Институт Инновационного Проектирования | ПРАВО НА ПРИВАТНОСТЬ
 
Гл
Пс
Кс
 
Изобретателями не рождаются, ими становятся
МЕНЮ
 
   
ВХОД
 
Пароль
ОПРОС
 
 
    Слышали ли Вы о ТРИЗ?

    Хотел бы изучить.:
    Нет, не слышал.:
    ТРИЗ умер...:
    Я изучаю ТРИЗ.:
    Я изучил, изучаю и применяю ТРИЗ для решения задач.:

 
ПОИСК
 
 



 


Все системы оплаты на сайте








ИННОВАЦИОННОЕ ОБРАЗОВАНИЕ
сертификация инноваторов
инновационные технологии
БИБЛИОТЕКА ИЗОБРЕТАТЕЛЯ
Это интересно
ПРОДУКЦИЯ
 

 


Инновационное
обучение

Об авторе

Отзывы
участников

Программа
обучения

Вопрос
Ю.Саламатову

Поступить на обучение

Общественное
объединение



Молодому инноватору

FAQ
 

Сертификация
специалистов

Примеры заданий

Заявка на
сертификацию

Аттестационная
комиссия

Список
аттестованных
инноваторов

Инновационное
проектирование

О компании

Клиенты

Образцы проектов

Заявка
на проект

Семинары

Экспертиза проектов

   

Книги и статьи Ю.Саламатова

Теория Решения Изобретательских Задач

Развитие Творческого Воображения

ТРИЗ в нетехнических областях

Инновации 
в жизни науке и технике

Книги по теории творчества

Архивариус РТВ-ТРИЗ-ФСА

Научная Фантастика
 
 
Статьи о патентовани
   

Наука и Техника

Политика

Экономика

Изобретательские блоги 

Юмор 
 
Полигон задач

ТРИЗ в виртуальном мире
медиатехнологий
       

Книги для
инноваторов

CD/DVD видеокурсы для инноваторов

Програмное обеспечение
инноваторов

Покупка
товаров

Отзывы о
товарах
           

ПРАВО НА ПРИВАТНОСТЬ

 

Авторы: Сэмьюэл Уоррен (Samuel Warren) и Луис Д. Брендейс (Louis D. Brandeis)

Первая публикация – журнал Harvard Law Review 193 (1890)
Оригинальный текст на английском здесь
Перевод на русский: Никита Дунаев, Сергей Смирнов © 2004

“Этого можно было добиться лишь на принципах частного права, моральной пригодности и общественной пользы, которые, применительно к новому предмету, составляют общее право без прецедента – и нечто гораздо большее в случае признания и одобрения практикой”.
Уиллис , Дж . ( Willes, J. ), дело Millar v. Taylor, 4 Burr, 2303, 2312.

