя…
Джордж сбросил его руку.
— Ты просто сказал то, что считаешь правдой, а я докажу, что это ложь, вот и все. А почему бы мне не уйти? Дверь открыта, замков здесь никаких нет. Никто никогда не говорил, что мне запрещено выходить. Я просто возьму и уйду.
— Допустим. Но куда ты отправишься?
— В ближайший аэропорт, а оттуда — в ближайший большой город, где проводится какая-нибудь Олимпиада. У меня есть деньги. — Он схватил жестянку, в которую складывал свой заработок. Несколько монет со звоном упало на пол.
— Этого тебе, возможно, хватит на неделю. А потом?
— К этому времени я все улажу.
— К этому времени ты приползешь обратно, — сказал Омани с силой, — и тебе придется начинать все сначала. Ты сошел с ума, Джордж.
— Только что ты назвал меня слабоумным.
— Ну, извини меня. Останься, хорошо?
— Ты что, попытаешься удержать меня?
Омани сжал толстые губы.
— Нет, не попытаюсь. Это твое личное дело. Если ты образумишься только после того, как столкнешься с внешним миром и вернешься сюда с окровавленной физиономией, так уходи… Да, уходи!
Джордж уже стоял в дверях. Он оглянулся через плечо.
— Я ухожу.
Он вернулся, чтобы взять свой карманный несессер.
— Надеюсь, ты ничего не имеешь против, если я заберу кое-что из моих вещей?
Омани пожал плечами. Он опять улегся в постель и с безразличным видом погрузился в чтение.
Джордж снова помедлил на пороге, но Омани даже не взглянул в его сторону. Скрипнув зубами, Джордж повернулся, быстро зашагал по безлюдному коридору и вышел в окутанный ночной мглой парк.
Он ждал, что его задержат еще в парке, но его никто не остановил. Он зашел в ночную закусочную, чтобы спросить дорогу к аэропорту, и думал, что хозяин тут же вызовет полицию, но этого не случилось. Джордж вызвал скиммер, и водитель повез его в аэропорт, не задав ни одного вопроса.
Однако все это его не радовало. Когда он прибыл в аэропорт, на душе у него было на редкость скверно. Прежде он как-то не задумывался над тем, что его ожидает во внешнем мире. И вот он оказался среди людей, обладающих профессиями. В закусочной над кассой была укреплена пластмассовая пластинка с именем хозяина. Такой-то, дипломированный повар. У человека, управляющего скиммером, были права дипломированного водителя. Джордж остро почувствовал незаконченность своей фамилии и из-за этого ощущал себя как будто голым, даже хуже — ему казалось, что с него содрали кожу. Но он не поймал на себе ни одного подозрительного взгляда. Никто не остановил его, не потребовал у него профессионального удостоверения.
«Кому придет в голову, что есть люди без профессии?» — с горечью подумал Джордж.
Он купил билет до Сан-Франциско на стратоплан, улетавший в 3 часа ночи. Другие стратопланы в крупные центры Олимпиады вылетали только утром, а Джордж боялся ждать. Даже и теперь он устроился в самом укромном уголке зала ожидания и стал высматривать полицейских. Но они не явились.
В Сан-Франциско он прилетел еще до полудня, и городской шум обрушился на него, подобно удару. Он никогда еще не видел такого большого города, а за последние полтора года привык к тишине и спокойствию.
Да и к тому же это был месяц Олимпиады. Когда Джордж вдруг сообразил, что именно этим объясняются особый шум, возбуждение и суматоха, он почти забыл о собственном отчаянном положении.
Для удобства приезжающих пассажиров в аэропорту были установлены Олимпийские стенды, перед которыми собирались большие толпы. Для каждой основной профессии был отведен особый стенд, на котором значился адрес того Олимпийского зала, где в данный день проводилось состязание по этой профессии, затем перечислялись его участники с указанием места их рождения и называлась планета-заказчик (если таковая была).
