Институт Инновационного Проектирования | Гильбо Е.В. Постиндустриальный переход и мировая война (выдержки)
 
Гл
Пс
Кс
 
Изобретателями не рождаются, ими становятся
МЕНЮ
 
   
ВХОД
 
Пароль
ОПРОС
 
 
    Слышали ли Вы о ТРИЗ?

    Хотел бы изучить.:
    Нет, не слышал.:
    ТРИЗ умер...:
    Я изучаю ТРИЗ.:
    Я изучил, изучаю и применяю ТРИЗ для решения задач.:

 
ПОИСК
 
 



 


Все системы оплаты на сайте








ИННОВАЦИОННОЕ ОБРАЗОВАНИЕ
сертификация инноваторов
инновационные технологии
БИБЛИОТЕКА ИЗОБРЕТАТЕЛЯ
Это интересно
ПРОДУКЦИЯ
 

 


Инновационное
обучение

Об авторе

Отзывы
участников

Программа
обучения

Вопрос
Ю.Саламатову

Поступить на обучение

Общественное
объединение



Молодому инноватору

FAQ
 

Сертификация
специалистов

Примеры заданий

Заявка на
сертификацию

Аттестационная
комиссия

Список
аттестованных
инноваторов

Инновационное
проектирование

О компании

Клиенты

Образцы проектов

Заявка
на проект

Семинары

Экспертиза проектов

   

Книги и статьи Ю.Саламатова

Теория Решения Изобретательских Задач

Развитие Творческого Воображения

ТРИЗ в нетехнических областях

Инновации 
в жизни науке и технике

Книги по теории творчества

Архивариус РТВ-ТРИЗ-ФСА

Научная Фантастика
 
 
Статьи о патентовани
   

Наука и Техника

Политика

Экономика

Изобретательские блоги 

Юмор 
 
Полигон задач

ТРИЗ в виртуальном мире
медиатехнологий
       

Книги для
инноваторов

CD/DVD видеокурсы для инноваторов

Програмное обеспечение
инноваторов

Покупка
товаров

Отзывы о
товарах
           

Гильбо Е.В. Постиндустриальный переход и мировая война (выдержки)

 

Эта книга — о будущем, которое уже наступило. В книге внятно и доступно рассказывается о том, как устроено современное общество, какую оно переживает трансформацию. Почему нарастает угроза всеобщей войны? Кто и с кем будет воевать? Какова судьба людей, корпораций, государств в предстоящей войне? Какой бизнес сегодня наиболее прибылен и почему? Книга будет полезна тем, кто хотел бы избежать навязываемой судьбы бессловесной жертвы общественных трансформаций, овладеть современными политическими и бизнес-технологиями, встать на путь успеха. Книга адресована сегодняшней контрэлите — вершителям судеб завтрашнего общества.

Мировая война, постинудстриализм, нетократия, корпоратократия, политика, экономика, бизнес, война, армия, роботы, кибернетика,государство

www.gilbo.ru org.npr@gmail.com

Лекции по введению в социологию и геополитику современности

ЛЕКЦИЯ 1: СЛОМ СОЦИАЛЬНОЙ СТРУКТУРЫ КАК ИСТОЧНИК УГРОЗЫ МИРОВОЙ ВОЙНЫ

ЛЕКЦИЯ 2: РОССИЯ В КОНТЕКСТЕ ПОСТИНДУСТРИАЛЬНОГО ПЕРЕХОДА
 
ЛЕКЦИЯ 3: БИЗНЕС ЭПОХИ РЕИНДУСТРИАЛИЗАЦИИ

 

ЛЕКЦИЯ 4: ВОЙНА

Предварительные замечания

Надежды на трансформацию общества без срыва в мировую войну были очень велики всё прошлое десятилетие. Надеялись, что все-таки элитам удастся договориться, элитам удастся освоить те технологии, которые позволяют провести этот постиндустриальный переход в более мягкой форме. Этого не произошло как раз не потому, что элиты не хотели договариваться — они хотели договариваться — но потому что они оказались не готовы освоить те новые социальные технологии, которые соответствуют новым социальным условиям. Поэтому дальнейшее развитие событий ведет к мировой войне, и её вероятность сегодня выросла почти до 50 %.

  Война неизбежно будет вестись корпоратократией против всех государств, которые, так или иначе, обеспечивают господство финансовой аристократии и опираются при этом на паразитические классы. Поскольку на сегодня и государства Европы, и США являются именно такими государствами, то война будет вестись и по сути уже разворачивается против них.

Как будет вестись эта война? Многие аналитики обращают внимание на то, что разворачивающаяся сейчас Мировая война будет идти не в форме войны между государствами, а в форме дезинтеграционных внутренних процессов. Сейчас этот процесс начинается в Европе и США, отделение басков и каталунцев в Испании тому пример. Это — часть инструментария мировой войны. Но не надо думать, что всё к этому сведется — непосредственные столкновения несомненно будут.

Что такое война? Чем она определяется? Превосходством в производительных силах. У кого в руках новые производительные силы — у того в руках новые военные ресурсы, новая военная техника. А раз есть военно-техническое превосходство — оно должно быть реализовано . Оно и будет реализовано в рамках прямых военно-технических столкновений. И о них мы будем говорить дальше: каким оружием будут воевать, какой будет тактика и стратегия применения этого оружия, и куда мы придем с этой тактикой в конечном счете.

Для людей, остающихся в плену представлений прошлого века, кажется, что чтобы вести войну, нужно чтобы с одной стороны были государства и с другой стороны были государства. К этому привыкли в течение двух-трёх последних веков, когда господствовали над миром и организовывали человечество территориальные государства. В более ранние времена, конечно, таких иллюзий не было: войны велись частными армиями, городами, не важно, на что опирались эти вооруженные силы. И сейчас так будет. Если мы помним, в Первой Мировой Войне финансовая аристократия вела войну и против Германии, и против Австрии, и против России. Но при этом с одной стороны Германию и Австрию, а с другой стороны Россию удалось столкнуть между собой. Сегодня корпоратократия при переходе к горячей фазе развёртывающейся сейчас мировой войны применит тот же самый ход. Будет организована война между теми государствами, которые необходимо уничтожить. Понятно, что в условиях нынешнего кризиса государств это может быть легко достигнуто.

 Средства войны

 В интернете есть немало сайтов, посвящённых той военной технике, которая сейчас ставится на вооружение в войсках в разных странах. Кого ещё не успели забанить в гугле, может самостоятельно составить обзор современных БПЛА, аквадронов, автоматических артиллерийских установок и прочих средств современной войны. Поэтому я пропущу такой обзор и сразу перейду к делу.

  В войсках отсталых стран пока ещё много старой техники. В то же время автоматизированные средства войны пришли в войска достаточно давно. Если говорить об Израиле или Соединенных штатах, то на протяжении последнего десятилетия в войска пришли уже тысячи БПЛА и других дронов. Поначалу это были чисто разведывательные беспилотники, в последнее время мы видим прорыв в ударных беспилотниках.

 Итак, давно произошел прорыв на уровне техники. Несколько лет на производство — и мы увидим, как в войска придут и займут своё головное место уже полностью автоматические беспилотники, то есть чистые роботы, способные сами принимать решение о нанесении ударов и о всех вопросах, которые перед ними встают в процессе боя. Мы видим такую же ситуацию в сухопутных войсках. Как выглядели сухопутные войска во время второй мировой войны? Что сейчас во всех военных училищах рассказывают в России? Войска по представлениям прошлого века — это какие-то подразделения, организации групп людей, которые осуществляют силовые воздействия. А что же представляют войска в этом веке? В Германской армии поставлены полтора года назад на вооружение автоматические артиллерийские системы.

  Как выглядит процесс боя, в котором участвует артиллерийская часть нового типа? Над ТВД осуществляют дежурство несколько АБПЛА. Они осуществляют артиллерийскую разведку, то есть занимаются целеуказанием. Это не ново. Ново то, что они отслеживают все выстрелы, которые идут с той стороны. Словив две-три точки выпущенного с той стороны снаряда, они их передают на вычислитель, который мгновенно определяет траекторию и смотрит, куда упадет снаряд. Если он видит, что место падения снаряда представляет собой угрозу какой-то из находящихся под управлением киберцентра артиллерийских установок, то киберцентр просто даёт туда сигнал, и эта установочка быстро отъезжает от своего места, пока еще снаряд летит.

Естественно, если в этот процесс вмешать человека, начнется выяснение отношений, амбиции, тупизм и прочий человеческий фактор, который только задерживает оперативное принятие решения. Поэтому человек выключен из процесса принятия решений, из процесса управления боем. Целиком и полностью бой ведет чисто автоматика. Это уже не будущее. Эти системы на вооружение сухопутных сил ФРГ уже поступили. Поэтому я рассказываю о том, что есть, а не о том, что там когда-нибудь будет. Сегодня в продвинутых армиях ситуацию определяют автоматические боевые системы. Означает ли, что эти армии готовы к войне с использованием этих боевых систем? Нет, не означает. Потому что структура этих армий, характер организации боевого управления этих армий на сегодняшний день все еще таков, что не соответствует новым условиям, новому характеру и новой технологии ведения боя. Мы видим правильную технологию, но не видим правильной организации частей. Еще не приступили к достаточной реформе организации частей. Та реформа, которую проводят в Германской армии, пока еще просто не учитывает многие факторы. Проводят реформу сухопутные генералы, и это есть проблема. Если говорить об организации частей в прошлом, во Второй Мировой Войне, в послевоенной период, то организация частей, направленная на современную военную технику была только в авиации. Адекватная организация современной высокотехнологической военной части фундаментально отличается от классической организации сухопутных войск. Она больше похожа на организацию авиационных подразделений. В авиационном подразделении человеческий фактор или исключён из процесса боя или его участие минимизировано: люди занимаются только процессом регламентного и текущего обслуживания техники. Из самого процесса боя человек практически полностью выведен. В авиации ещё в прошлом веке бой вели только пилоты, в полку 20 пилотов. Но за этими 20-ю пилотами стоит огромная система, которая поддерживает функционирование техники. В рамках каждой эскадрильи и самого полка мы видим технические службы. Регламентное обслуживание осуществляется в рамках эскадрильи, текущий ремонт делается уже в специальных цехах, которые и являются техническим подразделением полка. Мы видим приданный этому полку батальон аэродромно-технического обслуживания — он занимается уже обслуживанием аэродрома, сверхрегламентным ремонтом, обеспечением полётов и т. п. В бригаду входит также радиотехнический батальон, который занимается воздушной разведкой, целеуказанием, диспетчерской службой, радиоэлектронной борьбой и т. п. Итак, 20 воюющих пилотов обслуживает уже не просто авиаполк, а целая авиабригада, в которую входит этот полк. Это принципиально иная организация, чем у сухопутных сил. У сухопутных сил основная боевая сила — это живая сила, к ней приданы технические средства — пушки, танки, боевые машины пехоты, которые тоже сейчас нигде не получится использовать. Такая организация соответствовала эпохе Адольфа Алоизыча. Как ты в неё не впихивай автоматизированные силы, если сверху остается организация полков, бригад, дивизий по старому сухопутному образцу, то получается нечто небоеспособное.

  В 70-е годы прошлого века уже стало ясно, что обычная сухопутная дивизия не может быть классического состава. Тогда был разработан состав бесполковой дивизии. Американская дивизия 70-х годов выглядела так: в неё входили по-сухопутному организованные батальоны и батальоны армейской авиации (тогда — вертолётной). То есть это уже был не в чистом виде сухопутная, а воздушно-сухопутная смешанная дивизия. Батальонов авиации в норме было столько же, сколько танковых батальонов. Грубо говоря, 3 пехотных, 3 танковых, 3 вертолетных, 3+3+3. Кроме этого были 3 свернутых штаба бригад, причем состав бригад в зависимости от боевой задачи командир дивизии как угодно формировал. На какую-то задачу он брал пехотный батальон и два танковых, на какую-то танковый и два пехотных, на какую-то — вертолетный и пехотный. Эта гибкая структура была для тех времен оптимальна.

СССР очень сильно отстал от США тогда в военной реформе, что и привело к такой неповоротливости советских войск во время афганской войны. Организацией, оставшейся от Второй Мировой войны, в тех условиях воевать уже было невозможно. С выполнением боевых задач справлялись очень слабо, хотя потери враждующей стороны были на 2 порядка больше. То же самое мы увидели позже в Чеченской кампании, когда российская армия имела превосходство 100 тысяч против 7 тысяч (а это большое превосходство), но в течение нескольких лет так и не смогла разгромить противника. Власть была вынуждена договариваться с противником, использовать его расколы. Это — следствие архаичной организации.

  Сейчас мы вышли на новый виток и оказались в совершенно новой ситуации. Сегодня организация войск фундаментально меняется. Даже намека на сходство с организацией сухопутных частей 20-го века в боеспособных частях уже быть не может.

Сегодня в РФ в рамках военной реформы копируют американскую систему 30-летней давности, которая абсолютно устарела. Причём копируют не гибкую организацию, а ту, которая была сформирована ad hoc для ближневосточных войн. Вводят зачем-то устойчивые отдельные бригады, вместо того чтобы они были динамичными структурами в рамках более высокого соединения. Формируют бригаду по сути вместо полка, в рамках штатов старого полка. В результате получается пародия на полк, поскольку для России традиционна именно полковая организация. Люди совершенно не понимают, для чего и что они реформируют, поэтому они просто обезьянничают. Единственный резон превращения полков в бригады тот, что их командиры теперь могут быть не полковниками, а генералами.