То, что личность и собственность человека должны быть полностью защищены, является одним из древнейших принципов общего права. Однако время от времени возникала необходимость заново уточнить природу и границы такой защиты. Политические, социальные и экономические изменения требуют признания новых гарантий. Частное право, как вечно юный живой организм, растет и развивается вместе с запросами общества. Так, вначале закон защищал лишь от физического посягательства на жизнь и собственность, от причинения вреда с применением силы. В те стародавние времена “право на жизнь” служило лишь для защиты субъекта от различных видов побоев; “свобода” означала свободу от физического принуждения, а право собственности обеспечивало индивиду его земли и скот. Позднее пришло признание духовной природы человека, его чувств и интеллекта. Постепенно рамки этих юридических прав расширились. Теперь право на жизнь стало означать право наслаждаться жизнью. Право быть предоставленным самому себе, право на свободу дают возможность пользоваться широкими гражданскими привилегиями, а термин “собственность” стал включать все формы владения – и материальные, и нематериальные.
Так, с признанием юридической значимости ощущений защита от фактически причиненного телесного повреждения была расширена. Был введен запрет даже на попытки причинить такие повреждения – то есть, стало нельзя угрожать другому лицу такими телесными повреждениями. Из иска о физическом насилии вырос иск об угрозе физического насилия.(1) Значительно позднее появилась условная защита частного лица от беспокоящих шума и запаха, пыли и дыма, а также чрезмерной вибрации. Был разработан закон о нарушении покоя.(2) Таким образом, уважение к эмоциям человека привело к расширению рамок личной неприкосновенности за пределы телесной неприкосновенности человека. Стали приниматься в расчет репутация человека, его статус среди других людей. Появился закон о клевете.(3) Семейные отношения человека стали частью правовой концепции его жизни. Было решено, что раскол семьи подлежит судебной защите.(4)
Иногда закон упрямился – например, когда он отказался признать обольщение как нарушение чести семьи. Но и здесь запросы общества были удовлетворены. Прибегали к фикции, иску per quod servitium amisit, который позволял требовать возмещение ущерба, причиненного чувствам родителей, и тем самым обычно предоставлял надлежащее средство судебной защиты.(5) Подобно тому, как расширялось право на жизнь, развивалась и правовая концепция собственности. Из материальной, вещественной собственности развились производные из нее нематериальные права, а затем открылась широчайшая область неосязаемой собственности в виде творений и мыслительных процессов,(6) таких как произведения литературы и искусства,(7) коммерческая практика,(8) коммерческая тайна, торговые марки.(9)
Такое развитие права было неизбежным. Интенсивная интеллектуальная и эмоциональная жизнь, наступление цивилизации привели человека к пониманию того, что боль, наслаждения и выгоды не всегда связаны лишь с физическими вещами. Мысли, эмоции и ощущения требовали юридического признания. Присущая общему праву великолепная способность к развитию позволила судьям давать необходимую защиту без вмешательства законодателей.
Изобретения и бизнес-методы последнего времени ставят на повестку дня необходимость принятия следующего шага для защиты личности и обеспечения права, которое судья Кули (Cooley) называет правом “быть оставленным в покое”.(10) Мгновенная фотография и газетное дело вторглись в святая святых частной и семейной жизни. Многочисленные механические устройства грозят воплотить в реальность предсказание о том, что “сказанное шепотом в укромном месте будет громогласно оглашено с крыш”. Уже многие годы зреет ощущение, что закон должен предоставлять определенную защиту от несанкционированного распространения фотографий частных лиц,(11) а вторжение в частную жизнь со стороны прессы, которое уже давно и остро воспринимается как зло, лишь совсем недавно стало предметом обсуждения серьезными авторами.(12) Материалы нашумевшего дела, несколько месяцев назад внесенного на рассмотрение суда первой инстанции в Нью-Йорке,(23) напрямую относились к праву распространять изображения частных лиц. Вопросы о том, должны ли наши законы признавать и защищать право на приватность в этой и других областях, должны быть рассмотрены нашими судами в самое ближайшее время.
В желательности – более того, необходимости – такой защиты не может быть, по общему признанию, никаких сомнений. Пресса в самых разных формах переходит границы дозволенного и приличий. Сплетни перестали быть уделом людей праздных и злобных и превратились в вид коммерческой деятельности, которую ведут не только нагло, но и энергично. Потакая низменным вкусам, авторы ежедневных газет смакуют подробности половых отношений. Для развлечения праздных читателей целые газетные колонки заполняются вздорными сплетнями, добыть которые можно только путем вторжения в семейный круг. Усложненность жизни, сопутствующие развитию цивилизации, породила для человека необходимость в некотором убежище от окружающего мира. Под влиянием культуры человек сделался более чувствительным к публичности, он стал испытывать более сильную потребность в уединении и приватности. Но современный бизнес и технические изобретения своим вторжением в частную сферу причиняют человеку гораздо больше душевных мук и страданий, чем при нанесении одних только телесные повреждений. К тому же вред от нарушения приватности не ограничивается лишь теми, кто становится непосредственной жертвой журналистской или иной предприимчивости. Здесь, как и в любом ином виде коммерции, предложение рождает спрос. Каждый собранный подобным образом урожай низменных сплетен порождает все новые сплетни, и чем больше они распространяются, тем ниже падают общественные нормы и мораль. Даже те сплетни, которые на первый взгляд кажутся безобидными, при широком и упорном их освещении могут представлять собой зло. Сплетни принижают и извращают. Они принижают, подменяя истинную шкалу ценностей, тем самым низводя до убогого уровня мысли и устремления народа. Когда устные сплетни удостаиваются чести стать печатным словом и занимают место, которое предназначено для вопросов, действительно представляющих интерес для общества, то неудивительно, что несведущие и не умеющие самостоятельно мыслить люди не могут правильно оценить их истинное значение. Сплетни легко усваиваются и апеллируют к тем слабостям человеческой натуры, которые не позволяют нам до конца сочувствовать бедам и несовершенствам наших соседей. Поэтому неудивительно, что сплетни узурпируют в головах место, которое можно было бы посвятить более достойным размышлениям. Банальность мгновенно разрушает силу мысли и утонченность чувства. Под ее тлетворным влиянием вянут порывы души и великодушие.