Все полностью соответствовало традициям. Джордж достаточно часто читал в газетах описания Олимпийских состязаний, видел их по телевизору и даже однажды присутствовал на небольшой Олимпиаде дипломированных мясников в главном городе своего округа. Даже это состязание, не имевшее никакого отношения к другим мирам (на нем, конечно, не присутствовало ни одного представителя иной планеты), привлекло множество зрителей.
Отчасти это объяснялось просто самим фактом состязания, отчасти местным патриотизмом (о, что творилось, когда среди участников оказывался земляк, пусть даже совершенно незнакомый, но за которого можно было болеть!) и, конечно, до некоторой степени — возможностью заключать пари. Бороться с этим было невозможно.
Джордж убедился, что подойти поближе к стенду не так-то просто. Он поймал себя на том, что как-то по-новому смотрит на оживленные лица вокруг.
Ведь было же время, когда эти люди сами участвовали в Олимпиадах. А чего они достигли? Ничего!
Если бы они были победителями, то не сидели бы на Земле, а находились бы где-нибудь далеко в глубинах Галактики. Кем бы они ни были, их профессии с самого начала сделали их добычей Земли. Или, если у них были высокоспециализированные профессии, они стали добычей Земли из-за собственной бездарности.
Теперь эти неудачники, собравшись здесь, взвешивали шансы новых, молодых участников состязаний. Стервятники!
Как страстно он желал, чтобы они прикидывали сейчас его шансы!
Он машинально шел мимо стендов, держась у самого края толпы. В стратоплане он позавтракал, и ему не хотелось есть. Зато ему было страшно. Он находился в большом городе в самый разгар суматохи, которая сопутствует началу Олимпийских состязаний. Это, конечно, для него выгодно. Город наводнен приезжими. Никто не станет расспрашивать Джорджа. Никому не будет до него никакого дела.
«Никому, даже приюту», — с болью подумал Джордж.
Там за ним ухаживали, как за больным котенком, но если больной котенок возьмет да убежит? Что поделаешь — тем хуже для него!
А теперь, добравшись до Сан-Франциско, что он предпримет? На этот вопрос у него не было ответа. Обратиться к кому-нибудь? К кому именно? Как? Он не знал даже, где ему остановиться. Деньги, которые у него остались, казались жалкими грошами.
Он вдруг со стыдом прикинул, не лучше ли будет вернуться в приют. Ведь можно пойти в полицию… Но тут же яростно замотал головой, словно споря с реальным противником.
Его взгляд упал на слово «Металлурги», которое ярко светилось на одном из стендов. Рядом, помельче — «Цветные металлы». А под длинным списком фамилий завивались прихотливые буквы: «Заказчик — Новия».
На Джорджа нахлынули мучительные воспоминания: его спор с Тревельяном, когда он был так уверен, что станет программистом, так уверен, что программист намного выше металлурга, так уверен, что идет по правильному пути, так уверен в своих способностях…
Как он расхвастался перед этим мелочным, мстительным Антонелли! Он же был так уверен в себе, когда его вызвали, и он еще постарался ободрить нервничавшего Тревельяна. В себе-то он был уверен!
У Джорджа вырвался всхлипывающий вздох. Какой-то человек обернулся и, взглянув на него, поспешил дальше. Мимо торопливо проходили люди, поминутно толкая его то в одну, то в другую сторону, а он не мог оторвать изумленных глаз от стенда.
Ведь стенд словно откликнулся на его мысли! Он настойчиво думал о Тревельяне, и на мгновение ему показалось, что на стенде в ответ обязательно возникнет слово «Тревельян».
Но там и в самом деле значился Тревельян. Арманд Тревельян (имя, которое так ненавидел Коротышка, ярко светилось на стенде для всеобщего обозрения), а рядом — название их родного города. Да и к тому же Трев всегда мечтал о Новии, стремился на Новию, ни о чем не думал, кроме Новии. А заказчиком этого состязания была Новия.