 Война информационной эпохи

 В предыдущей лекции я рассказывал, как два пацанчика делали маленький бизнес, в котором использовали собранный своими руками БПЛА для аерофотосъемки в интересах заказчика. Стоило им рассказать где-то у себя в институте, что они собираются такой бизнес делать, как тут же появился инвестор. Вдруг откуда не возьмись, к нам инвестор появись. Не понадобился фандрайзинг, инвестор просто взял и появился. Обычно так и бывает. Почему это так бывает? Потому что существуют люди и организации, которые анализируют ход будущих войн и понимают, какие современные технологии будут востребованы. Соответственно необходим учет людей, которые с этими технологиями на «ты», необходим контроль за их деятельностью, поскольку это — технологии так называемого двойного назначения. Существуют структуры, которые занимаются контролем за технологиями двойного назначения, для того чтобы их мобилизовать в момент начала войны. Кто же этим у нас занимается? Дело было в Ленинграде, или — как его не совсем корректно называют сейчас по имени одной из его частей — Санкт-Петербурге. Раз уж это происходит в Ленинграде, а это вроде бы территория РФ, значит — должны быть какие-то спецслужбы РФ. Я был бы очень рад, если бы этим занимался тот, кому по должности положено. Грубо говоря, в РФ есть военно-промышленный комплекс, есть вице-премьер Дмитрий Рогозин, который отвечает за программу вооружений. В нормальном государстве ему должны были бы быть приданы подразделения спецслужб которые этим и должны заниматься. К моему прискорбию ничего этого в России нет. Значит, инвесторы, которые в таких проектах оказываются мгновенно и с завидным постоянством, подгоняются другими службами. Какими? Для того чтобы понять, как идет подготовка к войне, я сделаю малюсенький экскурс во времена моей относительно публичной политической деятельности в рамках РФ, в начало 90-х годов прошлого века. Тогда появилась благотворительная организация под названием фонд Сороса. Она занималась тем, что организовывала учителям по всей стране помощь гуманитарную, премии выдавала. Выдавала премии и ученым. В общем — всей этой несчастной интеллигенции, которая пострадала от ельцинских реформ, которые называют почему-то реформами Гайдара, хотя официальным их автором был знаменитый «экономический убийца» Джеффри Сакс. Мне в 1994 или 1995 году пришлось готовить в Государственной думе парламентские слушанья, в рамках которых пришлось нашим бедным депутатам читать лекцию о том, чем на самом деле занимается фонд Сороса. Была фондом Сороса учреждена премия нашему уважаемому ученому — 500 дол. Для того чтобы получить эту премию, претендент был должен подробненько описать все свои разработки: чем занимался, чего достиг, и так далее. 30000 ученых написало отчёты. За 15 миллионов долларов Сорос получал полный обзор всей технической документации, обзор технических достижений СССР. Отчитался за 1 миллион. Чтобы в рамках нормальной разведывательной работы, которой занимались соответствующие службы СССР и США во времена холодной войны, получить такой объем информации нужны были расходы и инвестиции порядка 150 миллиардов и лет 10–12 работы. Фонд Сороса за пару лет, потратив смешные деньги, весь этот объем информации получил. Депутаты несколько охренели, когда нами была им объяснена эта технология. Узнать им пришлось и о том, как через «Соросовских учителей» делали мониторинг кадрового потенциала. Так депутаты узнали, как работает профессиональная и современная аналитическая разведка. С тех пор россиянские депутаты стали весьма и весьма подозрительными, но умней не стали. Обжегшись на молоке, дуют сейчас и на воду, но без какого-либо понимания, что происходит на самом деле, и как этому противодействовать. Сегодня уже никого не интересует потенциал СССР, интересует будущее. Нынешние разведывательные структуры работают совершенно легально. Открыто действует уже не только аналитическая разведка, но и оперативная. Она действует не через резидентуру, а через легальные организации, которые держат людей, с ними связанных, с ними сотрудничающих, находящихся у них на премиях, еще на каких-то формах сотрудничества во всех ВУЗах, научных институтах и прочих местах. Они мгновенно получают информацию о том, где происходит какое-то шевеление. Поскольку они способны эту информацию оперативно отрабатывать, каждое шевеление стараются ставить под контроль. 3 копейки на инвестиции — и они соинвестор-совладелец. В любой момент, когда возникает в этом необходимость, можно немножечко дернуть и направить партнёров в нужное русло. Это — реальный процесс, который сейчас происходит не только в России. Он происходит в большинстве стран мира. Где-то ему есть противодействие, где-то ему нет противодействия. Невозможно противодействие этой деятельности на уровне контрразведки, оно возможно только на уровне национализма. Например, в Китае каждый китаец относится к американцам и американским организациям как к потенциальному противнику, врагу, как это было в СССР. Поэтому и в СССР было бы трудно проводить такие вещи: не потому что там КГБ особо мешало (КГБ и тогда было не особо эффективным, как и сейчас), а потому что каждый человек имел внутреннюю цензуру, и думал: «ага, это сотрудничество с врагом, это меня разводят, э нет, не получится» — и тихонечко сваливал. В Китае это и сейчас так, поэтому там трудно ввести подобные разработки. В России это не так, потому что можно очень долго верещать о величии народа-богоносца, о вселенской судьбе России, но в глубине души каждый гражданин РФ уже понимает, что в во-первых это уже не государство, а во-вторых Россия уже кончилась, нечего и выпендриваться. Исходя из этой внутренней установки, этого понимания жизни, навязанного СМИ, государственной пропагандой, школой и т. д., россиянцы очень активно сотрудничают с этими организациями.

 Производительные силы и военная организация

 Такова была война информационной эпохи, которая сейчас сменяется эпохой автоматических производств. Чтобы понять структуру предстоящих вызовов, я немного вернусь в сферу производства, потому что надо понимать, что военные технологии есть следствие производственной технологии, а военная организация есть следствие производственной организации. К примеру, возникло мануфактурное производство, а с ним и рабочий класс, и возникла из него наполеоновская массовая стрелковая армия. Затем возникает сталелитейная промышленность, и мы видим армию с упором на артиллерию. Появляются механизированные производства, мы видим достаточно технически образованных людей в качестве призывников, в качестве личного состава, и уже к Первой Мировой это в той или иной степени военно-техническая армия, а ко Второй Мировой уже чисто техническая армия: там воюют техникой.

  Сейчас мы видим новую структуру производительных сил. В предыдущее десятилетие — в нем господствовали пиар-технологии — и мы видим, к примеру, проект реформы Германской армии (который к моменту его запуска, как и все такие проекты, устарел на 10 лет, но четко отражает основу той идеологии). В нём делается упор на «ведомство страха», то есть на организацию, прежде всего, разведывательных служб и системы террора. В рамках этой реформы они сейчас пытаются обобщить и воспроизвести опыт ГЕСТАПО.

Это — правильная адаптация к ситуации, когда пиар-технологии господствуют, то есть к ситуации 1988–2012 годов. Но сейчас мы входим в эпоху, когда будут господствовать технологии автоматического производства. Мейнстримом, ядром мировой экономики, становятся производственные технологии.

Чтобы понять, на каких силах будет основано будущее развитие, давайте посмотрим, как выглядит современный производственный комплекс. Простейший современный производственный аппарат, квинтэссенция нынешних технологий — это 3д-принтер. Грубо говоря, вы на 3д принтере можете сделать что угодно. Вы создаете образ-проект на компьютере, затем под управлением компьютера подаются те или иные нужные материалы на выход 3д-принтера, дальше 3д-принтер этим самые материалы слоями нагоняет и получается некий трехмерный объект с заданными вами свойствами. Это и есть производственный процесс.

Существуют уже разработанные опытные образцы (в этом десятилетии они пойдут в серию), строительных 3д принтеров. Это достаточно больших размеров строительные установки, в которые подают бетон, этот бетон они слоями наливают по заданному контуру, в результате чего в течении 1–2 дней вырастает одноэтажный домик. В состав этого 3д-принтера входит манипулятор, который вставляет дверные и оконные рамы, трубы в стены и т. д Таков 3д-принтер, который сегодня автоматическом режиме выстраивает домик. В интернете есть уже много видеоклипов, демонстрирующих процесс работы такого 3д-принтера. В течение года-двух его доведут до ума, и вопрос о серийном производстве строительных 3-д принтеров — это вопрос этого десятилетия.

При помощи 3д-принтера сегодня делают работающие механизмы. В интернете есть видеоклипы о том, как некий пацанчик сделал 3д-принтер, который работает при помощи лазера на композитных материалах, а затем из этих композитных материалов распечатал авиационный двигатель. Эта технология широко рекламируется в интернете сегодня. Первый реактивный двигатель некоторое время поработал, оказался не очень совершенным, что понятно: это первая отливка. Еще несколько лет — и технологию доведут до ума.

  На днях по РТР-24 показали, как японцы сделали при помощи 3д-принтера робота. Процессоры и раньше делали при помощи 3д-принтеров. Послойные напыления — это технологии, придуманные не сейчас, уже в 70-е годы напыляли только так. Все микропроцессоры, которые мы знаем, начиная с тех, которые были в 70-е годы, и тем более тех, которые пошли в ход с появлением персональных компьютеров — все они сделаны на 3д-принтерах. Японцы сейчас при помощи этих же 3д-принтеров кроме схем сделали и механизмы. Изобразили куклу движущуюся, назвали это роботом (хотя робот должен какие-то производственные функции делать, а этот просто что-то изображает). Во всяком случае, сделали дееспособную движущуюся куклу при помощи этого самого 3д-принтера.
 Что такое 3д-принтер? Это — производство, в котором отсутствует человек, как участник и оператор процесса копирования. Есть проектировщик, который проектирует на компьютере то, что надо произвести, а дальше мы имеем чисто автоматический процесс изготовления любого количества копий этого товара.

Сегодня вы можете сделать на 3д-принтере авиационный двигатель, напылив его лазером из композитных материалов. Задача сделать авиационный корпус из порошка или алюминиевого сплава — на порядок менее сложная. Через некоторое время можно будет делать сами 3д-принтеры при помощи 3д-принтеров. Появятся не только непосредственные автоматические производства, но произойдёт стратегическая автоматизация всего производственного процесса , включая производство средств производства.

Это реальность. Будущее уже наступило. Сегодня становится доступным мелкому и мельчайшему бизнесу производство сложной техники, которая еще недавно, в конце прошлого века, требовала обращения к большим техническим производствам, к заводам. Маленькие фирмы что-то проектировали, отлаживали, а потом уже отдавали производства на большие заводы. Другого варианта не было. Производство любой техники, в том числе военной техники, было уделом только больших производственных систем. А они были, естественно, под государственным контролем.

  Это и составляло суть индустриальной эпохи. Производить что-то серьезное можно только на больших заводах, а их контролировало государство. Когда Адольф Алоизыч готовил Германию к войне, ему приходилось строить гигантские подземные заводы. Горные выработки, шахты, которых с 19-го века в Германии осталось дикое количество, бетонировали, крепили. В этих подземных пещерах ставили станки в огромном количестве и занимались производством самолётов, танков и прочей военной техники периода Второй Мировой Войны.

Провернуть такую операцию может только государство, с огромным напряжением сил, при очень высокой консолидации элиты. Вся элита должна быть готова участвовать во всем этом процессе. Постройка подземного завода — это огромные капиталовложения, огромные организационные затраты, огромный труд. Приходилось создавать концлагеря, чтобы строить заводы, а потом их обслуживать. Это — гигантский организационный процесс, который могло себе позволить только государство. И не просто государство, а крайне эффективное государство. У какого-нибудь раздолбайского государства не получилось бы организовать такой процесс, который организовал Адольф Алоизыч сотоварищи или ВКП(б) в СССР. Только большие государства, большие корпорации, большие системы могли заниматься производством военной техники в 20-м веке. Прошло всего-навсего 10 лет с конца 20-го века — и мы увидели совершено другую картину. Сегодня любой пацанчик может поставить себе 3д-принтер в подвале, и если у него голова хорошо работает, то он сможет спроектировать БПЛА или еще какую-то гадость. Он может её спроектировать, а я не могу даже предсказать, что он проектирует.

  Появилась возможность для частного лица или какой-то маленькой группы иметь собственное производство ультрасовременной крайне эффективной военной техники. Адольфу Алоизычу приходилось строить гигантский подземный завод, а сегодня достаточно иметь в подвале 3д-принтер.

Неспециалист в современной военной технике в этом месте возмутится: «Завод выпускал огромные самолеты, а этот только какие-то БПЛА и может». Если сравнивать по массе металла, то Адольф Алоизыч будет вне досягаемости. А если по ударной мощи — то ударная мощь этого БПЛА, если правильно организовать боевое применение, ничем не уступает мощи того самого «Мессершмидта». Скажем, танк подбить маленькому БПЛА, и тем более АБПЛА, проще, чем «Мессершмидту». В глубине подвальчиков сегодня можно сделать всё что угодно. Системы вооружений способны производить не организации, а очень небольшие спаянные инновативные группы. Чем меньше их состав, тем меньше возможность предательства, тем меньше возможность контроля, тем меньше там дураков и связанных с этими дураками проблем. Чем меньше группа, которая пытается организовать какие-то силовые операции, тем больше у этой группы вероятность успеха, и тем сложнее ей противодействовать. Это прекрасно знают все, кто сейчас пытается противодействовать таким группам. Сегодня антитеррористические силы государств противостоят группам, которые пока еще работают на старой технологии, на старой технике. То есть собственной техники не производят, если не считать бомбы в стиле академика Морозова, который до того как научить нас правильной истории, занимался изготовлением бомб, за что и отсидел. Дальше Морозова террористы за прошедшие 150 лет не пошли. Но это — на сегодняшний день. А завтрашний день (прямо завтрашний: я не имею в виду что-то далекое, я имею в виду то, что будет в этом десятилетии) — это уже возможность производить современную боевую технику, последнее слово боевой техники, системы вооружений в рамках ресурса, который есть у таких маленьких групп.

 Современная армия

 Сегодня наземные боевые средства — всякого рода танки, БМП, артиллерия и прочий скарб, который имеют сухопутные силы — являются просто мишенями. У Саддама Хусейна было этого добра больше, наверное, чем у Гитлера. В 1990-м году он столкнулся с организованной по образцу 1970-х годов дивизией США. Одна эта дивизия разгромила всю его миллионную армию со всеми её системами вооружения времен Второй Мировой — великим творением реанимируемого ныне Рогозиным советского ВПК. Поскольку у американцев не было других целей, и что дальше делать, они не знали, то просто разгромили и этим ограничились. «Не лазай, Саддамко, в Кувейт, потому что мы Кувейт крышуем, а мы — крутая крыша». Есть ли у государства сухопутные силы или нет у него сухопутных сил — это вопрос первой недели войны. Никто не отменял главного правила войны прошлого века: господство в воздухе решает всё. В 1941-м году немцам удалось завоевать господство в воздухе, и их превосходство перед советской армией оказалось абсолютным на весь 1941-й год. Потом они это господство в воздухе потеряли. После Второй Мировой Войны господство в воздухе тоже решало всё. В Израильско-арабских столкновениях у Израиля было каждый раз господство в воздухе, и это всё решало. У кого армия меньше, у кого больше, у кого танки лучше, у кого хуже, кто сколько сделал ошибок. По количеству ошибок и Израиль, и арабы соревновались напропалую. Это не отменило результат: господство в воздухе всё решило, сухопутные силы противника с воздуха просто уничтожили.