Наша задача – выяснить, содержится ли в действующем праве принцип, который можно обоснованно применить для защиты приватности, и если да, то какова природа и границы такой защиты.
Сущность инструментов нарушения приватности такова, что наносимый при этом ущерб имеет чисто внешнее сходство с вредом, который подпадает под действие закона о клевете. При этом основанием для правовой защиты от нарушения приватности является возмещение (всего лишь) за оскорбленные чувства. Однако принцип, лежащий в основе закона о диффамации, относится к совершенно иному роду явлений, нежели те, о которых ведется речь в настоящей статье. Там речь идет лишь о вреде репутации, о причинении ущерба отношениям человека с обществом путем занижения его оценки со стороны окружающих. Опубликованные сведения, независимо от степени широты и неправомерности огласки, могут стать основанием для иска лишь в том случае, если способны нанести прямой вред взаимоотношениям человека с окружающими. Даже если такие сведения распространялись в письменном или печатном виде, иск возможен лишь тогда, когда человек подвергся насмешкам или презрению со стороны других людей. При этом воздействие публикации на его самооуважение и на уязвление его собственных чувств не является существенным основанием для иска. Короче говоря, наносимый вред и соответствующие права, признаваемые законом о клевете, по самой своей природе являются материальными, а не духовными. Эта ветвь закона всего лишь распространяет защиту, предоставляемую материальной собственности, на некоторые ситуации, необходимые или полезные для общественного благополучия. С другой стороны, закон не признает принцип, по которому компенсация может быть предоставлена за одни лишь оскорбленные чувства. Какими бы серьезными ни были моральные страдания, явившиеся следствием действия другого лица – пусть даже действия безответственного или вовсе злонамеренного, – но если при этом само действие законно, то причиненное страдание является убытком без правонарушения ( damnum absque injuria). Правда, оскорбленные чувства могут быть приняты во внимание (14) при определении величины нанесенного ущерба. Однако наша система, в отличие от римского права, не предполагает судебной защиты даже для морального страдания, причиненного как простым словесным оскорблением, так и сознательным и грубым поруганием “чести” другого лица.(15)
Однако для обоснования тезиса о том, что общее право признает применимость того или иного принципа к делам о нарушении приватности, вовсе необязательно прибегать к довольно поверхностной аналогии с вредом, причиненным в результате подрыва репутации (или того, что называется оскорблением чести). Более уместно говорить об аналогии с юридическими принципами, относящимися к нарушениям так называемого общеправового права интеллектуальной и художественной собственности. Их можно считать лишь частью и практическим применением общего права на приватность. При правильном понимании они могут предоставлять средства судебной защиты от рассматриваемых в данной статье нарушений.
Общее право обычно предоставляет каждому человеку право решать, в каком объеме сообщать свои мысли, чувства и эмоции другим лицам.(16) При существующей у нас системе правления невозможно насильно заставить кого-либо раскрывать свои мысли (за исключением дачи свидетельских показаний в суде). Если кто-то и решил высказать свои мысли, он обычно сохраняет право устанавливать для себя пределы публичности. Это право не зависит от способа выражения мыслей. Неважно, делается ли это в виде слов,(17) знаков,(18) художественных полотен,(19) скульптуры или музыки.(20) Это право не зависит ни от характера, ни от ценности мысли или эмоции, ни от искусности средств их выражения(21). Одна и та же защита предоставляется и простому письму, и записи в личном дневнике, и сочинениям (как ерунде, так и шедевру). В любом из перечисленных случаев человек вправе решать, передавать ли свою собственность публике.(22) Никто другой не имеет права выставлять напоказ продукт его творчества в какой бы то ни было форме без его согласия. Это право совершенно независимо от материала или средств, с помощью которых мысль, чувство или эмоции были выражены. Оно может существовать независимо от материальной оболочки, например, в произнесенных словах, спетой песне, сыгранной драме. А если мысли были выражены посредством какого-то материала, как в случае с написанными стихами, автор может расстаться с бумагой, не утрачивая при этом имущественных прав на само сочинение. Право теряется только тогда, когда сам автор сообщает свое творение публике – иными словами, публикует его.(23) Это право совершенно не зависит от законов о копирайте и их аналогов в сфере искусства. Цель таких законов заключается в том, чтобы обеспечить автору, композитору или художнику всю полноту доходов, возникающих в результате публикации, в то время как общеправовая защита позволяет автору полностью контролировать сам акт публикации и решать по своему усмотрению, будет ли публикация вообще.(24) Статутное право не имеет значения до тех пор, пока нет публикации. Общее право утрачивает силу, как только есть публикация.