Значит, это действительно Трев, старина Трев! Почти машинально он запомнил адрес зала, где проводилось состязание, и стал в очередь на скиммер.
«Трев-таки добился своего! — вдруг угрюмо подумал он. — Он хотел стать металлургом и стал!»
Джорджу стало холодно и одиноко, как никогда.
У входа в зал стояла очередь. Очевидно, Олимпиада металлургов обещала захватывающую и напряженную борьбу. По крайней мере так утверждала горевшая высоко в небе надпись, и так же, казалось, думали теснившиеся у входа люди.
Джордж решил, что, судя по цвету неба, день выдался дождливый, но над всем Сан-Франциско, от залива до океана, натянули прозрачный защитный купол. Это, конечно, стоило немалых денег, но, когда дело касается удобства представителей других миров, все расходы оправдываются. А на Олимпиаду их съедется сюда немало. Они швыряют деньги направо и налево, а за каждого нанятого специалиста планета-заказчик платила не только Земле, но и местным властям. Так что город, в котором представители других планет проводили месяц Олимпиады с удовольствием, внакладе не оставался. Сан-Франциско знал, что делает.
Джордж так глубоко задумался, что вздрогнул, когда его плеча мягко коснулась чья-то рука и вежливый голос произнес:
— Вы стоите в очереди, молодой человек?
Очередь продвинулась, и теперь Джордж наконец обнаружил, что перед ним образовалось пустое пространство. Он поспешно шагнул вперед и пробормотал:
— Извините, сэр.
Два пальца осторожно взяли его за локоть. Он испуганно оглянулся.
Стоявший за ним человек весело кивнул. В его волосах пробивалась обильная седина, а под пиджаком он носил старомодный свитер, застегивавшийся спереди на пуговицы.
— Я не хотел вас обидеть, — сказал он.
— Ничего.
— Вот и хорошо! — Он, казалось, был расположен благодушно поболтать. — Я подумал, что вы, может быть, случайно остановились тут, задержавшись из-за очереди, и что вы, может быть…
— Кто? — резко спросил Джордж.
— Участник состязания, конечно. Вы же очень молоды.
Джордж отвернулся. Он был не в настроении для благодушной болтовни и испытывал злость ко всем любителям совать нос в чужие дела.
Его внезапно осенила новая мысль. Не разыскивают ли его? Вдруг сюда уже сообщили его приметы или прислали фотографию? Вдруг этот Седой позади него ищет предлога получше рассмотреть его лицо?
Надо бы все-таки узнать последние известия. Задрав голову, Джордж взглянул на движущуюся полосу заголовков и кратких сообщений, которые бежали по одной из секций прозрачного купола, непривычно тусклые на сером фоне затянутого облаками предвечернего неба. Но тут же решил, что это бесполезно, и отвернулся. Для этих сообщений его персона слишком ничтожна. Во время Олимпиады только одни новости заслуживают упоминания: количество очков, набранных победителями, и призы, завоеванные континентами, нациями и городами.
И так будет продолжаться до конца месяца. Очки будут подсчитываться на душу населения, и каждый город будет изыскивать способ подсчета, который дал бы ему возможность занять почетное место.
Его собственный город однажды занял третье место на Олимпиаде электротехников, третье место во всем штате! В ратуше до сих пор висит мемориальная доска, увековечившая это событие.
Джордж втянул голову в плечи и засунул руки в карманы, но тут же решил, что так скорее привлечет к себе внимание. Он расслабил мышцы и попытался принять безразличный вид, но от страха не избавился. Теперь он находился уже в вестибюле, и до сих пор на его плечо не опустилась властная рука. Наконец он вошел в зал и постарался пробраться как можно дальше вперед.
Вдруг он заметил рядом Седого и опять почувствовал страх. Он быстро отвел взгляд и попытался внушить себе, что это вполне естественно. В конце концов. Седой стоял в очереди прямо за ним.