  Израиль сделал свои выводы, и с тех пор упирает на авиацию. Там есть какие-то наземные, по сути, полицейские силы. Есть какие-то «типа танки» — полицейские броневички, которые входят в городские кварталы — вошли, попугали, ушли. Это нельзя назвать боевой силой. Но у них есть авиация, которая и обеспечивает безопасность этого государства.

У Израиля сегодня в военно-техническом плане самая продвинутая армия. Израиль — главный производитель БПЛА. Американские беспилотники делаются по Израильской франшизе. Израиль имеет маленький экономический и человеческий потенциал и должен решать все свои задачи малыми средствами. Поэтому он сделал БПЛА, которые решают задачи авиации, но в 100 раз дешевле. Израиль построил авианосцы, которые решают ту же задачу, что и американские авианосцы, только в более ограниченной акватории (то есть они эти задачи решают в средиземном море, а не в океане), но по ударной мощи близки к американским авианосцам. При этом они — корабли всего лишь второго ранга. На Израильском фрегате базируется огромное количество БПЛА, которые могут наносить удары туда, куда им нужно. Корабли охранения для такого авианосца тоже гораздо дешевле, проще и меньше. Израиль сделал подводные лодки с ракетами с ядерными боеголовками (понятно, что они это скрывают), и ядерными торпедами — и всё это на порядок легче и дешевле, чем у старшего американского брата-дуболома. Сегодняшний Израиль имеет вторую по мощи армию в мире. Его боевые возможности превышают боевые возможности и Англии, и Франции, и России. С Китаем сравнивать не приходится, потому что они вряд ли когда-нибудь столкнутся, и это было бы выяснение вопроса, кто сильнее — слон или кит. Не приходится выяснять, потому что никак не выяснишь.

  Израиль уступает по военной мощи только США, хотя у него очень маленькая армия по численности. Но и эта численность уже избыточна, так как армия нуждается в военной реформе. При нынешнем военно-техническом состоянии как минимум половина личного состава — лишняя, и от него надо уже избавляться. Не избавляются потому, что надо поддерживать тонус нации, а армия — это средство воспитания. Для поддержания военной мощи на уровне второй военной державы мира сегодня достаточно армии по численности в половину нынешней израильской армии. Большая часть там — это балласт, оставшийся от ориентации на организацию предыдущих веков. Прежде всего, это так называемые сухопутные силы, которые непонятно, куда в нынешних условиях девать.

Что такое армии остальных государств? Это армии, организованные в целом либо по опыту Второй Мировой Войны, либо по опыту столкновений последней трети 20-го века, то есть как-то модернизированные. В США — модернизированные еще в 70-е годы. Европейские армии модернизируются уже 20 лет, Российская армия тоже года 3 как модернизируется, запоздав лет на 40 со структурной реформой. Но все они остаются по базовой стратегической глобальной структуре армиями еще эпохи Второй Мировой. В их рамках есть та или иная степень интеграции высокотехнологических подразделений, успешной или неуспешной. Есть понимание, что нужно ставить на высокотехнологические подразделения. Понимание есть в командовании НАТО, в командовании Бундесвера. Ставят на высокотехнологические подразделения, остальные сокращают. Понимание есть в какой-то мере и в Российском Генштабе. Ещё лучше это понимает ВПК. Ещё лучше это понимает Рогозин.

  Рогозин пытается организовать производство как можно более современной техники. Но он повязан по рукам и ногам двумя обстоятельствами. Реформирование самой армии ему не подведомственно, туда он вмешаться никак не может. Он не может реформировать и сам производственный процесс. Он безальтернативно вынужден иметь дело с неповоротливой структурой времен товарища Сталина. В России нет другого ВПК, кроме оставшегося в наследство от товарища Сталина, и с тех пор в той или иной степени развалившегося. Вдобавок Рогозин вынужден еще и лоббировать интересы ВПК.

Невозможно лоббировать интересы, и самому же резать там что-то лишнее. Поэтому с одной стороны Рогозин повязан своим положением, а с другой стороны — и своим пониманием реальности. Он искренне хочет именно этим древним инструментом, оставшимся в наследство от товарища Сталина, производить современную технику. Это невозможно, потому что заточен этот инструмент был под другое. Он заточен танки клепать. Окончательно делают положение Рогозина отчаянным политические ограничения, обязательства власти перед уралвагонзаводами. Он вынужден давать заказы на вот эти танки, которыми с Гитлером ещё можно было воевать, но куда их сейчас воткнуть — совершенно непонятно. Кого можно напугать сегодня танком? Ежа обнажённым тылом напугать существенно проще. Уралвагонзавод собирает эти громыхающие машины, обещает, что демонстрантов будет ими пугать… До Китая этот танк просто не догромыхает. До Москвы с Урала он тоже своим ходом не догромыхает. Непонятно куда деть сейчас этот танк, но заказы размещать приходится, просто в порядке распила. В этих условиях и пытаются сейчас производить в России какую-то современную технику. Насколько это получится у Рогозина, можем и не успеть увидеть, потому что горячая фаза Мировой войны может начаться раньше.

ЛЕКЦИЯ 5: РАЗВЁРТЫВАНИЕ МИРОВОЙ ВОЙНЫ

Я рассказывал о технологиях, которые изменяют характер войны и характер общественных отношений. Как учил Маркс, общественные отношения строятся на базе тех технологий, которые у общества есть. В первую очередь это относится к военным технологиям или технологиям двойного применения. Вообще говоря, производственные и военные технологии связаны. По сути — это одни и те же технологии, применяемые в разных направлениях. Единство технологического и военного уклада очень хорошо видно. Наступает мануфактурная эпоха — и вместе с ней появляется массовая армия Наполеона. Приходит ранняя промышленная эпоха — и возникает армия, основанная на игольчатом ружье, винтовке, и связанные с этим новые формы организации — так называемая прусская армия.

  Затем приходит Мировая Война. У немцев есть гениальный план Шлиффена. Шлиффен — действительно величайший из тогдашних военных стратегов. Но план Шлиффена — это план манёвренной войны, войны предыдущей эпохи.

Шлиффен видит: есть новая техника. Он её прекрасно учитывает. Сформирована новая военная организация: гигантские военные корпуса, огромные многомиллионные армии, которых раньше не было. Они, по плану Шлиффена, реализуют манёвренную войну, которую раньше осуществляли 300-тысячные армия, размером в несколько корпусов. В этом плане Шлиффен обобщает то, как он маневрировал корпусами. Он это переносит на маневрирование армиями. В Первую мировую этот план пытаются реализовать, правда уже другие, не столь авторитетные, жёсткие и ясно мыслящие, как сам Шлиффен, люди. И тут оказывается, что война уже совсем другая. Через пару месяцев выясняется, что война — позиционная. Никаких маневров, никаких обходов, никаких Канн. С этой стороны окоп, с той стороны окоп. Либо атакуй в лоб, либо стреляй. Совершенно другая технология войны. Немецкий, французский, австрийский, русский генштаб оказался к ней просто не приспособлен. Фош накануне войны продвигал романтическую теорию прорывов, теорию ударов, ничего не имеющую общего с позиционной войной. Русский и австрийский генштаб шли в арьергарде немецкой и французской военной мысли.

С началом Первой Мировой рухнула вся военная теория. В реальности всё оказалось совсем по-другому. Военные, и экономические расчеты, которые строились до этого, рухнули. В течение нескольких лет было неясно, кто вообще управляет ситуацией. На арену начали выходить новые силы. Началось переформатирование государств, наиболее неустойчивые империи просто рухнули. Это и есть отставание в осознании реальности. Между войнами появились танки. Когда читаешь сегодня сочинения военных теоретиков того времени, например, Тухачевского, то видишь, что человек понимает танк, он увлечен этой новой техникой, она ему нравится. Дальше начинается тактика боевого применения. Оказывается, что вся концепция Тухачевского — калька с боевого применения конных армий. В реальности невозможно так применять танки. Смешно даже читать то, что пишет военный стратег той поры. То же самое было и позже. В Афганистан входила армия, заточенная под борьбу с Гитлером. Она там адаптировалась к ситуации. Сразу выяснилось, что нужна другая организация, другая структура военных частей, другая тактика, стратегия, логистика. Кое-как перестроились. Вышли оттуда. С тех пор русский Генштаб умеет воевать только в горах с моджахедами. Военная теория отстаёт от реальности всегда катастрофически. Каждому Наполеону в начале его карьеры противостоит Мелас. То же самое происходит в экономической реальности. Но в экономике вопрос стоит о деньгах, о личных интересах, да и масштабы поменьше, и организация часто не бюрократическая. Поэтому там новое иногда пробивает себе дорогу раньше. Когда оно уже пробилось, тогда новые производственные отношения начинают переформатировать мир через политику. Форма этого переформатирования в конечном счёте — война. Война приходит и создает новую социальную организацию.

 Начало горячей фазы мировой войны

 Допустим, в какой-то момент у нас случается мировая война. С 2011 года начались «предварительные войны», подобно тому, каковы были ливийская и балканские войны для Первой Мировой. Сегодня в непосредственные военные действия ещё не вовлечены первоклассные нации. Они пока еще разбираются с помощью поставок оружия, пиара и спецопераций. В какой-то момент произойдет переход к непосредственному вовлечению первоклассных наций в боевые действия — это и называется горячей фазой Мировой войны. Что будет происходить при переходе к горячей фазе Мировой войны? На первом этапе мы увидим столкновение армий государств. Вся наземная военная инфраструктура, вся продукция уралвагонзаводов будет уничтожена в первые несколько дней, и на этом можно о ней забыть. Её дальнейшая судьба интересует только сборщиков металлолома. Война будет в воздухе, и война будет между теми или иными средствами авиации. Это ставит на повестку дня вопрос, о соотношении выживаемости у БПЛА или АБПЛА, с одной стороны, и могучего советского (американского, французского) истребителя — с другой.

Что такое современный истребитель? Эта огромная машина, гигантского веса, жгущая дикое количество энергии. Большую часть её эффективного веса составляют системы жизнеобеспечения летчика, который в ней находится. Даже при наличии этих систем жизнеобеспечения выжить в этой кабине истребителя может только очень здоровый мужик, очень тренированный. Только опираясь на эти системы жизнеобеспечения, он способен выполнять свои задачи, маневрировать, управлять самолетом. Можно утверждать, что находясь в самолете, пилот управляет самолетом лучше, чем оператор беспилотника, у которого есть радиопомехи, задержки и другие проблемы. Каждый, кто с компьютером общался, знаком с помехами, задержками, проблемами операционной системы. У оператора все эти проблемы есть. Но БПЛА, при всех своих недостатках, имеет одно преимущество — он намного дешевле. В нем не нужна система снабжения кислородом, система катапультирования и т. д. В нем не нужно содержать человека. Он становится на порядок легче. Учитывая, что на каждый килограмм полезного веса приходится дикое количество топлива, экономия по размерам и весу выходит грандиозная. Разведовательный БПЛА израильских или американских сухопутных войск запускается с руки. Боец должен его бросить высоко вверх, моторчик заведется — и полетел… Не нужны все аэродромные инфраструктуры.

  Это на два порядка дешевле, чем содержать обычную авиацию. Самолёт стоит миллионы, БПЛА — десятки тысяч. Любой хорошо подготовленный летчик с лёгкостью собьет беспилотник. Если у беспилотника есть оператор, то он проигрывает по реакции. Если оператора нет, то это робот. А робот — всегда глупый: человек с хорошей интуицией очень быстро для себя на интуитивном уровне определяет алгоритмы этого робота и знает, как его обмануть, куда бить. Это срабатывает на уровне спинного мозга. Человек против робота драку всегда выигрывает, если он достаточно тренированный. А пилот — человек тренированный по определению.

Итак, против одного БПЛА самолёт выиграет. А против двадцати? А против ста? Если на 1 пилотируемый самолет направить 20 беспилотников, он собьет десяток, но в конечном итоге кто-то собьет и его. Беспилотнику ничего не стоит на таран пойти, беспилотников не жалко. Разновидностью БПЛА может быть крылатая ракета — втупую летящая бомба. Бой выигрывается количеством, массой. Авиация, которая имеет какое-то количество БПЛА, просто не воюет с врагом при помощи пилота, а направляет в бой подавляющее количество БПЛА. Можно не плакать по поводу потерь и снести всю пилотируемую авиацию соперника.

Поскольку беспилотниками обзаведутся в ближайшие пару лет все, то можно утверждать, что, используя БПЛА, все повыбьют в первый месяц всю пилотируемую авиацию противника. В первый месяц горячей фазы мировой войны состоится конец пилотируемой авиации в военном деле навсегда. На этом история пилотируемой авиации закончится, и дальше уже воевать будут только беспилотниками. А ведь авиация — это последнее дееспособное подразделение армии старого образца.

 Итак, в первую неделю (может все дольше немного затянется, но с технической точки зрения — в первую неделю) мы видим конец наземных боевых средств . Через три недели мы увидим конец пилотируемой авиации . А дальше произойдёт переход к совершенно новым боевым средствам , которые вызовет к жизни эта мировая война.

Фаза стабилизации мировой войны

С этого момента начинается процесс соревнования в производстве новых боевых средств, все более разрушительных, все более эффективных. Государства их производство и быструю модернизацию на базе своих неповоротливых производственных систем организовать не смогут. Государства неспособны ни сегодня, ни завтра выстроить правильную систему их боевого применения, потому что сама организация частей и соединений не позволяет правильно организовывать боевое применение новой техники, которая представляет из себя не только продукт новых технологий, но и продукт новых отношений человека с техникой. Именно этот элемент не учтен в структуре. Поэтому военная организация государств начинает распадаться, как любая неэффективная структура. В период войны структура, которая показывает свою военную неэффективность, распадается очень быстро и просто.