Какова же природа, основание этого права на недопущение публикации рукописи или произведения искусства? Утверждается, что это – осуществление права собственности,(25) и такая точка зрения не вызывает сложностей, пока мы имеем дело только с воспроизведением литературных или художественных творений. Такие творения, безусловно, обладают многими чертами обыкновенной собственности. Они могут передаваться, имеют ценность, эта ценность реализуется через использование - публикацию или воспроизведение. Однако если ценность творения заключается не в праве получать доход в результате публикации, а в душевном спокойствии или чувстве облегчения от возможности не допускать публикацию вообще, то трудно рассматривать такое право как право собственности в обычном толковании этого понятия. Человек упоминает в письме к сыну или в своем дневнике, что он в такой-то день не обедал с женой. Никто из тех, в чьи руки попадут эти бумаги, не имеет право их открыто опубликовать, даже если бы эти документы были получены законным путем. При этом запрет не ограничивается публикацией копий письма или дневниковой записи. Он распространяется и на публикацию их содержания. Так что же в данном случае подлежит защите? Ответ: не рассказ о том, как муж не обедал с женой, а сам этот факт. Не продукт творчества, а случай семейной жизни. Если человек напишет дюжину писем различным адресатам, никому не будет позволено опубликовать список написанных писем. Если бы письма или содержание дневника были защищены как литературные произведения, то рамки предоставляемой защиты должны были бы быть такими же, какие даются опубликованным сочинениям по закону об авторских правах. Но закон об авторских правах не препятствовал бы перечислению писем или публикации некоторых содержащихся в них фактов. Авторское право на серию картин или гравюр не допускал бы воспроизведения картин в виде репродукций, но не запрещал бы публикацию их списка или даже описания.(26) Однако в нашумевшем деле Prince Albert v. Strange суд счел, что правило общего права запрещает не только воспроизведение гравюр, которые принц Альберт и королева Виктория сделали для собственного удовольствия, но и “публикацию (по крайней мере в печатном или письменном виде) их описания, будь то в ограниченном виде или в виде аннотации, в форме каталога или иной форме”.(27) Аналогичным образом, неопубликованная сводка новостей без каких-либо литературных достоинств, тем не менее, защищается от несанкционированного копирования.(28)
То, что такая защита не может основываться на праве литературной или художественной собственности в прямом понимании, становится все более очевидным. Защищенный материал, представленный не в виде интеллектуальной собственности, а черты обычной осязаемой собственности. Предположим, у человека есть коллекция драгоценных камней или курьезных вещиц, которую он не выставляет на публике. Вряд ли можно утверждать, что кто-либо имеет право опубликовать каталог такой коллекции. Однако при этом перечисляемые предметы явно не являются интеллектуальной собственностью в юридическом смысле, точно так же как таковою не являлась бы коллекция печей или стульев.(29)
Мнение о том, что в основе защиты неопубликованных рукописей лежит концепция собственности в узком смысле, имело последствия. В ходе рассмотрении нескольких дел суд отказался выносить судебный запрет на публикацию частных писем на том основании, что “письма, которые не содержат свойств литературных сочинений, не являются собственностью, подлежащей защите”. Суд решил, что “истец очевидным образом не мог рассматривать письма как имеющие какую-либо ценность в качестве литературных произведений, ибо нельзя полагать, что письмо имеет ценность для автора, если он никогда не согласится это письмо опубликовать”.(30) Однако такие судебные решения не получили распространения. Можно считать общепризнанным, что защита, предоставляемая общим правом автору любых написанных текстов, совершенно не зависит от материальной ценности текстов, присущих им достоинств или намерения их опубликовать. И, конечно, она совершенно не зависит ни от сферы, в которой выражались мысль или чувство, ни от способа выражения.
В ряде случаев суды исходили из узкого толкования защиты собственности. Тем не менее, существуют примеры признания более либеральной концепции. Так, при рассмотрении апелляции по уже упоминавшемуся делу Prince Albert v. Strange вице-канцлер и лорд-канцлер высказали мнение, которое явно свидетельствует о более широкой трактовке принципа. Эта трактовка затем легла в основу решения суда. Вице-канцлер сэр Брюс (Knight Bruce) счел публикацию писем, “написанных для определенных лиц и на определенные темы”, фактом возможного незаконного разглашения сведений частного характера, которое подлежит судебному запрету. Но трудно представить, как в этом случае можно ссылаться на право собственности в узком смысле. Если же такая публикация будет запрещена из-за угрозы подвергнуть жертву не только осмеянию, но и банкротству, то почему не сделать то же самое, если публикация грозит отравить ему жизнь? Лишить человека потенциальных доходов, реализуемых через публикацию каталога его коллекции драгоценных камней – само по себе не есть причинение вреда. Вероятность будущих доходов обычно не признается законом как право собственности. Поэтому в данном случае речь должна идти о нарушении иных прав. Такое нарушение будет одинаково противоправным как в случае, когда оно направлено на присвоение доходов, которые могло бы получить само лицо, если бы, вопреки своему нежеланию, оно опубликовало информацию, так и в случае, когда целью нарушения является получение выгоды за счет моральных страданий этого лица. Если необходимо сохранить трактовку собственности в узком смысле, то и тут можно с полным основанием утверждать, что сплетник добивается своих целей путем использования того, что ему не принадлежит, а именно фактов частной жизни другого лица, которые тот пожелал не разглашать. Лорд Коттенхэм (Lord Cottenham) утвеждал, что человек “вправе рассчитывать на защиту исключительного права пользоваться и наслаждаться тем, что принадлежит исключительно ему”, а также с одобрением цитировал мнение Лорда Элдона (Lord Eldon) по делу Wyatt v. Wilson 1820 года в отношении гравюры, изображающей короля Георга III во время его болезни: “Если бы один из врачей ныне покойного короля вел дневник о том, что он видел или слышал, то суд не разрешил бы ему публиковать этот дневник, пока король был жив”. Говоря о действиях ответчиков по рассматриваемому им делу, Лорд Коттенхэм счел, что “приватность – право, которое было нарушено”. Но если приватность признается защищаемым по закону правом, то решения судов не могут зависеть от конкретного характера причиненного вреда.