К тому же Седой, поглядев на него с приветливой вопросительной улыбкой, отвернулся. Олимпиада вот-вот должна была начаться. Джордж приподнялся, высматривая Тревельяна, и на время забыл обо всем остальном.
Зал был не очень велик и имел форму классического вытянутого овала. Зрители располагались на двух галереях, опоясывавших зал, а участники состязания — внизу, в длинном и узком углублении. Приборы были уже установлены, а на табло над каждым рабочим местом пока светились только фамилии и номера состязающихся. Сами участники были на сцене. Одни читали, другие разговаривали. Кто-то внимательно разглядывал свои ногти. (Хороший тон требовал, чтобы они проявляли полное равнодушие к предстоящему испытанию, пока не будет подан сигнал к началу состязания.)
Джордж просмотрел программу, которая появилась из ручки его кресла, когда он нажал кнопку, и отыскал фамилию Тревельяна. Она значилась под номером двенадцать, и, к огорчению Джорджа, место его приятеля находилось в другом конце зала. Он нашел участника под двенадцатым номером: тот, засунув руки в карманы, стоял спиной к своему прибору и смотрел на галереи, словно пересчитывал зрителей, но лица его Джордж не видел.
И все-таки он сразу узнал Трева.
Джордж откинулся в кресле. Добьется ли Трев успеха? Из чувства долга он желал ему самых лучших результатов, однако в глубине его души нарастал бунт. Он, Джордж, человек без профессии, сидит здесь простым зрителем, а Тревельян, дипломированный металлург, специалист по цветным металлам, участвует в Олимпиаде.
Джордж не знал, выступал ли Тревельян олимпийским соискателем в первый год после получения профессии. Такие смельчаки находились: либо человек был очень уверен в себе, либо очень торопился. В этом крылся определенный риск. Как ни эффективен был процесс обучения, год, проведенный на Земле после получения образования («чтобы смазать неразработавшиеся знания», согласно поговорке), обеспечивал более высокие результаты.
Если Тревельян выступает в состязаниях вторично, он, быть может, не так уж и преуспел. Джордж со стыдом заметил, что эта мысль ему скорее приятна.
Он поглядел по сторонам. Почти все места были заняты. Олимпиада соберет много зрителей, а значит, участники будут больше нервничать, а может быть, и работать с большей энергией — в зависимости от характера.
«Но почему это называется Олимпиадой?» — подумал он вдруг в недоумении. Он не знал. Почему хлеб называют хлебом?
В детстве он как-то спросил отца:
— Папа, а что такое Олимпиада?
И отец ответил:
— Олимпиада — значит состязание.
— А когда мы с Коротышкой боремся, это тоже Олимпиада? поинтересовался Джордж.
— Нет, — ответил Плейтен-старший. — Олимпиада — это особенное состязание. Не задавай глупых вопросов. Когда получишь образование, узнаешь все, что тебе положено знать.
Джордж глубоко вздохнул, вернулся к действительности и уселся поглубже в кресло.
Все, что тебе положено знать!
Странно, как хорошо он помнит эти слова! «Когда ты получишь образование…» Никто никогда не говорил: «Если ты получишь образование…»
Теперь ему казалось, что он всегда задавал глупые вопросы. Как будто его разум инстинктивно предвидел свою неспособность к образованию и придумывал всяческие расспросы, чтобы хоть по обрывкам собрать побольше знаний.
А в приюте поощряли его любознательность, проповедуя то же, к чему инстинктивно стремился его разум. Единственный открытый ему путь!
Внезапно он выпрямился. Черт возьми, что это он? Чуть было не попался на их удочку! Неужели он сдастся только потому, что там перед ним Трев, получивший образование и участвующий в Олимпиаде?
Нет, он не слабоумный! Нет!!
И, словно в ответ на этот мысленный вопль протеста, зрители вокруг зашумели. Все встали.
В ложу, расположенную в самом центре длинной дуги овала, входили люди, одетые в цвета планеты Павий, и на главном табло над их головами вспыхнуло слово «Новия».
Новия была план