Вспомним историю падения Российской империи или Австрийской империи, которые показали свою неготовность к войне, что и запустило процесс распада. Вся элита распалась на враждующие группы, в этих враждующих группах начались заговоры. Съели верховную власть, потом передрались между собой и грызли друг другу глотку до тех пор, пока, откуда ни возьмись, не появились люди со стороны, которые сказали «мы знаем, что надо делать, а вы пошли в Париж», и все пошли туда, куда их послали.

  Распад происходит очень быстро. Российской империи понадобилось полгода на окончательное рассыпание. Но на тот момент информационные технологии были не такие эффективные, как сейчас: до людей все доходило дольше, ехать в пломбированном вагоне приходилось неделями. Значит, сейчас и полгода не понадобится. Всё рассыплется и все разбегутся. Была власть — и нет власти.

Государственная инфраструктура в любом государстве не что иное, как калька его военной структуры. Если терпит крах военная структура, значит, терпит крах и гражданская государственная структура. Формально, то государство, которое быстрей рассыплется, войну и проиграет. То, которое рассыплется попозже, будет выглядеть победителем. Но только выглядеть, потому что крах его военной инфраструктуры будет очевиден, и оно будет неспособно оккупировать «побежденное» общество, даже нанести ему необходимый ущерб, чтобы терроризировать его. В условиях краха государств вначале на сцену выходят корпоративные армии, а потом некие партизанские структуры, которые им противостоят. С одной стороны частные армии, с другой стороны — противостоящие им структуры. В Российском варианте есть, к примеру, частная армия Газпрома, которая вынуждена охранять трубопроводы чтобы как-то обеспечивать торговлю. Противостоять ей будут партизанские группы, которым не надо ничего охранять. Они оказываются в стратегически лучшем положении. Даже если они меньше и слабее, они компенсируют это своим стратегическим положением. Они шантажируют, с ними вынуждены договариваться.

С этого момента начнется конкуренция корпоративных армий и мелких партизанских групп, которые будут о себе заявлять. Их появится много, начнется процесс естественно отбора. Кто не сможет обеспечить скрытность, кто будет неграмотно вести свои боевые действия — погибнет. Адаптивные выживут, создадут эффективную систему собственной безопасности и начнут пинать всех вокруг. Основной задачей военной структуры будет терроризировать муниципально-феодальные образования в целях получения от них желаемого ресурса. Муниципальные образования достаточно уязвимы, легко бить по их точкам уязвимости — по трансформаторным подстанциям, по очистным сооружениям и т. д. Конкуренция этих групп будет крайне острой. Они будут либо между собой договариваться, как они поделят этот город, либо же они будут между собой драться, как банды, конкурирующие за объекты феодальной эксплуатации. На этом этапе войны мы увидим совершенно новую ситуацию, конкуренцию небольших групп, которые опираются на крайне небольшие, не требующие больших объемов ресурсов «подвальные» производства военной техники.

Конкуренция новой техники будет идти на уровне качества . Тот, кто придумает новую машинку, которая экстерминирует противника лучше, чем предыдущая, будет иметь грандиозные преимущества, а тиражирование не будет ему стоить почти ничего.

Предположим, что появился какой-то умный человек в частной армии Газпрома с оргспособностями. Например, туда придёт тот же Дмитрий Рогозин. Допустим, что, освободившись от довлевших над ним обстоятельств, он сможет осознать реальность, плюнет на большие заводы, поймет, что где реально делается, надергает отовсюду пацанчиков, которые сколь-нибудь сообразительны и посадит их в шарашку. Но что можно организовать в шарашке? Копирование чужой техники, желательно с улучшением. Выигрывать в реальной силовой конкуренции будут те, у кого идеи новые, а не те, кто копируют. Большие структуры обречены на копирование, на догоняющую ситуацию. В условиях военного столкновения время кто догоняет — тот проигрывает. Его разгромит агрессор, у которого есть какие-то новые образцы. Достаточно изобрести сегодня, чтобы разработать за неделю или меньше технологический процесс, на базе ГПС, АПС, 3д принтеров и другой новейшей техники. В этих условиях стратегическая ситуация будет меняться за неделю-другую.

 Завершающая фаза Мировой войны

 Итак, установится совершенно хаотический процесс. Между этими анархическими группами в процессе долгой бойни будет возникать некоторое равновесие. В рамках этого равновесия они будут договариваться о временных коалициях и разделе. Но равновесие будет меняться очень быстро, и договорённости вряд ли могут быть живучими. В процессе войны будут приходить новые и новые волны технических изменений. Большие материальные потери в рамках этой войны затормозят техническое развитие, но не настолько, чтобы можно было десятилетиями торговаться на базе какого-то сложившегося расклада сил. Выход из этого процесса может дать только тоталитарное поглощение этих групп. Так разрешилась ситуация гражданской войны в России 1918–1922 годов. ВКП(б) — партия, которая опиралась с одной стороны на ресурсы старого генштаба Российской Империи, с другой стороны — на большой опыт подпольной террористической работы и организационной работы, контролировала новые производительные силы и новый класс производителей. Это была партия класса, который был держателем технологии индустриального производства. Поскольку война той эпохи была индустриальной войной, те, кто вел войну по индустриальному, оказывались сильнее в организационном плане, чем те, кто вел войну по-крестьянски, как Махно.

В описанной выше ситуации консолидатором и победителем может быть только организационно более сильный соперник, который, опираясь на новый прогрессивный класс, на класс носителей новых технологий, сможет действовать в масштабах класса. Он-то и осуществит консолидацию этого класса на базе, с одной стороны, классовых интересов, а с другой стороны — на базе организационного превосходства.

Поскольку все ребята, которые способны организовывать производство военной техники и вести современную войну, и составляют класс постиндустриальных производителей, то вне зависимости от того, в какой мере они осознают и понимают свой классовый интерес, идеологический авторитет, выражающей классовый интерес организации будет таков, что создаст привлекательность для вступления в эту организацию как самостоятельной, но когерентно со всеми действующей силы. В результате партизанские группы начнут вливаться в эту структуру, как это было с Красной Армией, в которую вливались все деревенские банды, которые увидели перед собой могучую и ясную силу. Они увидели внятную идеологию, организационное превосходство, чёткое и устраивающее их видение будущего, которое им смогли разъяснить даже на их невысоком уровне классового самосознания. В рамках этого сложилась и Красная Армия, которая стала основой государства сначала под названием Российская Федерация, а потом СССР, и коммунистическая партия, как производная эманация организующей силы этой Красной Армия. Первое десятилетие это была партия чисто анархическая. Потом её стали в новых экономических, исторических и прочих условиях перестраивать под новую эпоху. Но это уже не относится к теме, которую мы рассматриваем. В эпоху Первой Мировой войны всё выглядело именно так. Если во время Первой Мировой мы видели распад двух империй, Российской и Австрийской, то сейчас мы увидим распад всех государств. Даже первоклассные европейские государства будут рассыпаться, хотя в Европе возникнут какие-то более стабильные постгосударственные образования, чем в остальном мире. Впрочем, даже какие-то формы национального государства могут остаться. Если партия нового типа, классовая партия постиндустриальных производителей, нетократии и постиндустриальной технократии, сложится до начала горячей фазы Мировой войны, она сможет в течение короткого времени взять ситуацию под контроль путём сетевой консолидации, и война окажется достаточно короткой и не слишком разрушительной. Если такой партии к моменту начала войны не будет, то война рискует затянуться, а произведённые ей разрушения могут оказаться настолько тотальными, что вместо постиндустриального перехода произойдёт просто ликвидация русского эгрегора.

 Военная организация

 Как меняется в новых условиях организация частей, подразделений, организация боевого управления, боевого применения? Дееспособная военная организация индустриальной эпохи — это некая калька, некий скол организации производственной. Полк организуется некий завод или фабрика. Сухопутный полк скорее как фабрика, авиаполк как завод. Мы видим специфическую индустриально-технологическую организацию военной структуры. В Европе в эпоху мировых войн первой половины прошлого века мы видели упор на некую технократию, на технократическую организацию (по крайней мере, во время Второй Мировой), а в СССР преобладали пехотные части по ряду причин. Конечно, и ставка на артиллерию была (я сейчас не буду разбирать советскую стратегию) но по причине именно социальной, был сделан упор на пехотные части. Это отображало переходное состояние страны от аграрной к индустриальной. Военная организация была ориентирована на переходное мышление от аграрного к индустриальному обществу. В Западной Европе имела место индустриальная организация, хотя остатки аграрной организации там тоже имелись. Сегодня страны белого пояса и некоторые азиатские страны имеют вооружённые силы, полностью заточенные под индустриальную организацию. Рассмотрим пример индустриальной организации. Я уже приводил в пример авиаполк времен мировой войны. Его структура мало изменилась вплоть до практически настоящего времени. Сейчас авиаполки в РФ ликвидировали, но до конца десятых годов двадцать первого века эта организация еще сохранялась. Авиаполк — крайне немногочисленная, если смотреть с точки зрения боевого состава организация: командир и несколько летчиков ведут бой при помощи нескольких боевых машин. В современном раскладе авиаполк — 24 боевых машины (три эскадрильи по 8). Более ранняя организация содержала порядка 40 боевых машин в авиаполку. Это и является боевой силой полка. Но помимо этого мы видим огромную массу инженерно-технического персонала. В каждой эскадрилье есть техники, причем если во второй мировой войне это был просто один техник, который отвечает за один самолет, то в организации времен конца прошлого века — это техники, которые отвечают за разные направления вооружений: ходовую часть, электронику, навигационное оборудование, оружие и так далее. Ближний тыл авиаполка — это уже небольшой авиаремонтный завод, который есть у каждого полка. Большая часть личного состава полка — это персонал этого авиаремонтного завода. Весьма многочисленный получается авиаполк со своим авиаремонтным заводом, тыловыми службами, которые должны это всё снабжать и обслуживать. К этому еще добавлялся радиотехнический батальон, одно время ещё и целый батальон, который занимался радиоэлектронной борьбой. Ну и батальон аэродромного обслуживания, который занимался разного рода обслуживанием аэродрома, заправкой и т. п. Иногда авиазавод выносили из состава полка/бригады и делали авиазаводом. Такова организация авиационных частей. Авиация — это сложная техника, а труд еще ручной, механизированный, но еще не автоматизированный. Поэтому части нужен завод, гигантская численность рабочей силы, чтобы обеспечить ударную мощь одного полка. Хотя авиаполк был не таким многочисленным, как пехотный полк, но если посчитать состав всей обслуживающей его бригады, то приближался он по составу к пехотному. Авиаполк сам по себе не мог функционировать без нескольких батальонов обслуживания, всё это составляло авиабригаду. Такова специфика организации высокотехнологической военной части индустриальной эпохи. Были и не высокотехнологические части. Во Вторую Мировую важную роль играли танки, хотя все-таки господство в воздухе превалировало. После Второй Мировой Войны интерес у всех к танкам пропал, кроме тех, кто остался мозгами в той мировой войне. Советский Союз считал необходимым иметь 60 тысяч танков, из них сорок тысяч танков держать в Европе. Вся НАТО имела 11 тысяч танков. Они не этими танками собирались воевать, и число этих танков сокращалось. Сейчас уже танков как таковых нет, на их место пришли разные автоматизированные системы. Авиационные, ракетные части в Советском Союзе, то есть всё, что через воздух работало — это были действительно боевые силы, которые можно было в войне применять, скажем, в 80-ые годы. Остальные части (танковые, пехота и прочее), были неприменимы ни в каких боевых действиях, потому что не существовало уже вызовов и не существовало театров, в которых можно было воевать этими частями. Разве что пытаться воевать с Китаем на равных, но тогда получалось, что у Китая этих допотопных ресурсов имеется вчетверо или впятеро больше, так что воевать бы всё равно пришлось не ими. Что, кроме этих самых авиационных сил у Советского Союза было эффективного? Очень любят рекламировать воздушно-десантные войска. Как показал опыт применения десантных войск в условиях реальных боевых действий Второй Мировой, везде их применение кончалось как минимум очень плохо. Во второй половине ХХ века, десантные операции были успешны только в тех случаях, когда десантирование шло на пустое побережье, то есть заранее предполагалось отсутствие противодействия противника. Единственная десантная операция последней трети 20-го века, которая столкнулась с минимальным противодействием, закончилась катастрофой. Я имею в виду десантную операцию Соединенных Штатов на островок Гренада. Это малюсенький островок с 70 тыс. населения, где между собой поругались власти. Премьер ставил на кубу, а вице-премьер ставил на ЦРУ. Премьера по тихому грохнули. Это и стало предлогом для десантной операции США. Подогнали самолеты, скинули пару батальонов парашютистов. Численность парашютистов была сопоставима с численностью населения этого островка, и никто не собирался сопротивляться. Но на этом острове по контракту работала бригада кубинских строителей. Кубинцы, естественно, в армии служат. У них была нормальная, хорошая призывная армия, где обучали боевому применению того оружия, которое было, а не гоняли на картошку. На американцев у них сработал рефлекс: строители мгновенно добежали до каких-то зенитных установок гренадской армии, расчехлили их и хорошо постреляли по десантирующимся американцам. Потери от этой операции были таковы, что основную ударную часть, которая первой десантировалась, американцам пришлось ликвидировать, личный состав там уже некем было комплектовать. Это был крах десанта как самой идеологии, даже если не считать провалы евпаторийских десантов, малые земли и прочее, что было во второй мировой. Десантные войска — это вообще не то, что может быть дееспособно. У СССР были гигантские десантные дивизии. До сих пор у России числится 5 десантных дивизий. Воюют десантники только один день в году, 2-го августа. Но воюют исключительно против местного населения по месту жительства.

  Когда ВДВ попытались применить в Афганистане, пришлось полностью перестраивать структуру частей и соединений. В конечном счете возникли совершенно другие вооруженные силы, под названием силы специального назначения. Эти диверсионные подразделения стали единственными дееспособными сухопутными подразделениями. Американцы пошли по тому же пути — у них есть диверсионные подразделения, которые дееспособны, а остальные просто что-то изображают.

Это уже реальность вчерашнего и позавчерашнего дня. Каковы будут дееспособные подразделения, которые сложатся к устойчивой фазе войны, когда будут отстреляны все старые боевые средства, и начнется война тем, что может реально воевать? Это будет тоже 2 вида частей.