Из приведенных соображений можно сделать вывод, что защита, которая предоставляется мыслям, чувствам и эмоциям, выраженным посредством печатного слова или искусства, и которая состоит в запрете на публикацию, является всего лишь элементом применения более общего права быть оставленным в покое. Это право схоже с правом не подвергаться нападению или избиению, тюремному заключению, неправомерному преследованию, диффамации. О каждом из этих прав (как, впрочем, обо всех правах, признаваемых законом) можно сказать, что им владеют или обладают. Поскольку обладание является отличительным свойством собственности, можно с определенным основанием называть эти права собственностью. Однако совершенно очевидно, что они имеют мало общего с тем, что обычно понимают под собственностью. Принцип, защищающий личные дневники и любые другие виды персональных произведений не от кражи и физического присвоения, а от любого вида публикации, на самом деле является не принципом частной собственности, а принципом неприкосновенности личности.(22)
Если это наше умозаключение верно, то существующее право предоставляет принцип, который можно применить для защиты приватности человека от вторжения со стороны слишком ретивой прессы, фотографов или обладателей иных современных устройств записи и воспроизведения изображения и звука. Предоставляемая властями защита не ограничивается какими-либо конкретными средствами или формами. Одинаковая защита предоставляется не только литературному сочинению, но и эмоциям и чувствам, выраженным в форме музыкального сочинения или иного произведения искусства. Произнесенные слова, разыгранная пантомима, исполненная соната имеют такое же право на защиту, как если бы речь шла о произведении, написанном на бумаге. То обстоятельство, что мысль или чувство зафиксированы, облегчает идентификацию. Это может быть важно с точки зрения доказательства, однако не имеет значения по существу права. Таким образом, если судебные решения указывают на существование неконкретизированного права на приватность мыслей, эмоций и чувств, то последние должны иметь одинаковую защиту, в какой бы форме они ни были выражены: в письменном виде, в поведении, разговоре, мнениях или выражении лица. Иные возразят, что нужно проводить грань между намеренным выражением мыслей и эмоций в литературных или художественных произведениях и обыденным и зачастую непроизвольным выражением мыслей и эмоций в повседневной жизни. Иными словами, говорят они, защита должна предоставляться лишь продуктам осознанного труда, возможно, в качестве поощрения.(23) Это утверждение малоубедительно. Если принять за критерий количество затраченного труда, то вполне может оказаться, что достойное поведение в сфере бизнеса или в семейных отношениях требует куда больших усилий, чем создание картины или написание книги. Бывает гораздо проще описать возвышенные чувства в дневнике, чем вести достойную жизнь. Если же принять за критерий намеренность действия, то большая часть обыденной переписки, на которую в настоящее время распространяется защита в полном объеме, оказалась бы за пределами существующего права. После судебных решений, в которых были отвергнуты попытки провести грань между теми литературными произведениями, которые авторы намеревались и теми, которые не намеревались опубликовать, нужно отказаться от любых соображений относительно количества затраченного труда, степени сознательности, ценности произведения, намерения его опубликовать. Не просматриваются никакие иные основания для запрета на публикацию и копирование так называемых произведений литературы или искусства, кроме права на приватность в рамках более общего права на неприкосновенность человека – права на личность.
В ряде дел, где речь шла о защите от незаконной публикации, судебные решения выносились не на основании имущественных прав (по крайней мере, не полностью на этом основании), а на основании нарушения подразумеваемого договора или злоупотреблении доверием.
Так, в деле Abernethy v. Hutchinson 3 L. J. Ch. 209 (1825) истец, известный хирург, просил запретить публикацию в медицинском журнале Lancet неопубликованных ранее лекций, прочитанных им в больнице St. Bartholomew's Hospital в Лондоне. Судья лорд Элдон (Lord Eldon) усомнился в том, что не зафиксированные на бумаге лекции представляют из себя имущество. Однако суд удовлетворил иск о запрете на публикацию, сославшись на факт злоупотребления доверием. Суд постановил: “Когда лица принимались в качестве учеников или в ином подобном качестве для прослушивания лекций, они имели право записывать эти устные лекции. Однако они имели право делать это только для персонального использования. Они не имели право в целях извлечения дохода публиковать лекции, разрешения на продажу которых не получали”.
В деле Prince Albert v. Strange , 1 McN. & G. 25 (1849) лорд Коттенхэм при рассмотрении апелляции признал право собственности на гравюры. Это явилось основанием для наложения судебного запрета на публикацию. Однако, рассмотрев представленные доказательства, он пришел к выводу, что ответчик завладел гравюрами в результате “злоупотребления доверием или нарушения договора”. Суд решил, что это обстоятельство также является основанием для полного удовлетворения иска о наложении запрета на публикацию.
В деле Tuck v. Priester, 19 Q. B. D. 639 (1887) в качестве истцов выступали владельцы картины. Они наняли ответчика сделать с нее определенное количество копий. Ответчик выполнил заказ, но при этом сделал несколько дополнительных копий для себя. Эти копии он выставил на продажу в Англии по более низкой цене. Истцы зарегистрировали свои авторские права на картину и обратились в суд с иском о наложении запрета и возмещении причиненного ущерба. Коллегия судей не пришла к согласию о том, имеют ли законы о копирайте отношение к данному делу, однако приняла единогласное решение: независимо от применимости этих законов иск о наложении запрета и возмещении ущерба должен быть удовлетворен на основании нарушения договора.
В деле Pollard v. Photographic Co., 40 Ch. Div. 345 (1888) фотографу, который сфотографировал даму при обычных обстоятельствах, было запрещено публично выставлять данную фотографию и продавать ее копии на том основании, что это нарушение подразумеваемого договора и злоупотребление доверием. Судья Норт (Justice North) задал адвокату истца вопрос: “Считаете ли Вы, что если бы фотография была сделана тайно, фотограф имел бы право выставить снимок публично?” Адвокат истца ответил: “В этом случае не было бы доверия, присущего договору”. Адвокат ответчика возразил: “Черты лица человека не являются его имуществом. Если фотограф не совершил клеветнических или незаконных действий, то он может пользоваться негативом без ограничений”. Суд однозначно признал злоупотребление доверием и нарушение договора достаточными основаниями для удовлетворения иска. При этом суд счел необходимым сослаться и на нарушение права собственности.(34) Это было сделано для того, чтобы привести судебное решение в соответствие с теми делами, которые служили в качестве прецедента.(35)
Предположение о том, что существует некое условие, договор или доверие (особенно когда есть письменный договор, но нет установившейся практики), означает: общественная мораль, частное право и общественный интерес требуют признания такого правила, а публикация при подобных обстоятельствах есть нетерпимое злоупотребление. До тех пор пока обстоятельства допускают существование договора (на основе которого юридические умы могли бы предположить подобное условие) или наличие определенных отношений (которые позволяли бы предположить доверие), ничто не мешает положить в основу требуемой защиты доктрину о нарушении договора или злоупотребления доверием. Эта узкая доктрина могла удовлетворить потребности общества во времена, когда неправомерное деяние, против которого были направлена защита, почти всегда сопровождалось нарушением договора или доверительных отношений. Однако в наше время, когда новые устройства предоставляют широчайшие возможности для совершения подобных действий без участия самой жертвы, правовая защита должны базироваться на более общем фундаменте. Например, до некоторого времени фотографы были способны делать снимки только при условии, что объект сознательно позирует. Закон о нарушении договора или о злоупотреблении доверием предоставлял осторожному человеку достаточную защиту от незаконного распространения его изображений. Однако последние достижения в области фотографии сделали возможным тайную фотосъемку. Доктрина нарушения договора и злоупотребления доверием оказалась недостаточной для обеспечения необходимой защиты. Необходимо прибегать к деликтному праву. Только право собственности в самом широком смысле, включая все владения, права и привилегии, в том числе и право на неприкосновенность личности, предоставляет ту широкую основу, на которой может покоиться необходимая индивиду защита.
В поисках принципа, на основе которого можно было бы запретить публикацию частных писем, суды естественным образом обратились к концепции злоупотребления доверием и нарушения предполагаемого договора. Однако они быстро убедились, что эта концепция не может предоставить требуемую защиту в полном объеме: ведь суд не мог гарантировать защиту от неопределенного лица. Была принята теория о том, что содержание письма является имуществом.(36) Действительно: если какой-нибудь человек получил письмо и решил его опубликовать, то на что нужно ссылаться, чтобы признать этого человека виновным в прямом или косвенном нарушении договора или в злоупотреблении доверием в обычном понимании этого слова? Допустим, письмо было послано ему без какой-либо просьбы с его стороны. Он вскрывает и читает письмо. Очевидно, он не заключал никакой договор и не вступал ни в какие доверительные отношения. Вскрыв и прочитав письмо, он не брал на себя никаких обязательств, кроме тех, что предписаны законом. Как бы ни были выражены эти обязательства, они сводятся лишь к соблюдению юридических прав отправителя письма – будь то его права собственности на содержание письма или его права на приватность.(37)
Эту неопределенность в поисках принципа, на основании которого можно запретить незаконную публикацию, можно видеть и в области коммерческой тайны. Там запреты обычно накладывались на основании концепции нарушения договора или злоупотребления доверием.(38) Обычно человек оказывается обладателем какой-либо тайны не случайно, ему оказывают доверие. Но разве суд не вынесет решение против человека, который узнал тайну в результате обычного нарушения чужих владений – к примеру, незаконно заглянул в дневник, где была записана тайна, или подслушал разговор? В деле Yovatt v. Winyard, 1 J. & W. 394 (1820), где был удовлетворен иск о запрете на использование или распространение профессиональных рецептов, выяснилось, что ответчик, находясь на службе у истца, тайком получил доступ к его книге рецептов и скопировал их. Лорд Элдон “удовлетворил просьбу о запрете на том основании, что имело место нарушение договора и злоупотребление доверием”. Однако трудно провести обоснованную юридическую грань между этим делом и тем, где к книге рецептов получил бы незаконный доступ совершенно посторонний человек.(39) Следовательно, мы должны заключить, что речь идет о правах, независимо от их конкретного характера, которые защищаются не от нарушителей договора или доверительных отношений, а от любых нарушителей вообще. Как было сказано выше, принцип, который применялся для защиты этих прав – на самом деле не принцип частной собственности (если только не придавать этому понятию расширительного и необычного смысла). Принцип, который защищает личные записи и любые другие виды продуктов интеллекта или эмоций – это право на приватность. Юристам нет необходимости формулировать новые принципы при расширении этой защиты на внешность, высказывания, поступки и личные отношения, как семейные, так и любые другие.(40)