  Во-первых, высокотехнологические части. Если высокотехнологической военной силой в 20-м веке была только авиация, то сейчас это будет автоматическая авиация и наземные силы, но уже организованные именно как высокотехнологические.
Во-вторых — это небольшие диверсионные и антитеррористические подразделения. У них основной ударной силой будет живая сила, укомплектованная весьма и весьма специфическими комплектами оружия, включая портативное ядерное оружие. Эти крайне небольшие по численности и обладающие гигантской ударной мощью диверсионные подразделения будут составлять вторую часть реальной боевой силы. Всё остальное — полицейские части, как в России внутренние войска (но это для терроризирования населения на уровне феодальных образований).

Единство производственного и боевого процесса

 Рассмотрим организацию боевой силы, которая опирается на высокотехнологическое оружие. Я уже говорил, что война ведётся прежде всего кибер-системами. Войну ведут кибер-центры без участия человека, потому что человек не может вмешиваться в оперативное управление. Он может вмешиваться в процесс управления только на стратегическом уровне. Человек нужен будет только как стратег.

  Как будут организованы обслуживание, снабжение и прочая поддержка боевого процесса? Боевой процесс неизбежно оказывается совмещен с производственным процессом. Если в ХХ веке мы видели подразделения для боевого процесса и процесса технического обслуживания (ремонта, регламентных работ и так называемого вторичного производственного процесса), то теперь и первичный производственный процесс оказывается интегрированным в систему боевого применения.

 Производство оружия теперь уже неотделимо от его боевого применения. Раньше это были разные процессы, то сейчас — это один и тот же процесс. Люди, которые осуществляет производство и максимально быструю модернизацию вооружений, опираются на тот боевой опыт, который идет здесь и сейчас. Они должны принимать и реализовывать решения по модернизации вооружение мгновенно. Кто может интегрировать инновационный процесс с процессом боевого применения, тот и имеет перспективу, шансы на победу. Модернизация и производство новых вооружений становится частью боевого цикла. Кто быстрее произвел и пустил в действие новое модернизированное оружие, тот и на коне.

Технологические основы производственно-боевого процесса

 На чем эта технология будет основана? Сейчас происходит переход от автоматизации программирования к автоматизации проектирования микросхем. Процесс проектирования микросхем давно автоматизирован, но вопрос заключается в том, чтобы сам синтез этих микросхем стал автоматическим. Микросхема сегодня становится аналогом программы. Чем дальше, тем больше непосредственно на уровень железа интегрируются алгоритмы и другие управляющие конструкты, которые в эпоху компьютеров реализовывались программным кодом. Теперь эти алгоритмы должны реализовываться непосредственно микросхемой. Раньше те, кто разработал новый процесс, описывали этот процесс алгоритмом, затем отправляли в Бангалуру, где кодинг-манки переводили его в форму программы. Эту программу загружали в процессор, и компьютер её отрабатывал. Это — технология вчерашнего дня. Кодинг-манки работают долго и с ошибками, их присутствие гарантирует сбой цикла. Это поставило на повестку дня автоматизацию синтеза программ. Сегодня тот, кто создал описание нового процесса, запускает его в систему автоматического кодирования, и она его перекодирует в программу. Эти системы написаны на средствах искусственного интеллекта, в терминах описания сред и целей и т. п. Они и генерируют какой-то объектный код, который выражает управляющий алгоритм.

  Это тоже уже — день проходящий. Следующий этап — это когда будет генерироваться не объектный код, а непосредственно аппаратная реализация данного разработанного процесса. Технологический мэйнстрим сегодня — это переход от ориентации на производство универсальных компьютеров и программ к производству микросхем-программ. Каждая программа, каждый управленческий процесс будет реализован на аппаратном уровне. Процесс проектирования микросхем заменяет в сфере производства сложной техники процесс программирования . Мы создаём программу-микросхему под каждый процесс, которым мы должны управлять. Чем дальше, тем быстрее мы должны это делать. Поэтому задача состоит в том, чтобы автоматизировать процесс проектирования таких микросхем.

 Производственный центр будет разрабатывать процессы управления, модернизировать боевые процессы и формировать непосредственно технику и системы управления этой техникой, которая реализует разработанный модернизированный боевой процесс. Следовательно, проектируется боевой процесс в целом , затем проектируется под него техника, затем проектируется под него на аппаратном уровне система управления. Всё это мгновенно реализуется уже автоматическим производством, и прямо с конвейера, из-под 3d принтера или ГПС-ки идет в бой. Это и есть цикл боевого процесса.

 Мы видим, что боевой процесс является калькой производственного процесса. Из него вытекает суть новых экономических отношений . Бизнес эпохи реиндустриализации — это бизнес, основанный на таких производственных циклах. Производственный цикл и боевой цикл — это практически одно и то же. Производственные отношения определяет организация производства, организация частей, организация снабжения, то есть вся военная организация.

Ресурсы для производства новой техники невелики по массе. Это — не массовые ресурсы — некоторое количество композитных материалов, некоторое количество сырья для производства микросхем. Нужны дорогие, но зато в небольшом количестве, редкоземельные металлы. Сами производственные процессы могут быть отнесены к разряду нанотехнологий.

В России ни кто не знает, что такое нанотехнологии. Знают, что есть какие-то графеновые трубки, народ считает нанотехнологиями экономические лампочки. В реальности нанотехнологии — это технологии формирования этих самых микросхем, изделий из композитных и новых материалов. Это требует небольших по объему ресурсов, очень небольших объемов энергии, очень небольшого по объему и размерам производственного оборудования. А вот интеллектуальная составляющая продукта составляет 99 % его добавленной стоимости. В результате производственные базы оказываются очень невелики и включены в систему боевого применения. Производство военной техники, разработка боевого процесса и боевое применение сливаются теперь в один процесс.

В ХХ веке это были различные процессы. Во Второй Мировой с одной стороны была промышленность, с другой стороны — фронт. Одни занимались производством, другие — боевым применением. Эта система осталась в наследство после второй мировой. В США до сих пор есть военно-промышленный комплекс, и есть боевое применение. В России, кроме сталинского ВПК, ничего другого нет. Его периодически пытаются реанимировать, на его базе решается вопрос, есть ли жизнь после смерти. Этим сейчас занят товарищ Рогозин. После смерти гальванизировать можно, но жить это не будет. Там где мы видим реальные процессы боевого применения, например в Израиле, уже соединяют боевую и производственную составляющие, но и они пока в начале этого пути. У Израиля сейчас единственная постоянно воюющая армия, поэтому им это приходится делать. Они это делают интуитивно, еще не отрефлексировав. Стратегического мышления там тоже не везде хватает, но процессы уже идут в том направлении, которое мы предвидим.

 Военная каста

 Кто же способен вести современную войну? Разумеется, военные. В эпоху массовых армий понимание, кто может быть военным, в значительной мере стёрлось. Сегодня война — дело небольших силовых организаций, и в этих организациях лишним людям места нет. В СССР было огромное количество военных институтов, которые на самом деле были инженерными ВУЗами. Большая часть учреждений высшего образования министерства обороны были не военными, а инженерными вузами. Там каким-то образом изображалось что-то, относящееся к военному делу — допотопная шагистика, какие-то военные приемы, но по сути это были инженерные вузы. Оттуда выходили ребятки с высшим инженерным, им вешали среднее военное. Что такое среднее военное образование? Пацанчик, который умеет быть командиром. Из ребят, которые выходили из этих училищ, получались по большей части такие командиры, как из меня балерина. Лохи лохами, вежливо говоря. Им вешались погончики. Отличить по мундиру, где лоховатый инженер, а где правильный военный, было невозможно. Даже на уровне отдела кадров это была не до конца отличимая процедура. Касты военных командиров не было. Пытались сделать какие-то элитарные войска, например ВДВ. Там пытались применять украденные из американской кастовой армии методы накачки боевого духа. Но реально это были просто-напросто колхозники, которых научили играть в Зарницу. Колхозники — это в лучшем случае. Самые лучшие десантники были как раз из колхозников. То, что было из городов — это было… ну, махновская армия была лучше. Если хотите посмотреть, что из себя представляют советские-постсоветские десантные войска — прогуляйтесь по Москве второго-третьего августа.

 Внутри ГРУ была попытка выстраивания военной касты. Были правила, которые действительно должны быть у военных. Были боеспособные подразделения, которые были способны осуществлять реальные боевые операции. Были пацанчики, которые понимали, что надо делать, как надо делать. Это были реальные военные, которые представляли собой военную касту.

Проблема СССР заключалась в том, что отсутствие реального кастового воспитания было не только на уровне низовки. Оно было и на уровне командования. Личный состав скажем генштаба, служб министерство обороны — это больше похожее на гражданские учреждения чем на то, что из тебя должны представлять военные структуры. Всё это — результат естественного разложения армии, которая не соответствовала по своей организации реальной структуре вызовов, технологий, и вообще реальному образу жизни, который сложился. Она превратилась в нечто, ставшее имитацией армии. Дошло до того, что система ПВО вела какого-то пацанчика на любительском аэропланичке от самой границы, и никто не дал приказ его сбить только потому, что в это время был главнокомандующий на даче. Как будто на даче у главнокомандующего нет спецсвязи… Вдруг выяснилось, что в этой огромной неповоротливой армии никто на себя не берет никакой власти и ответственности. После этого стало ясно, что такая армия просто не нужна. Даже самые лучшие советские генералы, которых я знавал (скажем, генерал Варенников, который обладал исключительной для этой среды способностью командовать, брать на себя ответственность), даже они в сложных ситуациях не были готовы идти на риск переламывания ситуации, как показала история августа 1991-м года.

Для новых военных структур будет очень важным провести правильное разделение между инженерно-техническим персоналом и военными, которые занимаются стратегией и боевым применением. Очень важно понять, что у инженера погон быть не должно .

В военно-промышленном комплексе СССР у всех генеральных конструкторов были погоны таких размеров, что когда приходил представитель заказчика, ему можно было этим погоном глотку заткнуть. В Генштабе понимали, какое нужно вооружение. Но приезжает на соответствующую фирму представитель Генштаба и начинает объяснять, что ему надо. Генеральный конструктор говорит «нет, тебе надо вот это». А как я буду спорить с генеральным конструктором, когда я полковник, а он генерал-полковник? В результате качество вооружения катилось по наклонной. Часто делали вещи хорошие, но не те, которые нужны. Когда началось реальное боевое применение в 90-е годы, пришлось всю эту советскую технику в лучшем случае модернизировать. Какую не модернизировали — всю списали.

Военную касту и инженерный персонал необходимо четко разделить. В маленьких консорциях кажется, что всё можно делать по-дружески. Но если не разделить, лезут проблемы. Инженерно-технический персонал должен заниматься своим делом и не влезать в вопросы боевого применения . Здесь важен совершенно другой подход, важна воля. А воля — это интуитивное знание, что надо делать.

 Абсолютная уверенность в своей интуиции и готовность рисковать, готовность продавливать свое решение — то, что необходимо для военной касты. Ребята, которые рискуют по-настоящему, управляют рисками, играют в риски — это военные. Остальные — не военные. Если этого не понять, будет тот же крах, что у СССР и у советской армии.

База и элиты

Важнейшим вопросом для постиндустриальной боевой части оказывается вопрос базирования.

Допустим, ты сделал такую систему, где-то в подвальчике установил производственные мощности, посадил группу пацанчиков, которые грамотно синтезируют боевые процессы, организуют проектирование, выдают на гора боевую технику. Дальше ты начинаешь применять эту боевую технику. Вскоре тебя вычислили, пришел лесник — всех разогнал. Поскольку будут уже не шутки, лесник не будет разгонять, а просто всех покоцает.

Главный вопрос в данном случае — вопрос скрытности базирования, а это уже вопрос непростой. Решить вопрос скрытности можно, но нельзя его решить абсолютно. Поэтому встает вопрос обороны. Значит, выжить может только база, которая обладает критической массой, необходимой для самообороны , для выживания. Она, конечно, не так грандиозно и монстроподобна, как, скажем, авиабаза двадцатого века, но и маленькие террористические группы крайне уязвимы. Где-то посередине этого лежит некая устойчивая военная организация, устойчивая военная база.

Этот критический масштаб очень быстро определится (остальные не выживут), а дальше мы увидим конкуренцию таких военных баз. Некоторые сложатся на базе старых военных структур, некоторые — на базе частных армий, некоторые с нуля будут организованы, но мы увидим эволюционный процесс. В процессе самой войны пойдут процессы зарождения, складывания, формирования, выживания таких военных баз. Мы увидим естественный отбор военных баз, боевую конкуренцию. На этом этапе мы увидим войну всех против всех. Как будет выглядеть ситуация с точки зрения мирного обывателя? Я обращусь к трудам Аси Кашаповой, пишущей под псевдонимом «Беркем аль Атоми», над которой я периодически прикалываюсь на семинарах, но, тем не менее, всем рекомендую её почитать. При том, что там чисто женский взгляд, определенные вещи она просекает правильно. Она смотрит с точки зрения человека гражданского, но о некоторых моментах дестабилизации она правильно написала, ибо обобщала реальный опыт своего детства радостных 90-х. Например, что основная опасность будет от милиции, что населению нужно в первые часы успеть зачистить милицию. Чем раньше зачистишь милицию, тем больше народу выживет. Остатки военных старых времен организуют какую-то гражданскую власть. Для войны такие «военные» как раз не нужны, но они пригодятся для организации гражданской жизни. Ментов отстреляют, мир, в котором возможно выживание, будут поддерживать в рамках населенных пунктов. Так и возникнет муниципально-феодальная организация. В описаниях Аси Кашаповой сделан ряд чисто женских ошибок. Для нее обороняемая база — это средство защиты, средство выживания. Женщина в основном ориентирована на выживание, все ресурсы — на выживание. Отсюда женская ревность в семье, которая нацелена на то чтобы к себе тянуть все ресурсы, чтобы они из семьи не уходили. Если есть шлюха на стороне, то она видит, что из семьи будут уходить ресурсы. Тогда женщина (необязательно это жена, может быть и теща, мамаша) неизбежно начинает скандал по поводу того, что вот тянут из семьи ресурсы, а она этого не может допустить. Это чисто женский подход к делу. Есть еще мужской подход к делу. Для мужика база нужна, чтобы быть опорой операций. Мужской подход агрессивен, если смотреть с точки зрения чисто тактической, а при стратегическом мышлении он экспансивен. Мужчине база нужна для того, чтобы оказывать силовое воздействие на окружающую среду. Мужчина готов, конечно, думать о вопросах безопасности, но вопросы безопасности для него важны только как вопросы обеспечения экспансии, экспансивных действий. Это и есть представление о жизни настоящих, правильных военных. Правильный военный смотрит на всё с точки зрения не обороны, а экспансии. Оборона — лишь необходимая составляющая, но любой военный понимает, что оборона не может быть абсолютной. Выиграть ты можешь, только уничтожив противника. Если ты не уничтожить противника, то как бы ты не выстроил оборону, не обложился бы, как Ася Кашапова, минами, или не поставил какие-то средства ПВО — это не работает. Неуязвимых баз нет.