Если нарушение приватности составляет юридическое правонарушение, то существуют основания для требования о возмещении вреда. Сама величина морального страдания, причиненного неправомерным деянием, признается как основание для компенсации.
Право частного лица не допускать появления своих портретов на публике представляет собой простейший пример подобного расширения защиты. Право защищать себя от публичных словесных портретов, от обсуждения в прессе своих частных дел было бы еще более важным и далеко идущим правом. Если даже обыденные и незначительные фразы письма, неискусное и не представляющее ценности рукоделие, любое достояние защищены не только от копирования, но и от описания и перечисления, то дела и высказывания человека тем более должны быть защищены от безжалостной публичности. Если нельзя воспроизводить фотографическое изображение лица женщины без ее согласия, то еще более нетерпимо должно быть воспроизведение ее лица, форм ее тела и ее поведения путем словесного описания, расцвеченного на потребу грубого и развращенного воображения.
Право на приватность, с определенными необходимыми ограничениями, уже нашло свое выражение в законодательстве Франции.(41)
Остается рассмотреть вопрос, о том какие существуют ограничения права на приватность, какие средства защиты могут быть предоставлены для применения этого права. Трудно заранее, до проверки на практике, провести строгую черту, за которой достоинство и удобство человека должны уступить место требованиям общественного интереса или частного права. Однако правила более общего характера можно вывести по аналогии с уже разработанными законами о клевете, а также законом о литературной и художественной собственности.
Первое. Право на приватность не запрещает публикацию материалов, представляющих общественный интерес.
При определении сферы применения данного правила следует руководствоваться аналогией с положениями закона о клевете. Там оговорено условное право на комментарий и критику по вопросам, представляющим общественный интерес.(42) Конечно, с применением такого правила возникнут трудности. Однако эти трудности свойственны самой природе предмета и ничуть не более значительны, чем те, которые существуют во многих других областях права – к примеру, в той обширной категории дел, в которых разумная необходимость деяния ставится критерием определения ответственности. Задачей закона должна быть защита лиц, дела которых не затрагивают законные интересы сообщества, от нежелательной и непрошенной публичности, а также защита всех лиц, независимо от должности или статуса, от предания публичности, против их воли, тех дел, которые эти лица на законных основаниях хотели бы сохранить частными. Необоснованное нарушение индивидуальной приватности объявляется правонарушением и, по возможности, не допускается. Однако тут необходимо проводить четкую грань, имеющую ключевое значение. Одна группа лиц может с полным основанием требовать права на защиту от сомнительной славы быть объектом журналистской деятельности. Однако есть и другая группа людей, которые в той или иной степени отказались от права вести жизнь, скрытую от общественных взоров. Если первая группа может с полным основанием утверждать, что их дела касаются только их самих, то те же дела второй группы могут представлять законный интерес для граждан. Особенности поведения и личности, которые в случае частного лица не подлежат комментарию, могут приобрести общественное значение, если речь идет о кандидате на политическую должность. Поэтому необходимы дополнительные критерии помимо классификации самих фактов и деяний как относящихся к публичной или частной сфере. Публично написать о застенчивом и склонном к уединению человеке, что он страдает от дефектов речи и не в ладах с орфографией, – необоснованное (если не сказать – возмутительное) нарушение его прав. Предание гласности и обсуждение тех же черт у кандидата в члены Конгресса нельзя считать выходящими за пределы обоснованности.
Главная цель – защита приватности частной жизни. Если жизнь человека (в той или иной степени и в связи с теми или иными обстоятельствами) перестала быть частной до появления публикации, то в той же мере должна быть отозвана и защита.(43) Таким образом, поскольку обоснованность публикации одних и тех же фактов может полностью зависеть от того, о ком именно публикуются эти факты, невозможно использовать какую-то постоянную юридическую формулу для запрещения необоснованных публикаций. Любое принятое правило, устанавливающее ответственность за подобные правонарушения, должно быть достаточно гибким, чтобы учитывать различные обстоятельства каждого конкретного дела. Это требование, которое, к сожалению, не только затрудняет применение подобной доктрины, но и вносит неопределенность в ее действие и может легко ее застопорить. На практике можно добиться защиты лишь от более или менее серьезных нарушений правил приличий. Возможно, не стоит даже пытаться запрещать абсолютно все, что не в ладах с утонченным вкусом и обостренным чувством уважения к частной жизни.
В целом, следует запрещать публикацию всего, что относится к частной жизни, привычкам, действиям и отношениям индивида, но при этом не имеет а) законного касательства к публичной должности, на которую это лицо претендует либо выдвинуто, и б) не имеет законного отношения к действиям, которые это лицо осуществило в качестве публичного деятеля. Приведенное определение не претендует на исчерпывающую полноту или точность. Невозможно определить то, что, в конечном счете, должно стать предметом индивидуальных оценок и мнений в ходе разбирательства большого числа конкретных дел. Однако это попытка в самом общем виде очертить категорию затрагиваемых вопросов. Есть вещи, которые все без исключения люди вправе оберегать от любопытства публики, будь то в общественной или частной жизни. В то же время другие вещи являются частными лишь постольку, поскольку соответствующие лица не занимают положения, которое превращает их действия в законный объект общественного внимания.(44)
Второе. Право на приватность не препятствует сообщению любой информации (даже частного характера), если публикация происходит при обстоятельствах, которые по закону о клевете придают сообщению иммунитет. Согласно этому правилу, право на приватность не нарушается публикацией в суде, законодательных органах либо комитетах таких органов, в мунициальных собраниях либо комитетах таких собраниях, а также (за редким исключением) в любом ином муниципальном или приходском общественном органе (например, в крупных добровольных ассоциациях), образованных практически для любых целей, связанных с благотворительностью, бизнесом или иными общими интересами. Освещение заседания какого-либо из перечисленных органов также в определенной мере подпадают под аналогичный иммунитет.(45) Не подлежит запрету любая публикация, если она сделано лицом при исполнении служебного или частного долга (как правового, так и морального), либо при ведении собственных дел, если речь идет о собственном интересе человека.(46)
Третье. Закон, скорее всего, не предоставит возмещение за нарушения приватности посредством устной публикации, если при этом не был нанесен реальный ущерб. Публикацию частной информации разделяют на устную и письменную по тем же причинам, что и в законе о диффамации. За устную клевету полагается более ограниченная ответственность по сравнению с клеветой письменной или через печать.(47) Ущерб от подобных устных сообщений обычно бывает невелик, и закон может и вовсе пренебречь им в интересах свободы слова.(49)
Четвертое. Право на приватность прекращает действовать после публикации фактов самим лицом или с его согласия.
Это лишь одно из применений правила, известного по закону о защите литературной и художественной собственности. Практика рассмотренных в рамках этого закона дел также установила понятие того, что считается публикацией. В этой связи важно отметить, что частное сообщение или распространение информации с ограниченной целью не является публикацией с точки зрения закона.(48)
Пятое. Истинность опубликованной информации не может служить оправданием. Совершенно очевидно, что для этой области права не должно иметь никакого значения, является ли опубликованная информация правдивой или лживой. Основанием для иска о компенсации или судебном запрете служит не вред, причиненный репутации, а нарушение права на приватность. В первом случае достаточные гарантии предоставляет закон о клевете. Во втором подразумевается право не просто запрещать неверное описание частной жизни, но и не допускать ее изображения вообще.(50)
Шестое. Отсутствие “злого умысла” со стороны публикатора не является оправданием.
Злой умысел не является составной частью нарушения приватности, так же, как и в обычном случае нарушения права собственности. Не требуется доказывать присутствие подобного злого умысла и в исках о клевете по нормам общего права. Исключение составляют случаи опровержения некоторых доводов защиты, например, о том что обстоятельства придали сообщению иммунитет, или (по законам некоторых штатов) что сообщение – предмет иска – соответствует действительности. Нарушение приватности считается нанесшим одинаковый вред, независимо от того, были ли сами по себе мотивы такого нарушения преступными или нет. Ущерб репутации и, до определенной степени, намерение спровоцировать нарушение общественного порядка в равной мере признаются последствиями диффамации независимо от мотивов, приведших к публикации. С точки зрения нанесения вреда человеку это правило одинаково для всего деликтного права. Оно заключается в том, что лицо считается ответственным за свои умышленные действия, даже если эти действия были совершены без злого умысла. А с точки зрения нанесения вреда обществу, этот принцип одинаков для большой категории статутного права.
Возмещение ущерба за нарушение права на приватность аналогично применению норм закона о диффамации, а также закона о литературной и художественной собственности:
1. Гражданский иск о компенсации нанесенного ущерба.(51) Даже при отсутствии реальных убытков, определяемых особыми обстоятельствами дела, может быть разрешена существенная компенсация за моральный вред, такая же, как в иске о клевете.
2. Судебный запрет, возможно, в крайне ограниченной категории дел.(52) Вне всякого сомнения, было бы желательно, чтобы приватность человека получила дополнительную защиту в уголовном праве. Однако для этого потребовалось бы принятие соответствующего законодательства.(53) Возможно, будет правильно сузить рамки уголовной ответственности за подобные публикации. Вне всякого сомнения, степень заинтересованности общества в недопущении подобных нарушений приватности такова, что введение уголовной ответственности будет оправданно. Тем не менее, защита общества должна обеспечиваться в основном благодаря признанию прав личности. Каждый человек отвечает только за свои действия или бездействие. Если человек мирится с тем, что он осуждает, и при этом обладает достаточным орудием для своей защиты, то на этом человеке лежит ответственность за возможные последствия. Если он оказывает сопротивление, то общественное мнение придет ему на помощь. Так есть ли у человека это орудие? Считается, что общее право дает ему такое орудие, выкованное в горниле веков и за долгие столетия точно подогнанное по руке. Общее право всегда признавало дом человека его крепостью, зачастую неприступной даже для должностных лиц, призванных ее охранять. Закроют ли суды парадный вход для конституционной власти и одновременно распахнут черный ход для праздного или назойливого любопытства?

 


Записаться на тренинг ТРИЗ по развитию творческого, сильного мышления от Мастера ТРИЗ Ю.Саламатова >>>

Новости RSSНовости в формате RSS

Статьи RSSСтатьи в формате RSS

Рейтинг – 664 голосов


Главная » Это интересно » ТРИЗ в виртуальном мире медиатехнологий » ПРАВО НА ПРИВАТНОСТЬ
© Институт Инновационного Проектирования, 1989-2015, 660018, г. Красноярск,
ул. Д.Бедного, 11-10, e-mail
ysal@triz-guide.com, info@triz-guide.com
 
 

 

Хочешь найти работу? Jooble