  Во все времена военные выбирали, конечно, такие места для базирования, которые обеспечивают наилучшую защиту. До появления пушек это были замки, бурги на господствующих высотках, которые сложно штурмовать и легко отбивать штурмующих. В те времена занимали наиболее выгодное стратегическое положение и держали его. Позже выбирали наилучшие места для линейной обороны, их укрепляли, строили укрепрайоны (к примеру, линия Мажино, линия Маннергейма, линия Карбышева). Это тоже работало или нет — в зависимости от ситуации. В новой Мировой Войне речь пойдет о том, чтобы обеспечить базирование боевых систем в местах, где они наименее уязвимы, где их тяжелее всего выявить и достать. Это — первая часть проблемы базирования.

Вторая часть — это организация самой обороны, то есть формирование таких средств обороны, которые очень сильно затрудняют, делают почти невозможным добраться до тушки, которая все это дело крутит. Чтобы не достали глубинной бомбой, например. Вопрос подземного базирования сейчас разрабатывается. Мы разбираем его на наших стратегических играх.

Защита имеет смысл, когда ты защищаешь свою производственную систему, живую силу, которая там сидит. Но если ты сделал такую систему, как Ася Кашапова, чтобы квартирку прикрыть — это за пределами мышления военных. Для того, чтобы обеспечить наступательные ударные действия, это, конечно, будет делаться. В результате появятся места, зоны, очень ограниченные зоны, которые для ударных средств противника значительно менее уязвимы, точно так же, как была крепость в эпоху аграрной цивилизации, эпоху аграрных войн. В этой крепости нормально сидел гарнизон, который ее держал, но когда возникала какая-то существенное проблема, то приходилось всему населению бежать под защиту этой крепости. Кого туда брали? Того, кто с точки зрения ресурсов был хозяину нужен — его могли в донжоне спрятать. Кто был не нужен — всякие пейзане — они в лучшем случаи использовались для защиты стен и жили у внешних стен в земляночках. Большая часть, которая оставалась вне стен крепости, вынуждена была вокруг крепости строить какие-то валы и защищаться самим. Они же и становились первыми жертвами.

Крепость — это место, где сохраняется элита . Мы увидим повторение хорошо знакомого на новом, более высоком уровне. Будут места, которые будут защищены настолько хорошо, что элита может себе позволить там пристроиться. Но кто будет элитой в этих военных условиях? Те, кого туда возьмут — те и будут элитой. Остальные будут мясом, вне зависимости от того, числили ли они себя элитой при прошлом режиме.

Помещики, буржуа, офицеры считали себя элитой при царском режиме. Они стали мясом для резни, как только началась гражданская война. Какой-нибудь Махно смотрит: сидит какой-то старичок в помещичьем доме, имущества много. Имущество забрать, старичка — закопать. То, что было элитой при предыдущем режиме, неизбежно идет на слив, если не успевает заранее вписаться в эти новые консорции, которые будут обладать реальными средствами защиты.

 Тактика и стратегия

Средства защиты и средства нападения совпадают. К примеру, против самолета существует ракетные средства ПВО. Это — военные средства пятидесятилетней давности. В новой войне они не нужны, потому ракеты слишком дороги, а беспилотников много, и они дешёвые . Обеспечить ПВО против беспилотника может только беспилотник.

Война реально будет идти между базами, потому что относительно остальных это будет не война, а бойня. Базы будут выставлять рои АБПЛА, артиллерийские роботы и обрабатывать ту или иную территорию в порядке воспитательных мероприятий. Если есть какая-то боевая техника на той территории, то за денёк-два она зачищается, после чего осуществляется терроризирование соответствующего феодального образования, пока оно не осознает, что база — его хозяин. Мирное население, феодальные образования становятся ресурсом, над которым путем терроризирования базы устанавливают контроль. Дальше возникает ситуация, когда между этими базами начинается конкурентная война, конкурентная склока. Везде она будет идти в виде воздушных сражений АБПЛА, и задача воздушного сражения будет заключаться в том, чтобы создать условия для нанесения удара по самой базе. С воздуха вряд ли можно уничтожить грамотно организованную базу: если она достаточно хорошо заглублена, она и против ядерного взрыва устоит. Базы будут воздушными сражениями готовить условия для проведения операции диверсионных подразделений по зачистке враждебной базы. Главная цель — добраться до тушек, до живой силы противника. Окошечко для успешной силовой диверсии возможно только в условиях сбоя боевого цикла противника. База, которая выиграет эту войну и сорвет управленческий цикл соперника, создает то небольшое временное окошко, когда при хорошем темпе операции есть шанс диверсионной операцией уничтожить базу противника. Это то, что можно сейчас, когда это еще не началось, говорить о стратегии, о тактике боевого применения, о тактике боевого соперничества. Солидные сочинения о стратегии и тактики возникают не до войны, а после. Задача военной науки заключается в том, чтобы обобщить опыт. В наше время, учитывая скорость развития событий, военная наука становится в таком виде не нужна, ибо обобщенный опыт устаревает еще до того, как его обобщили. Конечно, реальный опыт боевого применения этой войны будет после войны обобщен и описан. Сейчас я не могу сказать, какие будут нюансы. Те или иные нюансы возможны, их тоже нужно просчитывать. Но эти нюансы, выявятся именно в процессе боевого применения. Тот, кто будет обладать способностью быстрого анализа, собственного и чужого опыта боевого применения, к вычленению из него главного, к быстрой модернизации боевых процессов и технического обеспечения, тот и выигрывает. Всё это относится к сфере тактики: есть военные базы, есть военно-технические комплексы, на которых они базируются и которые они так или иначе с каждым циклом воспроизводят на неком модернизированном уровне. Между ними идёт боевая конкуренция. Если прямой боевой конкуренции нет, то задача сводится к обеспечению своего господства над округой путём терроризирования населения, феодальных образований, феодальных властей, их подчинению своей воле. На уровне тактики достаточно быстро станет ясно, что две базы имеют вполне серьёзные шансы замочить одну, а три — тем более. Встанет вопрос выстраивания неких коалиций. В лучшем положении окажутся базы, которые для своих конкурентов окажутся в пределах затрудненной досягаемости — например, на океанских островах. Расстояние будет играть в их пользу. Расстояние является не абсолютным, а относительным преимуществом, но которое при грамотном подходе может превратиться и в абсолютное. Те, кто будут базироваться на океанских островах или внутри Хартленда, будут иметь преимущества неуязвимости, но с точки зрения контроля ресурсов они не будут иметь преимущество: в таких местах с ресурсами плохо. Есть, конечно, острова, на которых хорошо с ресурсами. В сибирской тайге тоже есть места, которые очень хороши для организации такой базы, но ресурсы там откуда брать? Если заранее об этом подумать, можно хорошо развернуться. Потенциальных ресурсов там есть достаточно много, просто не хватает людей и производственных структур. В этом случае придется уже организовать более широкие производственные процессы, поставляющие те ресурсы, из которых формируется боевая система. Вообще говоря, эти проблемы решаемы во всех местах, и на севере, и на юге, и в глубине континента, и на островах. Даже можно пытаться и города защищать. Возможны разные расклады. Подробности мы будем пытаться анализировать на наших стратегических играх. Для каждой такой базы очень важны вопросы снабжения. А оно будет идти воздухом. Всё происходит в воздухе. Сегодня мы уже ушли от классического геополитического расклада на талласократию и теллурократию, когда противостояли те, кто ориентируется на морские военные торговые технологии и те, кто ориентируется на сухопутные производственные и военные технологии. Теория адмирала Мэхена и Мэккиндера постулировала, что теллурократия держит Хартленд а талассократия держит острова, базируется на островах. Между ними есть некий Римлэнд за который они воюют, то есть прибрежная зона от моря в глубину, доступную для операций морской силы. Вся история с точки зрения геополитики это конкуренция этих двух сил.

Теперь на место этих двух сил становится новая тотальная сила, которая будет контролировать ход истории — АЭРОКРАТИЯ. Она и станет господствующей силой постиндустриальной эпохи.

ЛЕКЦИЯ 6: ВОЙНА КИБЕРЦЕНТРОВ

Мы сейчас переходим к фазе ре-индустриализации, пиар уходит в инфраструктуру. Сейчас мне придется посмотреть на вещи более широко, и вследствие этого сказать вещь крайней парадоксальную. До сих пор все так называемые социологи утверждали, что мы входим в информационное общество, и господствующим классом этого общества будут те, кто управляет информационными потоками, ведут информационные войны. Нам рассказывали, что нетократия, корпоратократия, постиндустриальные производители будут заниматься информационными войнами и информационным производством. К сожалению, это — всего лишь некритическое пролонгирование современных тенденций. Информация стала базовым ресурсом не в XXI веке, а в XX. В конце 70-х годов прошлого века информационное общество дошло до стадии кибернетической цивилизации. Этот переходный процесс уже сейчас закончился. До сих пор активно шли информационные войны. У кого была лучше информационная технология, пиарная технология, технология логистического управления, организационная технология, в общем, все эти информационные технологии, тот и выигрывал все эти неявные сражения. Всё происходило под ковром. Мы видели только верхушку айсберга. Мы видели эпоху информационных войн. Нельзя сказать, что СССР стал жертвой информационной войны, он-то как раз стал жертвой процессов внутренних, а не внешних. А вот Югославию погромили красиво и у всех на глазах при помощи информационных войн. Каддафи и прочие герои проиграли именно информационные войны.

Сейчас уровень владения информационными технологиями везде выравнивается. Поэтому преимущество в этой информационной технологии исчезает. Информационные технологии уходят в инфраструктуру . В ближайшее 12-летие основные деньги будут делаться не на информационных технологиях, и основные военные успехи будут тоже не в сфере информационных войн. Социологи за будущее выдают прошлое, а точнее — настоящее, которое с непередаваемой быстротой становится прошлым.

 В реальности мы живем не в информационной цивилизации, мы входим в постинформационную фазу. На каких процессах, на каких ценностях, на каких ресурсах будет выстраиваться новая цивилизация? На каких технологиях будут делаться деньги, на каких технологиях будет строиться война, на каких технологиях и ресурсах будет строиться власть? Это — ключевой вопрос современной социологии и политологи. Но академическая наука способна лишь до блевоты пережевывать объедки практиков полувековой давности.

 

Кибервойна: предыстория

 Мы входим в эпоху кибер-войны. Основной вопрос — что же такое кибер-операция, гражданская или военная?

  Вопрос этот возник не сегодня. На уровне фундаментальной науки он обсасывался давно. Кибернетика, не как наука, а как мем массовой культуры (если иметь в виду что сам термин стал популярен с появлением известной книжки Н. Винера) возникла в недрах военного ведомства. Книжка Винера обобщала его опыт работы на Пентагон во время Второй Мировой и после, то есть 70 лет назад. Этот 70-летний давности опыт Винер и обобщил книжкой «Кибернетика». По большинству своих представлений о реальности она уже давно устарела, потому что это была не столько теоретическая книжка, сколько манифест массовой культуры. Точнее даже не массовой, а просто культуры, ибо книжка сия — скорее культурный объект, чем научный.

Книга Винера задала определенную идеологию, определенный образ мыслей. Все 60-е годы прошли под лозунгом развития кибернетики. Никто тогда особо не понимал тему, обсасывали управление, процессы, как что-то оптимизировать. В американском военном ведомстве все понимали, что это важно, что надо внедрять управленческую технику. Возникла фирма IBM — филиал военного ведомства — которая 70 лет занимается пристройкой на гражданке результатов военных исследований, как позже и филиал IBM, фирма Microsoft, филиал АНБ фирма Google или филиал ФБР Facebook. Понимание технической стороны дела было абсолютное. Но не было ясного понимания, к чему приведет внедрение всего этого счастья, к чему приведет вызванная этим перестройка общества. Но в 70-е годы прошлого века в России возникла концепция современного процесса управления, и соответственно современной войны. Она была основана на двух вещах. С одной стороны, есть машины, в перспективе — роботы, которые решают все эти вопросы. Роботов тогда еще не было, поскольку не была создана эффективная элементная база. Но уже на той элементной базе создавались машины и вставал вопрос — как же они будут управлять ситуацией? Вся эта дурацкая концепция АСУ в стиле Побиска, строилась в расчёте на то, чтобы взять весь тот бардак, который есть в сфере управления, и все разом переведет на язык программирования, в результате получится АСУ.

В реальности же внедрение автоматизированного управления , я уже не говорю про автоматическое, требовало изменить характер бизнес-процессов , или, как тогда говорили, производственных процессов. Фундаментально менялось положение человека в управлении. Человек не способен сопровождать и обеспечивать процесс принятия решений в реальном времени. Становилось ясно, что меняется характер процесса управления, и характер процесса планирования, перехода к действию.

Эти вопросы поставил перед собой и активно исследовал профессор В.И.Варшавский. Я рекомендую для прочтения популярную книжку В.И.Варшавского и Д.А.Поспелова «Оркестр играет без дирижёра», отражающую их взгляды на вещи 70-х годов прошлого века. Авторы описывают ситуации и подходы, в рамках которых автоматика самоорганизуется.

 В центре исследований В.И.Варшавского находился процесс самоорганизации автоматики. Рядом с ним во весь рост вставал главный вопрос — где тут место человека? Во что превращается управленческий цикл, точнее сам бизнес-процесс, военный процесс, производственный процесс? Во что превращается процесс в мире, где автоматика нашла свое место?

Варшавский тогда никак не мог это всё вписать в те государственные программы, которые были в СССР. Маразма в СССР хватало. Глушкову нужно было внедрять американскую технику под АСУ, которые просто отражали советский бардак, который уже был, и не пытались ничего перестроить. В гражданский сектор было не вписаться, в Госплане к тому времени господствовал маразм в чистом виде. Косыгин уже был при смерти, и ни о каких нововведениях не мечтал. Варшавскому стало ясно, что если он и может где-то это внедрить, то только в военном ведомстве, и он стал разрабатывать концепцию современной войны. Дальше я расскажу, что из этого получилось.

 «Красная звезда»

 В основе теории войны В.И.Варшавского стоит так называемый пятичленный киберцикл Варшавского, который получил тогда кодовое название «Красная звезда». Графическое изображение процесса выглядело как пятиугольник, где есть некоторые дополнительные внутренние связи, там возникает некая пентаграмма. Это чисто графическое представление стало символом и дало рабочее имя процессу. На Западе военное искусство предусматривает с одной стороны тактику (непосредственно бой в составе частей и соединений), а с другой — стратегию (общее управление театром военных действий). В советской военной школе есть еще третья составляющая — так называемое оперативное искусство. Тактика — это управление, описание процессов боя частей. Стратегия — это управление всем театром военных действий. Оперативное искусство описывает управление на уровне конкретной операции. Корпус, несколько корпусов, армия, группа армий, которая называлась фронтом — уровень оперативного искусства. Эта схема возникла на опыте первой мировой войны, она была достаточно хорошо Шапошниковым развита. Для формального описания операции Варшавский и разработал этот самый цикл. Он начинался с некого сбора информации, и были прописаны, формализованы процессы сбора информации. Следующий этап — это выстраивание контекста, контекстуализация этих данных, анализ, осознание. То есть выстраивался образ войны, образ театра военных действий, образ оперативной обстановки на том уровне, на котором разрабатывается план. Формирование образа оперативной обстановки было очень важно. Здесь формировалась диалектическое единство, взаимодействие между образом, идеей театра военных действий, и, с другой стороны, самим театром военных действий. Соответственно, через процесс этого сбора информации и оперативного установления адекватности, между ними поддерживалось диалектическое единство, но при этом они оставались некими противоположностями друг друга. На базе этого концепта, контекста осуществлялся процесс планирования. Как? Допустим, есть некая достаточно сложная формальная модель театра военных действий. При помощи эвристик она оптимизировалась, и находились какие-то фундаментальные ходы, которые и составляли военный план. На базе этого плана и принималось решение. Роль человека была важна на втором этапе, где формировался образ театра военных действий, и на четвертом этапе, когда принималось решение. Пятый этап — это исполнение решений. В процессе исполнения решений возникала новая информация. Это возвращает нас опять на первый этап; приходит информация, и этот цикл повторяется снова и снова. Происходило развертывание цикла по «красной звезде», возникала некая спираль, которая приводила в несколько итераций к решению боевой задачи. Что здесь было нового, по сравнению с процессами управления во Второй Мировой? Во Вторую Мировую эти процессы были очень медленными, они не были автоматизированы. Всё делалось, грубо говоря, вручную: отработала разведка, сводные отделы сводят данные разведки, занимаются критикой, проверкой, как таковое формирование образа театра военных действий не происходит, возникает какой-то прото-образ, разрабатывается военный план без особого учета того, что делает противник. Иногда возникает какой-то действительно гениальный полководец, который чисто на интуитивном уровне просекает, а какой будет план у его противника. Поскольку уже есть опыт войны с этим противником, и он для себя, на уровне интуиции, сформировал, что будет делать тот главнокомандующий. Как Сталин умел интуитивно предсказать, что будет делать с той стороны немецкий фельдмаршал. Благодаря этому он срывает план, и идет выигрыш. Это всё было очень долго. Военный план был продуктом нескольких месяцев, его реализация — практически весь военный сезон. Чтобы пройти 5 циклов, надо пройти 5 лет. Так разворачивалась война в середине прошлого века. Автоматизация резко ускорила этот процесс. Но количественный рост всегда означает качественный переход. В 70-е стало ясно, что если планирование раньше требовало нескольких месяцев, то теперь недели, даже дни — была бы информация нормальная. Разведка уже стала электронной, а не войсковой, и на порядок быстрее стала работать. Дальше идет анализ данных электронной разведки, выстраивание контекст-плана, контекст-образа, театра военных действий, и дальше уже можно переходить к планированию. Тот, кто способен быстрее осуществить этот процесс, то есть у кого цикл «Красная звезда» был короче по времени, тот и выигрывал. У кого один виток этой спирали занимает меньше времени, тот успевает все время сорвать планы своего соперника. Если ты провернул один цикл быстро, и уже начал формировать другой, то получается, что противник вначале отстает на уровне формирования плана. На следующем витке он отстает на этапе исполнения плана: когда ты уже приступил к исполнению, у него еще бездействие. Когда он уже начинает собирать информацию о той катастрофе, которая стала следствием удара и его бездействия, ты уже за это время еще раз обернулся и пускаешь в действие план добивания. Речь шла о том, что ускорение процессов позволит окончательно разгромить противника. Это не нашло достаточно понимания в советских военных кругах, это оказалось слишком сложным для тогдашнего военного советского руководства. Единственное, что заставляло их хоть немного к этому прислушиваться, это доклады разведки, что американцы разрабатывают кибер-войну, у них все этим занимаются. Поэтому признавали, что типа и нам бы надо эту кибервойну, где-нибудь в XXIII веке там…Делайте, ладно, может пригодиться. Вот такая была позиция. К концу 70-х возникла необходимость в военной реформе, и если бы эта военная реформа была проведена, то СССР получил бы в начале информационной эпохи современную, мощную кибер-армию, которая была бы не просто непобедимой, но и способной решать любые задачи. Такая армия решила бы афганский вопрос за пару месяцев. Любые другие вопросы, которые возникали бы, она бы быстро решала скоростными кибер-операциями. Поскольку СССР такой армии не создал в связи с неповоротливостью политической и административной системы, афганская война показала неэффективность его военной организации, что сделало неизбежным распад также и гражданских структур.

 Цикл Бойда

 В США понимание необходимости построения автоматизированной армии в 80-е годы уже было. Потом произошел известный крах СССР. Произошел он без всякой войны. В процессе этого краха достаточно постаревшие сотрудники Варшавского начали разбегаться. Интересовал их прежде всего Бостон, Массачусетский технологический институт. Уж очень хотелось там получить кафедру. И вот один из ближайших сотрудников Варшавского оказывается в 1990-м году в Бостоне. Поскольку ему нужно каким-то образом продвинуться и делать карьеру — человек уже немолодой, кафедра или сейчас, или никогда — он решил эту самую «красную звезду» продать Пентагону, и сделать себе на этом карьеру. Он очень быстро нашел заинтересованных подельщиков в МТИ, у которых были те же самые соображения. На этом он хорошо вписался в профессорскую тусовку, умевшую разрабатывать золотую пентагоновскиую жилу. Они и продали Пентагону концепцию кибервойны. Пентагон оказался крайне восприимчив к этому потому, что там сами эти идеи кибер-управления просто витали в воздухе со времен Второй Мировой войны. Все понимали, что информационная эпоха уже началась, информационные войны уже шли, и нужна была реальная технология. Там сразу поняли, что предлагается, наконец, та самая технология. Но Р. продал эту технологию не в чистом виде, а с некоторой адаптацией к американской ментальности. Он в неё включил только то, что посчитал для американцев понятным. Если бы он стал им предлагать то, что смотрелось бы слишком заумно, его могли отодвинуть. А он очень хорошо помнил, как настрадался его шеф от тупости советских вояк.

Так возникла «новая» теория военного киберцикла, из которой был выброшен главный базовый процесс — диалектический процесс формирования образа операционного театра. Это оказалось легче, чем объяснять американским военным, что такое формирование образа операционного театра. К тому же, описание этого процесса было сформулировано исключительно в терминах диалектического материализма, а продавать американцам диалектический материализм в 91-м году казалось не слишком перспективным делом. Переформулировать теорию в более близких покупателю терминах оказалось на порядок сложен, чем просто выкинуть этот этап.

Так возник так называемый квартет. Первый этап — сбор информации. Второй этап — ориентация, от сбора информации сразу же переходим к планированию. Формирование планов, потом некая оценка этих планов. Затем — этап оптимизации, где применялись многочисленные эвристики, все разработки Ботвинника и других школ. Дальше этап решения, и дальше этап действия.

 Это — интересное отличие американской концепции от исходной. Потому что в советской терминологии это этап исполнения , а в американской — этап действия. В чем разница — в том, что в советском подходе принимают решения одни, а исполняют другие, а в американском принимают решения и действуют одни и те же люди. Это очень существенно.

Так возникла новая технология войны. Её Пентагон очень грамотно внедрил в военную среду, в лучших традициях эпохи пиарных технологий. Представьте: военная каста очень замкнута, люди достаточно консервативны, и вдруг их начинают донимать математической теорией, достаточно глубокой, абсолютно новой, требующей нового мышления. Даже если бы к ним пришли их командиры, то их бы послушали кисло, и вежливо забыли. Поэтому важно было грамотно отпиарить, грамотно внедрить. Это то, что в СССР никогда не умели — объяснить новые идеи собственно военной касте. Была проведена мощнейшая PR-кампания. Её поручили самому харизматичной из пиар-фигур Пентагона. Это суперпиарщик был отставным летчиком, героем то ли Второй Мировой, то ли Корейской войны. Действительно героический летчик с хорошим именем, с очень хорошо подвешенным языком. Он начал пропагандировать этот цикл. Звали его Джон Бойд. За несколько лет он прочел 1500 лекций, или, как это в США называется, презентаций. Этим он довел практически чуть ли не до каждого лейтенанта новую идеологию.

Так возникла в 90-е годы совершенно новая военная технология, новое поколение, новый военный уклад. Изменились мозги американской военной касты. На этой базе стала сразу же очень быстро меняться сама военная организация. Стал меняться сам ход ведения войн, они стали чисто информационными, чисто кибер-войнами. Весь этот квартет, урезанная «Красная звезда», получил название цикла Бойда. Была поставлена задача максимального ускорения, оптимизации цикла Бойда. В результате американская армия стала непобедимой, и получила возможность малыми средствами решать большие стратегические задачи именно за счет того, что цикл Бойда, цикл принятия решений у них стал в несколько раз короче, чем в любой армии, построенной на представлениях, оставшихся от Второй Мировой. Мир поменялся. Возникла непобедимая американская армия, основанная на цикле Бойда.

 Кибер-центр в военном и гражданском применении

 Киберцентр, автоматизированная система принятия решений — то, на чём строится современная военная технология. У кого нет этого кибер-центра — тому в современном мире делать нечего. В русскоязычной среде сейчас не очень хорошо понимают, что такое кибер-центр. Кроме киберсина, который был у Сальвадора Альенды в 70-е годы и затем его автором, Стаффордом Биром, был очень хорошо разрекламирован, о других кибер-центрах никто не знает. Литературы не было. Но кибер-центры, центры поддержки принятия решений сегодня уже созданы везде. Они являются главным инструментом ведения войны. Без них вся та военная техника, которая есть у современных армий, бессмысленна. Самое важное в теории и практике современного боевого применения это — скорость и адекватность, повышение скорости и адекватности. Только цикл Бойда, этот информационный кибер-квартет, сегодня обеспечивает успешное применение всех военных средств. Всё остальное — уже гробы поваплённые. Остальное — не армии, а массы для истребления.

Конкуренция сегодня идёт в сфере повышения адекватности и скорости работы киберцентров. Если вернуться от цикла Бойда к циклу Варшавского, восстановить его в исходном виде, то по времени он будет мало отличаться от цикла Бойда, но по уровню адекватности управления он его превзойдёт многократно за счет возникновения этой самой диалектической связки между театром военных действий и его образом, через который и осуществляется управление глобальное — не на уровне решений, алгоритмов действий, как в цикле Бойда, а на уровне более охватывающих процедур. Там можно применять любимые процедуры Варшавского и Розенблюма — логическое программирование. И все связанные с этим эвристики, основанные не на алгоритмах, а на формировании выводов в информационной среде. Это — более мощная технология, она была до цикла Бойда редуцирована, чтобы появилась возможность продать её американцам с их алгоритмическим мышлением. Но, в то же время, сам Варшавский уехал в Израиль. Что он там делал, уже не столь известно. В отличие от американцев, израильтяне не проводят пиар-кампании по поводу характера своей военной тактики и стратегии. Они предпочитают обсуждать это в очень узком кругу. Поэтому не очень понятно, в какой мере и что там было внедрено. Либо там была внедрена «Красная звезда», либо там внедрено уже её дальнейшее развитие.

В 80-е у нас было довольно широкое обсуждение, дискуссия по поводу того, что «Красной звезды» не достаточно, что необходимо её замыкание каким-то процессом супервизинга, то есть более широким стратегическим видением. Предполагалось «КЗ» дополнить эпициклом повышения адаптации образа ТВД. Эпицикл повышал адекватность за счет стратегического супервизинга, не увеличивая время процесса в силу распараллеливания. Было это там внедрено или нет, я сказать не могу, потому что информации просто нет, кроме информации, что Варшавский последние 10 лет жил в Израиле. По характеру боевого применения, по структуре тех боевых средств, которые сейчас израильская армия заказывает, делает, внедряет, становится ясно, что там всё ориентировано на кибер-войну, что строится кибер-армия в абсолютно чистом виде. Есть полицейские силы, конечно, но армия воюет, во-первых, роботами, во-вторых, она воюет на максимально ускоренных циклах: она в любом бое с противником успевает осуществить боевой цикл еще на том этапе, когда тот только-только осуществил планирование и начинает переходить к реализации. Если там внедрён не просто цикл Варшавского, но «Красная звезда» с супервизингом, то в этом случае можно утверждать что на сегодня израильская армия — самая сильная в мире. Если там внедрён только цикл «Красная звезда», то это вторая армия в мире. Сегодня между собой уже воюют эти кибер-центры, кибер-системы, в которых реализовано единство вооружений, структуры, военно-технической стороны и военно-организационной стороны. Эти технические средства можно применять только в рамках этого цикла. Если у тебя есть роботы — это ускоряет процесс сбора информации, процесс реального времени боя в несколько раз. Если при этом решение принимает некий уважаемый генерал, который принимает его со скоростью, которая на порядки ниже, чем его могла бы принять ЭВМ, то получается, что сидит такой тормоз, и пока он размышляет — его грохнули. Поэтому уважаемого генерала приходится из этого самого цикла выводить. Единственное куда его можно перевести — это на уровень целеполагания, где он задает цели, или на уровень супервизинга, где он своим военным опытом и своей интуицией способен вносить какие-то изменения, уточнения в саму модель реальности, на основе которой действует кибер-центр. Сегодня задача любой войны в американской стратегии и тактике формулируется как задача максимального ускорения кибер-цикла, и за счет этого — разгром противника. Ты успеваешь сделать больше операций, больше витков спирали, чем он, за одно и то же время. Пока пытается нанести тебе один удар, ты ему нанес четыре. И он упал. С другой стороны, идеальна ли эта спираль? Для спирали, основанной на «Красной звезде», в 80-е годы стало ясно, что она будет не идеальна, не обязательно идет по идеальной траектории, если её не корректировать. Отсюда и возник этот самый эпицикл супервизинга, который тоже в реальном времени должен управлять оптимальностью траектории.

Автоматизированные, а в перспективе автоматические системы управления войной являются на сегодня главными боевыми средствами , идет война этих систем. Попытка сформулировать противодействие в терминах конкретных ударов, отражений ударов, противодействия оружию — это давно ушло в инфраструктуру. Если ты занимаешься отражением — ты проиграл войну .

Выигрывает тот, кто свою спираль проходит быстрее, за счет ускорения. Это — первый вариант, на который американцы делают ставку, они над этим работают. Второй вариант — победа за счет повышения адекватности. Внедрение цикла «Красная звезда» с его эпициклом супервизинга это позволяет.

При прочих равных, если два цикла равны по времени, то выигрывает тот, который обеспечивает более устойчивую оптимальную траекторию, то есть само направление спирали (ведь оно может идти к победе, а может из-за неадекватности образа театра военных действий отклонятся в сторону). Выигрывает тот, кто выдерживает направление более четко, на каждом цикле. Даже если он отстает, но выдерживает направление более четко, он побеждает: а декватность оказывается более важным фактором, чем скорость в этой самой концепции военного применения.

 Кроме этого, возможен удар по самому циклу. Мы сейчас переходим на совершенно новый уровень, на совершенно новый этап, когда встает вопрос о срыве цикла Бойда. Сегодня главным условием победы является разрушение кибер-цикла противника . Неважно, сколько у него после этого останется военной техники. Главное — дезорганизовать систему. Остаётся лишь добивать, если у тебя система не дезорганизована, а у него дезорганизована. Это вопрос времени, и достаточно короткого. Решающий момент — у кого раньше рухнет система. И вот здесь-то мы уже переходим к совершенно новому подходу ведения войны.

Постинформационный переход

 Я уже говорил, что начало мировой войны неизбежно пройдет не так, как этого ждут штабы. Они будут выведены из игры самим развитием процесса. У германского Генштаба в Первую мировую был самый лучший, самый проработанный, за всю историю военной мысли, гениальный план манёвренной кампании. План Шлиффена — это классика мировой военной мысли, лучше ничего не было. Но эпоха маневренных войн ушла. Вместо маневренной войны они получили войну окопную, войну фронтов. К этой войне германский генштаб оказался не готов. Там, где была какая-то маневренная война, в восточной Пруссии, там немецкие генералы развернулись вовсю и создали себе репутацию военных гениев. Как только там начался переход к позиционной войне, стало непонятно, что делать. Наработки германского генштаба проваливались всю Первую Мировую. С этой окопной войной не знали что делать. Зато во Вторую Мировую французы к позиционной войне отлично подготовились, укрепили позиции. Построили гигантскую крепость, пяти-семиэтажную бетонную стену вдоль всей своей границы — много этажей огневых точек. И тут выяснилось, что война стала маневренной. Фриц мимо этой стены прошел. То же самое сейчас происходит с нынешними главными штабами. Когда война перейдет в активную фазу, неизбежно выйдут из тени, сформируются, проявятся какие-то новые силы, которым не нужно иметь такие масштабы организации, но которые смогут сформировать у себя некий кибер-центр. У них будут военные средства и концепции их боевого применения, эффективные системы боевого управления.

Главное в предстоящей войне — это эффективность системы боевого управления. Она настолько важней боевой эффективности применяемых средств, что иногда это кажется парадоксом. Можно, используя не очень эффективные боевые средства, при помощи эффективной системы боевого управления выиграть кампанию.

 Стабильная фаза Мировой войны — это фаза конкуренции систем боевого управления. Кто сможет создать у себя этот кибер-центр, тот и на коне, тот является активной единицей. Но выигрывать теперь будут не те кибер-центры, которые построены на разработках 70-х годов. И цикл Бойда, и цикл «Красная звезда», и цикл Варшавского с эпициклом — они концептуально основаны на том, что идет непрерывный процесс принятия решений и у тебя и у противника, что вы оба находитесь в системе боевой конкуренции . Это — конкурентная система. В ней ты можешь выиграть за счет ускорения, либо за счет повышения адекватности своих действий.

Но есть ещё один способ выиграть войну — сорвать киберцикл противника, то есть разрушить сам процесс управления у противника. Именно в рамках этой стратегии и будут воевать между собой группировки периода устойчивой фазы Мировой войны. Как добиться этих сбоев цикла? Сейчас мы разберём несколько фундаментальных моментов, на которых основываются стратегии разрушения киберцикла соперника.

Для начала порекомендую Вам почитать книжку сирийского балагура, псведоматематика, биржевого гуру Масима Николаса Талеба «Чёрный лебедь». Талеб там обсасывает вещь, для кибернетиков известную и очевидную, но совершенно непонятную для остальной публики. Он разъясняет, что наше представление о характере вероятностей в реальности неадекватно . Как только ты сталкиваешься с практикой, то оказывается, что характер распределения вероятностей описывается не нормальным распределением (то есть Гауссианой), а фрактальной метрикой. Метрика пространства вероятностей изначально фрактальна.

Когда мы смотрим издали процесса, то нормальное распределение оказывается хорошим приближением. Для описания процессов, которые уже произошли, для изучения форм процессов, математический аппарат Гаусса работает, но как только мы имеем дело с процессом единичных реализаций вероятности, то выявляется совершенно другой расклад. На примере биржевых и прочих случаев Талеб показывает, что на самом деле реализуется не та вероятность, которую мы можем предположить. На самом деле вероятность события, которое нам кажется невероятным, гораздо больше. Талеб пользуется фрактальной математикой для описания распределений вероятностей и вероятностных процессов по причине отсутствия более адекватного аппарата для исследования дискретных по сути процессов. На краях Гауссиан начинает работать квантование. Там, где массовое скопление — гауссиана даёт хорошее приближение. На краю выплывают даже не нелинейные функции, и даже не фрактал, а не-функции. Когда начинаешь работать на уровне вот этих маловероятных событий — ты должен работать в других алгоритмах страховки и в других алгоритмах реализации. В качестве отступления скажу, что книжка Талеба мне не нравится: там много лишнего. Много рассказывает о своем детстве, причём рассказывает как типичный представитель под всех прогибающейся ливанской нации, как шлюха умалчивает, что гражданская война в Ливане есть следствие не какой-то там случайности, а вполне определённых и подлых действий сирийских алавитов. У него в Ливане, родственники, вот он и боится назвать авторов этой случайности — вмешательство сирийских спецслужб. Поэтому с горя врёт, что реализовалась вероятность невероятного события. Смешно читать и про его любовь к Мандельброту. Это не относится к делу, просто пропускайте. Важно только общее впечатление относительно этих вещей. С учетом моих замечаний я вам советую эту книжку почитать, это интересная книжка.

Когда для вас станет ясно, что поле вероятностей устроено не так, как это кажется из нашего обыденного опыта, из нашего математического образования, тогда вы задумаетесь, как работать с этими самими потоками вероятностей. А дальше становится ясно, что ты можешь обыгрывать любого соперника, когда ты более адекватно управляешься с потоками вероятностей . Обыгрывать на тех крайних случаях, когда он ошибается в своей модели вероятностей, когда он неправильно оценивает вероятности.

Чем дальше от гауссианы — тем в большей степени она есть неадекват, и, соответственно, человеческие представления есть неадекват. Соперник выбрал неправильный алгоритм, принял неправильное решение — здесь ты его и обходишь. Если ты начинаешь обыгрывать соперника на управлении потоками вероятностей, то ты неизбежно за несколько циклов разрушаешь сам его базовый управленческий процесс. Ты бьешь по параметрам этого процесса. Твоя адекватность относительно поля вероятностей выше. На этом соперник проигрывает, его кибер-процесс разрушается. Это один из методов разрушения управления — через вероятности.

Есть методы, связанные с так называемой дебилизацией управления . Они бьют по человеческому элементу в автоматизированных (но не автоматических) системах управления боем. В основе этой техники — создание такого количества информационных потоков, на обработку которых человеческий элемент принятия решений не рассчитан, не способен. Как только ты научишься бить по человеческому элементу в этой системе, по человеческой составляющей, при помощи создания нескольких разнонаправленных потоков — ты победитель. Есть достаточно много примеров современного боевого применения, они в кругу военных аналитиков известны, там их можно обсуждать. За пределами этого круга сложнее — мало кому интересно.

 Это уже относится не к информационной стороне дела. Это уже — управление потоками на базе интуитивно-диалектического подхода, интуитивно-диалектического метода. Оружие господства правящих классов будущего общества — в способности управлять этими потоками . Конкуренция сейчас идет в экономической сфере, а в случае столкновения перейдет в военную сферу. В принципе, это одна и та же конкуренция.

Те корпорации, которые на сегодня имеют кибер-центр, основанный на технологии кибер-сина, либо на цикле Бойда (может, у кого-то есть и основанный на «Красной звезде» с супервизингом), получают возможность ведения силовой конкуренции или, как пишется в учебнике для лохов, «нечестной конкуренции». То есть конкуренции, основанной не на рыночных конкурентных преимуществах, а на внерыночных: возможности контроля потоков ресурсов, возможности контроля потока сознания, возможности контроля потребительского рынка, контроля необходимых для бизнеса ресурсов. И военная, и бизнес-модель предусматривает битву за контроль над потоками ресурсов. Вброшенный мной на моих семинарах 1980х годов тезис «Бизнес — это война» совершенно естественен, потому что бизнес это и есть война, война за контроль ресурсов.

 Безинформационные войны

Наше рассмотрение относится к военному делу и к бизнесу в совершенно одинаковой степени. Впереди нас ждёт фундаментальное изменение технологии ведения войны. Сегодня технология ведения войны — это обладание кибер-центром. Технология ведений войны завтра — это обладание кибер-центром и технологии дезорганизации кибер-центра противника.

Сегодня ядро боевого столкновения — это столкновение кибер-центров . Столкновения на материальном уровне, между средствами боевого применения, есть не более чем процесс реализации вероятностей. Сам план, который формируется и реализуется, носит вероятностный характер, а в каждом конкретном столкновении боевых средств происходит не более чем реализация тех или иных вероятностей. Если вероятности посчитаны правильно — ты выигрываешь, если неправильно — ты проигрываешь. Ты управляешь этим полем вероятностей. Если ты управляешь, выстраивая алгоритмы боевого применения адекватно, то идешь вперед. Если управляешь неадекватно — идешь на слив.

Это и есть суть современной войны, она же суть конкурентной борьбы. Если с одной стороны есть Газпром, в котором сидят какие-нибудь миллеры с их архаичным, докембрийским мышлением, а с другой стороны ведёт войну корпоратократия, которая использует у себя эти кибер-центры, то для того, чтобы выиграть войну между современной корпорацией и Газпромом, не нужны сами по себе боевые средства. Ходы чисто идеологического характера способны сами по себе выиграть войну. Вы в этой войне не увидите ни одного привычного для вас боевого столкновения с использованием технических средств. А реально кто-то пошел на слив в результате этой войны. Это происходит сейчас. Пока идут частные войны между корпорациями. В тот момент, как в эти войны будут вовлечены государства, они будут разваливаться, рассыпаться, как ливийское государство. А дальше война опять пойдет между корпорациями. После того как государства рассыпятся, большие корпорации, которые сейчас имеют большие кибер-центры, получат уже нового соперника. Тот, кто создаст маленький кибер-центр (а масштаб здесь не важен) выходит на театр войны как полноправный игрок. Раздавить его массой в общем случае невозможно, если он грамотно играет, в силу скрытности. Можно раздавить только более эффективным боевым управлением, боевым применением. С этого момента ситуация переходит с уровня, на котором роль играет масса, на уровень, где в чистом виде играет роль эффективность. Не важно, какой из этих центров имеет большую массу боевых средств. Важно, какой из этих центров более эффективен. Достаточно эффективные боевые средства вы сейчас можете формировать в подвале на этом самом 3д-принтере или мини-АГПС. Для нанесения точечных ударов этого достаточно.

Если раньше, до этого момента, борьба кибер-центров ещё идёт на уровне реализации циклов, то с этого момента на первый план выдвигается провокативное управление , то есть воздействие на сам процесс формирования реализации этих циклов, на сам кибер-процесс. Таким образом, снова фундаментально меняется технология ведения войны, она же — технология ведения бизнеса. Мир меняется настолько фундаментально, что объяснить это людям с мозгами докембрийскими, которые сидят в Кремле и в российском генштабе, так же нереально, как и 20 лет назад.


Записаться на тренинг ТРИЗ по развитию творческого, сильного мышления от Мастера ТРИЗ Ю.Саламатова >>>

Новости RSSНовости в формате RSS

Статьи RSSСтатьи в формате RSS

Рейтинг – 735 голосов


Главная » Это интересно » Политика » Гильбо Е.В. Постиндустриальный переход и мировая война (выдержки)
© Институт Инновационного Проектирования, 1989-2015, 660018, г. Красноярск,
ул. Д.Бедного, 11-10, e-mail
ysal@triz-guide.com, info@triz-guide.com
 
 

 

Хочешь найти работу? Jooble